Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"
Автор книги: Шайлин Ганди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)
После
Дарлин распахивает входную дверь и на секунду застывает. Её снежно-белые брови ползут вверх, пока она разглядывает свёрток у меня на руках.
– Здравствуйте. – Я перехватываю собаку поудобнее, за что получаю жалобный скулёж. – Простите, что беспокою вас в воскресенье, но ей нужна помощь, а я не знала, куда ещё обратиться.
Дарлин поправляет очки и жестом приглашает меня внутрь.
– Беспокоишь? Нет-нет, ты просто меня удивила. Проходи, давай посмотрим, что у нас тут.
В гостиной я осторожно укладываю собаку, прекрасно понимая, что любое неосторожное движение может загнать осколок кости ещё глубже. Её бока тяжело поднимаются и опускаются, но, по крайней мере, небесно-голубой ковёр даёт ей неплохую подушку.
– Я нашла её под своей террасой, – говорю я.
Дарлин опускается рядом со мной, удивительно гибкая, несмотря на свои восемьдесят девять. Она часто говорит, что преподавание аэробики сохраняет ей молодость, и я склонна ей верить.
– Ты что-нибудь видела снаружи? – спрашивает она. – Может, другую собаку, которая могла на неё напасть? Медведя?
– Нет, ничего.
Дарлин сжимает собаке лапы, прощупывает живот, раздвигает пасть и прищуривается, заглядывая внутрь.
Комок подступает к горлу.
– Всё плохо?
Теперь, когда наш безумный рывок через весь город закончился, я осознаю, что это бедное старое животное первое существо, с которым я разговаривала за целую неделю. Пусть она лишь отдалённо напоминает Пенни, я бы всё равно свернула горы ради неё.
Ради всего, что позволяет показать смерти огромный средний палец.
– Хм. Не похоже. – Дарлин тянется между зубами собаки и вытаскивает зазубренную палку. Один её конец испачкан кровью, но как только палка оказывается снаружи, собака переворачивается на живот, высунув язык, словно флаг.
Я с шумом выдыхаю.
Чёрт. Почему я сама до этого не додумалась?
Дарлин поднимается на ноги, боже, мне и правда стоит начать заниматься аэробикой, и идёт на кухню, которая на самом деле является продолжением гостиной, отделённой лишь столешницей и несколькими потертыми деревянными табуретами. Она возвращается с коробкой жевательных лакомств и даёт собаке сразу три, совершенно не заботясь о последовавшем фонтане слюней.
– С ней всё будет хорошо. – Она внимательно смотрит на меня. – А ты как? Я не видела тебя уже несколько месяцев. Нам не хватает тебя в приюте.
Я вытираю ладони о свои затасканные пижамные штаны и избегаю её пристального взгляда.
– Да, простите. Просто… не было сил.
Её губы сжимаются в тонкую линию.
– Это понятно. Но… стобой всё в порядке? Я видела твою маму в прошлом месяце, и она сказала, что ей едва удаётся до тебя дозвониться. Она даже не была уверена, ешь ли ты ту еду, которую она тебе оставляет.
Я вздрагиваю. Мамины старания не пропали даром: я припрятала каждую запеканку, появившуюся на моём пороге, и теперь уже заполняю морозильник в гараже. А вот с телефонными звонками она, пожалуй, преувеличивает. Мы с мамой разговаривали десятки раз после смерти Майкла, когда мне казалось, будто сердце провалилось через дыру в животе. Я отчаянно хотела, чтобы кто-то, знающий горе, остановил это кровотечение. Я часами висела на телефоне, надеясь, что мама поделится тайнами, известными лишь тем, кто пережил немыслимое и всё-таки продолжил жить.
Но оказалось, что никакого секрета нет, есть лишь товарищи по несчастью, объединённые утратой. И со временем я просто… устала. Устала биться о неизменное. Устала плакать так, что слова едва вырывались наружу. Так что да, возможно, пару раз я не открыла дверь, когда звонили, и, может быть, дала нескольким звонкам уйти на автоответчик. Но потом наступил август, и наше общение естественным образом поредело – как это всегда бывает в месяц моего дня рождения.
Дарлин вздыхает.
– Ну, в следующий раз, когда я её увижу, скажу, что ты заходила, немного её успокою. А раз уж ты здесь, почему бы не выпить пива?
Она помогает мне подняться с пола и усаживает на один из табуретов у стойки. Я бросаю взгляд на настенные часы.
– Сейчас десять утра. Ты правда предлагаешь мне алкоголь в такое время?
– В следующем месяце мне будет девяносто. Я могу делать всё, что захочу.
Это вырывает у меня смешок. Дарлин замечает, как дрожат мои руки, и я прячу их на коленях.
Она роется в холодильнике, пока собака с аппетитом жует, затем открывает бутылку и ставит её передо мной.
– Должна признаться, я надеялась, что тебе уже станет легче.
Я делаю вялый глоток. Холодное пиво тяжело оседает в желудке.
– А кому-нибудь вообще становится легче после смерти мужа?
Вопрос честный, и Дарлин взвешивает ответ.
– Лично я не знаю. Просто… в тот год, когда умерла Марго Фонтено, и твои родители увезли тебя на лето… ты вернулась другой. Я понимаю, что с той бедной девочкой случилось не то же самое, но я надеялась, что ты снова найдёшь какой-то похожий путь к исцелению.
Я кручу бутылку на месте. Это правда, та поездка помогла. Неимоверно. Первые месяцы после смерти Марго я провела, свернувшись в постели с задернутыми шторами, почти не двигаясь. В конце концов, мама настояла на отпуске и собрала машину, чтобы мы поехали в наш летний домик неподалёку от Скайкомиша.
И её интуиция оказалась верной. Магия леса рассеяла тёмный туман утраты. Тёплый, лимонный солнечный свет на коже, густой запах деревьев… Природа словно зашила меня заново, вернула связь с миром. Мать-природа приняла меня в объятия и снова вдохнула в меня жизнь.
Я, впрочем, не говорю этого Дарлин. В этом опыте есть что-то глубоко личное, возможно, потому что единственный раз, когда я попыталась объяснить это Майклу, я звучала нелепо. После смерти нашей собаки Пенни я заговорила о том, чтобы снова поехать в домик в Скайкомише. Я хотела проверить, сможет ли целительная сила леса утешить меня так же, как в подростковом возрасте.
Он нахмурился и сказал, что у нас и так отличный лес прямо за домом.
Нельзя просто сбежать в лес и притвориться, что реальной жизни не существует, Мина. То есть можно, конечно, но реальность всё равно будет ждать, когда ты вернёшься. Рано или поздно тебе придётся научиться справляться с ней здесь.
Я ковыряю этикетку на бутылке. Он, конечно, был прав. Именно поэтому я добросовестно оплакивала его здесь, в Сигроуве, в том самом доме, где мы любили друг друга. Я изо всех сил старалась почтить его память так, как он бы хотел.
– Это хорошая идея, – тихо говорю я, не находя ничего лучшего. – Я подумаю об этом.
Дарлин кивает, но по сжатым губам я понимаю, что ложь от неё не ускользнула.
– Думаю, большего я и не вправе просить. А теперь давай решим, что делать с твоей подружкой.
Я поворачиваюсь на табурете, благодарная за смену темы. Собака смотрит на нас с надеждой. Думаю, при возможности она бы съела всю коробку лакомств.
– На ней нет ошейника, но завтра в приюте я могу проверить, есть ли у неё чип, – говорит Дарлин, обходя стойку. – Если чипа не окажется, ты бы согласилась взять её на передержку, пока мы ищем ей новый дом?
Я замираю.
– Я?
– А почему бы и нет?
Мы с собакой встречаемся взглядами, и в животе разливается тепло. Может, именноэтого мне и не хватает. Не бегства в лес, а компании. Идея не хуже любой другой.
– Почему бы и нет?
– Отлично. Я дам тебе знать, что выясню.
Мы болтаем о пустяках, пока я допиваю пиво. Перед уходом я опускаюсь на ковёр, чтобы прижаться к собаке.
– Я рада, что с тобой всё хорошо, – шепчу я в её шерсть. Она ужасно пахнет, но грудь наполняется теплом от мысли, что я буду делить с ней свою пустую кровать.
Не то чтобы какое-либо животное могло заменить мужа. Ни одна собака не сотрёт воспоминания о том, как волосы Майкла блестели в утреннем свете, или о длинном, медленном вдохе, который всегда предшествовал его пробуждению. Ни один питомец не заменит тех тихих, драгоценных мгновений, когда мы молча лежали, переплетя ноги, прежде чем дневные заботы неизбежно разводили нас в разные стороны.
Но даже собачья компания лучше, чем удушающая тьма, которая теперь каждую ночь накрывает меня, её тишина не нежная, а издевательская. Мне до смерти надоело лежать одной в постели, снова и снова прокручивая в голове последний миг, когда я была женой Майкла.
Я прочищаю горло, напоследок глажу собаку и иду к двери.
Глаза Дарлин сияют, когда она обнимает меня.
– Прости за то, что было раньше. Надеюсь, ты не в обиде на старуху за то, что она переживает за подругу.
Я обнимаю её в ответ.
– Тут нечего прощать. И я правда ценю вашу заботу. Просто… жаль, что я пока не совсем в себе.
Она кивает и отпускает меня.
– Если тебе что-нибудь понадобится, просто скажи.
– Спасибо, – тихо отвечаю я.
Дело в том, что я быпопросила, если бы только знала о чём. Но сейчас я не понимаю, что мне нужно.
И всё же, выходя на коврик у двери, я оглядываюсь назад – мой взгляд цепляется за собаку и держится на ней до тех пор, пока дверь Дарлин не закрывается.
До
Мой двоюродный брат Патрик открывает дверь в банном халате.
По крайней мере, ядумаю, что это мой двоюродный брат, но выглядит он совсем не так, как я ожидала. Жидкие каштановые волосы ниже ушей, а между зубами торчит зубочистка. Маленькие тёмные глаза, как семечки арбуза, скользят по мне так, что мне хочется надеть пальто. Хотя сейчас июнь.
А ещё больше хочется, чтобы я ошиблась дверью.
– Мина Саттон?
Все мои надежды на то, что я ошиблась дверью, испаряются.
– Эм… да. Привет. Ты Патрик? Мы говорили по телефону о...
– Не-а, я Рэндалл, друг Патрика. Он сказал, что ты сегодня придёшь, вот я и решил тебя встретить. Он разрешил мне тут немного перекантоваться.
У меня неприятно покалывает в затылке.
– Правда? Он ничего не говорил о том, что в доме будет кто-то ещё.
– Да, всё получилось в последний момент. Меня выселили из квартиры, нужно было срочно найти, где пожить. Но не переживай, мешать тебе не буду.
Я делаю шаг назад. Улыбка Рэндалла говорит об обратном, ему бы как раз очень хотелось мне помешать.
– Проходи, – говорит он.
Я заглядываю мимо него в дом Розали, колеблясь.
И то, что я вижу, заставляет меня широко раскрыть глаза. Горы хлама возвышаются на каждой свободной поверхности, будто оживший эпизод «Собирателей». И чёрт возьми, Кейт была права – тут пахнет кошками. Такими, которых никогда не выпускают на улицу.
У меня холодеет в животе. Что это вообще такое? Я соглашалась распродать имущество, а не разбирать годы накопленного барахла.
Рэндалл перекатывает зубочистку между коренными зубами и ухмыляется.
– Пат оставил на кухне мешки для мусора. Надо сказать, работы у тебя тут непочатый край.
Я сглатываю. Господи. Это совсем не то, что я представляла. Ни Рэндалл, ни дом – вообще ничего.
– Думаю, произошла ошибка, – мой голос становится тонким, как нитка. – Я соглашалась на распродажу имущества, а не на сортировку мусора.
Рэндалл пожимает плечами. – А в чём разница?
Я снова заглядываю внутрь. В углу комнаты куча выброшенных крышек от бутылок осыпается на ковёр. На сломанном журнальном столике аквариум, зажатый между башнями газет, доверху заполнен разбитыми ракушками.
– Патрику нужна бригада уборщиков, а не я. Передай ему, что мне жаль, но это совсем не то, на что я соглашалась.
Я разворачиваюсь, молясь, чтобы Майкл ещё не уехал.
– Эй, ты куда? – пухлая рука Рэндалла сжимает меня за предплечье. – Ты не можешь просто уйти.
– Ещё как могу! – взвизгиваю я. – Отпусти меня!
Я пытаюсь вырваться, но я маленькая, а онсовсем нет.
– Нет, – в его голосе появляется отчаяние. – Пат решит, что я тебя спугнул, выгонит меня, и куда мне тогда идти?
– Не знаю. Может, тебе самому стоит взяться за эту работу.
По мышцам пробегает электричество, но сколько бы сил я ни вкладывала в попытку вырваться, хватка Рэндалла только крепнет.
– Да ладно, – ноет он. – Ты что, думаешь, я хочу разбирать весь этот хлам?
Паника нарастает. Я дёргаюсь сильнее, и в голове только одна мысль: Кейт была права, просто заподозрила не того человека, а тот, с кем мне стоило остаться в машине, уже, наверное...
Здесь.
В нос ударяет запах дождя. Майкл появляется будто из ниоткуда и резко дёргает меня к себе, освобождая. Он оттаскивает меня назад и встаёт между мной и домом так, словно собирается прикрыть меня от пули.
– Какого чёрта? – рычит он. – Она сказала отпустить её так громко, что я услышал из машины. Ты что творишь?
Рэндалл вскидывает руки.
– Эй, чувак, спокойно. Это твоя девушка? Я ничего такого не имел в виду, если что.
Майкл оскаливается. – То естьесли бы не это, ты бы что-то имел в виду?
Рэндалл замирает, растерянный.
– Эм… нет?
Рычание Майкла только усиливается, глаза вспыхивают, как угли. За последние три часа ничто не говорило о том, что в нём есть такая злость, но почему-то она меня совсем не пугает. Наоборот, я чувствую себя в безопасности.
Рэндалл выходит на крыльцо.
– Слушай, чувак, она же должна...
Майкл тычет в него пальцем.
– Если ты ещё раз к ней подойдёшь, я сделаю так, что эта зубочистка станет постоянной частью твоего лица.
Рэндалл отшатывается, явно не зная, что сказать.
Майкл стоит, тяжело дыша. Я подхожу и обхватываю его запястье. Его кулаки сжаты, мышцы на предплечьях выступают, как канаты.
– Пойдём, – говорю я. – Он того не стоит.
Он оборачивается ко мне, прядь волос падает ему на глаз. Моё сердце замирает. Чёрт, какой же он высокий.
Просто раньше я не стояла рядом с ним вот так. Так близко.
– Ты здесь не останешься, – глухо говорит он.
– Нет. Точно нет.
– Эй, – встревает Рэндалл. – А что мне сказать...
Майкл снова указывает на него.
– Мне всё равно. Просто уйди, чувак. Это не наша проблема.
Я не оглядываюсь, чтобы увидеть реакцию Рэндалла, но слышу, как захлопывается дверь, когда Майкл ведёт меня обратно к машине.
Мне бы выдохнуть с облегчением, но он останавливает меня у «Ауди» и смотрит так пристально, что я забываю, как дышать. Если раньше я называла его притягательным, то сейчас он становится чем-то совсем другим. Румянец от солнца на моих щеках и гул газонокосилки за квартал исчезают. Есть только я и он, этот незнакомец, который совсем не ощущается чужим, который без колебаний пришёл мне на помощь.
– Ты в порядке? – спрашивает он.
– Да. – Странно, но рядом с ним это правда. – Аты?
– Ну, я только что сказал мужику у его же дома, чтобы он отвалил от меня. – Он перекатывает плечи, будто пытаясь стряхнуть злость. – Для меня это ново. Отзывы пока противоречивые.
Я улыбаюсь уголком губ.
– Ты ещё сказал, что превратишь зубочистку в постоянную часть его лица. Если честно, я вообще не понимаю, что это значит.
– Я тоже. Но он выглядел так, будто сейчас обмочится, так что считаю это победой.
Я хихикаю. Звук выходит странный, тонкий, и я думаю – может, это нервы? Если да, то почему мне так спокойно?
Майкл бросает напряжённый взгляд на дом.
– Что это вообще за место? Ты говорила, что у тебя тут родственники, но когда тот парень схватил тебя, ты выглядела… напуганной. Ты ведь правда не его родственница?
– Нет. Моя двоюродная тётя умерла пару месяцев назад, и её внук нанял меня, чтобы я устроила аукцион её имущества. Только Патрик не сказал, что дом в таком состоянии. И что его друг будет жить со мной. Я должна былапровести тут месяц и заработать на билет. Но теперь… – Я запинаюсь, не находя слов.
– Ты про билет в Грецию? – уточняет он.
– Да. – Моё дыхание сбивается, когда мечта, к которой я была так близка, отдаляется. – У меня хватает денег, чтобы пожить в Афинах, но не хватает, чтобы туда добраться. И… Боже. Я понятия не имею, что теперь делать. Разве что написать Патрику и сказать, что эта работа мне не подходит.
Брови Майкла сходятся.
– Ну, тебе ведь нужен только билет, верно? – Он вытаскивает телефон из заднего кармана и начинает быстро печатать.
– Да, но… Что ты делаешь?
– Бронирую тебе рейс. Есть вылет из Си-Тэка сегодня в 23:11 с пересадкой в Хитроу. Подойдёт?
Мне кажется, что я сошла с ума. Илион.
– Что? Нет. Ты не можешь. Ты не можешь просто… купить мне билет.
– Почему?
– Ты меня даже не знаешь.
– Ещё как знаю. – Его пальцы замирают. Когда он поднимает глаза, в них вспыхивает что-то яростное. – И, кроме того, я не оставлю тебя здесь с этим парнем. И не позволю тебе попасть в ещё одну такую же ситуацию с каким-нибудь другим придурком.
– Убери телефон.
– Почему?
– Потому что… – Я судорожно ищу объяснение. – Я должназаработать. Грецию, всю эту поездку… Если я не добьюсь этого собственными силами, всё потеряет смысл.
Его челюсть напрягается, но в глазах вспыхивает уважение.
– Ну надо же. – Он убирает телефон. – Тогда какие у нас варианты?
Это «у нас» выбивает меня из колеи. Вся эта безумная, невероятная ситуация выбивает меня из колеи. За несколько часов этот человек заставил меня пересмотреть всю мою жизнь, и теперь я просто смотрю на него, пока он ждёт ответа.
– Я не понимаю, – говорю я.
– Что?
– Тебя. Я тебя не понимаю. Я едва знаю тебя, а ты возишь меня в поездки, спасаешь от агрессивных типов и пытаешься купить мне билет за границу. Всё, что говорили Сара и Брук, оказывается полной противоположностью правде.
Его глаза вспыхивают.
– Сара? И Брук? Откуда ты вообще их знаешь?
– Я не знаю их. Мы просто на секунду пересеклись. В доме у моря, когда я искала тебя.
– Хм. – Он несколько раз моргает. – Удивлён, что ты вообще дошла до парковки, если они первыми до тебя добрались. Что они сказали?
Я прикусываю губу.
– Что ты вёл себя странно последний месяц. Избегал всех.
Его взгляд уходит в сторону. – Ага. Ну, это чистая правда.
Когда он не продолжает, мне хочется спросить подробнее, но после того, чем он поделился в машине, это кажется почти… нечестным.
– Что ещё? – спрашивает он.
– Эм… что ты засранец.
– О. – Он медленно кивает. – Ну, и тут они тоже не ошиблись.
Я выдыхаю и делаю шаг ближе. Не знаю почему, кроме того, что он каким-то образом удерживает меня на месте.
– Но со мной ты был полной противоположностью засранца.
– Стобой. – Он обхватывает ладонью мой локоть и тянет, мягко, почти нерешительно. – Но ты другая.
Я пытаюсь придерживаться логики, но чувствую, как внутри меня что-то меняется.
– Как ты можешь так говорить? Ты знаешь меня всего один день.
– Это было бы очевидно любому, у кого есть мозги. – Он резко выдыхает. – Я только что пытался купить тебе авиабилет за две тысячи двести долларов, а тыне позволила. Даже если забыть обо всей поездке в машине до этого, одно это уже говорит само за себя.
Мои губы приоткрываются на долгом вдохе. Боже, он так близко. И такой высокий. И его запах кружит мне голову. Его пальцы скользят по моему локтю, и внутри меня всё становится одновременно мягким и наэлектризованным. В центре тела нарастает гул, будто я стою под высоковольтными проводами, и ток просачивается мне под кожу.
– Ты спрашивал, почему я никогда не покидала страну, – говорю я. – И почему моя мама такая опекающая.
Он замирает. – Спрашивал.
Правда поднимается сама. В этот раз это легко. Самое лёгкое, что я когда-либо делала.
– Потому что мой брат умер. В день, когда я родилась. В Ирландии.
Дыхание Майкла обрывается.
– Что?
– Да. Моя мама была на седьмом месяце беременности. Моему брату, Джасперу, было два года. Они с папой повезли его в Европу, решив, что это будет их последнее большое путешествие перед моим рождением. Но Джаспер заболел. Сначала просто температура и рвота – родители решили, что это пищевое отравление. Потом ему стало хуже. Они всё-таки повезли его в клинику, но врач сказал, что это желудочный вирус, и отправил их домой. Только Джасперу становилось всё хуже, и когда все поняли, что дело серьёзнее, у него уже разорвался аппендикс. Его срочно доставили в больницу, но… было слишком поздно.
Взгляд Майкла впивается в меня.
Я тяжело сглатываю.
– Кажется, такое редко бывает у таких маленьких детей, но мама уверена, что если бы мы были дома, врачи сразу бы всё заметили. Конечно, невозможно знать наверняка. Но кто знает. Может, она и права.
Большой палец Майкла мягко описывает круг на моём локте, поддерживая.
– Родители почти никогда не говорят о том, что было дальше, но, думаю, мама была в шоке, потому что я родилась позже в ту же ночь. В той же больнице, где умер Джаспер. Врачи говорят, что это одна из причин, почему я такая маленькая – я родилась на девять недель раньше срока. Провела два месяца в реанимации для новорождённых, прежде чем родители смогли забрать меня домой. И с тех пор…
Его губы сжимаются.
– Они боятся уезжать из страны? Боятся отпускатьтебя?
– Да. – Я моргаю, прогоняя слёзы. Не помню, чтобы когда-нибудь говорила об этом так открыто. – Долгое время я думала, что они со временем справятся, но в десятом классе одна из моих лучших подруг поехала по обмену в Коста-Рику и не вернулась. Она каталась на зиплайне в джунглях и неправильно пристегнула страховку. Она упала.
Он медленно, с ужасом моргает.
– Для моих родителей это стало абсолютным доказательством. Их страх ожил. И поэтому я никуда не ездила. Я просто прожила свою жизнь… Прожила её…
Уголки его губ опускаются.
– Скованная чужими страхами?
Что-то сжимается у меня в груди. – Да. Именно так. Точно так.
– Значит, в душе ты кочевница. Но по необходимости – неподвижная.
Я не могу удержаться, мне нужно прикоснуться к нему. Будто что-то тянет меня, приказывает положить ладонь ему на грудь. Глухие удары его сердца под моими пальцами ощущаются как возвращение в дом, в котором я никогда раньше не была.
Это странное чувство, какая-то магия, которую я видела в кино, но никогда не думала, что она бывает на самом деле. Люди не чувствуют такого притяжения к совершенно незнакомым.
Ноя чувствую. И оно берёт меня за руку, тянет туда, где опасно, роскошно и прекрасно. Глядя в эту бирюзовую глубину, я решаю, что нырну в этот океан с головой, если Майкл позволит. По крайней мере, пока не придумаю, как добраться до Греции.
– Спасибо, – говорит он. – За то, что доверилась мне.
Я киваю, поражаясь, насколько этот ответ лучше того, что дала ему я.
Его пальцы скользят к моей щеке.
– Я хочу отвезти тебя кое-куда. Прямо сейчас. Ты позволишь?
Сомнение даже не шевелится. – Куда угодно. Хоть на грёбаную Луну.
Его прикосновение задерживается, а тишина говорит больше любых слов. Когда мы, наконец, заключаем какой-то немой договор взглядами, Майкл снова закидывает мою сумку в «Ауди». Мы садимся в машину, возвращаясь в прохладную, безопасную тишину кондиционера.
– Ты точно не хочешь тот билет? – говорит он. – Потому что сегодня в одиннадцать одиннадцать твоя жизнь может полностью измениться.
Забавно. Почти всё, что я когда-либо делала, было окрашено сомнением, но сейчас оно стихло. Заснуло, пока я раскрывала свои тайны.
– Надеюсь, изменится. Просто я не уверена, что для этого мне обязательно нужно садиться в самолёт.
К моему изумлению, его щёки слегка розовеют.
Вот это да. Он краснеет. Я заставила Адониса покраснеть.
– Ладно, тогда. – Он прочищает горло. – Это займёт время, так что мы можем вернуться поздно. Но завтра разберёмся, что с тобой делать дальше.
– Завтра? – Я тихо смеюсь, и по венам разливается новое, тёплое чувство. – Ты разве не слышал? Такого не существует.
– Господи. Ты же маленькая ведьма. – Он вставляет ключ в зажигание. – Ты правда разобьёшь мне сердце, да?
Я улыбаюсь, пока он выезжает обратно на шоссе. Без сомнений, это был самый странный день в моей жизни, но мне хочется ещё. Хочется выпить каждую минуту до дна, с головой броситься в жизнь и посмотреть, куда она меня приведёт.
Свобода этого чувства опьяняет.
– Думаю, мы узнаем, – говорю я. – Правда?
