Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"

Автор книги: Шайлин Ганди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

После

В первые недели после моего возвращения, Кейт изо всех сил старается поддержать меня после истории с Грейсоном так же, как сразу после смерти Майкла. Она приносит попкорн в карамели и устраивает со мной марафоны сериалов на Netflix. По очереди с моей мамой они каждую неделю оставляют ужин у меня на пороге – это невероятно трогательно, но, если честно, сейчас мне не нужен уход. С каждым днём моя уверенность лишь крепнет: то, что произошло с Грейсоном в домике, изменило меня. А может, помогло мне изменить саму себя.

Возможно, это вообще не разные вещи.

Каждый вечер я зажигаю фонарь. Он освещает место внутри меня, не просто признающее, что он был прав. Оно верит ему. Ради меня самой.

Я сильная. А значит, однажды я смогу думать о нём и о Майкле, не растворяясь в боли и сомнениях.

Однажды я открою эту чёртову дверь кабинета.

Я снова начинаю ходить в походы.

Достаю всё снаряжение из кладовки и заново знакомлюсь с тропами, пересекающими горы вокруг Сигроув. В лесу лето медленно сдаёт позиции осени. Я впитываю сентябрьское солнце и наблюдаю, как белки прячут жёлуди на зиму.

Я упиваюсь красотой леса, и пусть это не тот самый домик, «лесные купания» оказываются почти столь же исцеляющими, как и тогда, когда мне было пятнадцать.

Однажды вечером в конце сентября, всего через несколько минут после того, как я отправляю медицинскую статью, возвращается старый, тревожный вопрос.

В какой момент я перестала быть женой?

Сначала он всплывает из подсознания осторожно, почти робко. Но я тянусь к нему и хватаю. Рассматриваю со всех сторон.

И тут же понимаю: это вообще не тот вопрос. Потому что я никогда не принадлежала Майклу так, как принадлежала Грейсону. Конечно, я не получила какого-то космического сигнала от Вселенной в момент его смерти. Я больше не уверена, что то, чем я тогда занималась, вообще имеет значение.

Нет. Когда я перебираю годы, оказывается, что событие, вокруг которого повернулась моя жизнь, вовсе не прошло незамеченным. Я провела его у окон квартиры Майкла в Сиэтле, в отчаянии набирая номер, задыхаясь от ужаса настолько, что не смогла бы проглотить и рисовое зёрнышко.

Потому что я знала. Каким-то образом, каким-то чувством яощутила, как Грейсон ушёл из моей жизни.

Я откидываюсь в кресле, и это знание выедает пустоту в животе. Всё изменилось для меня не в ванной, а у залитого дождём окна в Сиэтле, и следующие четырнадцать лет я жила под осадой тоски, которую не могла понять.

А значит, возможно, я никогда и не переставала быть женой.

Возможно, я ею никогда по-настоящему и не была. По крайней мере не так, как думала.

В начале октября моя статья дляTravelique выходит в печать, а затем становится вирусной. Две недели спустя мне звонит Шивон Монро и спрашивает, могу ли я прилететь в Сиэтл, чтобы обсудить «дальнейшее направление» моей карьеры. Она едва успевает закончить вопрос, как «да» вырывается у меня само собой.

Я еду в Сиэтл и параллельно паркуюсь у здания редакцииTravelique. Не могу не отметить, что мы с Грейсоном когда-то жили всего в пяти кварталах отсюда.

С Майклом тоже. Гораздо дольше. Но именно тот месяц с Грейсоном вырезает для себя место в моих мыслях – и, к моему удивлению, я это позволяю.

Внутри нажимаю кнопку лифта на шестнадцатый этаж и выхожу в стильное офисное пространство в серо-бежевых тонах, подчёркивающих потрясающие фотографии и перепечатки статей на стенах.

В самом центре, за стойкой ресепшена, висит фотография, которую Грейсон сделал в Миллбруке. Та самая, от которой у меня остановилось сердце в его гостиничном номере. Та самая, что вышла вместе с моей статьёй и за первую неделю собрала больше просмотров, чем любой другой материал в истории сайта.

– Мина Дрейк? – спрашивает парень за стойкой. Ему едва за двадцать, а радужные окрашенные волосы вызывают у меня желание попросить контакты его стилиста.

– Да, – отвечаю я. – У меня встреча с Шивон в час.

– Конечно. Прошу за мной.

Он протягивает мне бутылку воды и ведёт в угловой кабинет. Стройная темнокожая женщина в серо-белом платье с геометрическим узором поднимается и протягивает руку через стол.

– Очень приятно познакомиться с вами лично, Мина.

Она приглашает меня сесть и откидывается назад, сложив пальцы домиком.

Я отвечаю улыбкой, затем борюсь с желанием пригладить волосы и одёрнуть белую блузку с драпировкой. Шивон потрясающе красива – полные губы, скулы, о которых пишут стихи. Волосы коротко подстрижены, почти под ноль, и это лишь подчёркивает её красоту.

– Взаимно, – говорю я. – Спасибо за приглашение. У вас тут потрясающе.

Несколько мгновений она изучает меня, и её интерес явно выходит за рамки профессионального. Я ловлю себя на мысли, не были ли они с Грейсоном когда-то…

Фу. Я откручиваю крышку бутылки и делаю глоток. Ревность никому не идёт.

– Как вы знаете, ваша статья попала точно в цель, – говорит она, словно приняв решение. – Признаюсь, мы рисковали, и, возможно, я бы не согласилась, если бы ваш… коллега не предложил сотрудничество. Но то, что вы написали, задело все нужные струны. Мы получили шквал откликов, и, судя по реакции читателей, им нужен иной подход к тревел-журналистике. Не просто куда ехать и что смотреть, азачем. Зачем мы странствуем? Что ищем? Может, дело больше в том, что мы ищем внутри себя?

Моя натянутая улыбка становится настоящей. Она понимает. Она прочитала и поняла.

– Думаю, – продолжает она, – вы именно тот человек, который способен исследовать эти вопросы.

У меня перехватывает дыхание. Она что, предлагает…?

– Я бы с радостью попробовала. У меня ещё много таких историй.

– Я рада, – её глаза искрятся. – Потому что мы хотим предложить вам постоянную позицию. Но в этот раз дальше и глубже. Начнём с Греции, если вы не против. Уже в следующем месяце.

Мир замирает. За её спиной чайки кружат между небоскрёбами, но мне кажется, они летят в замедленной съёмке.

– Греция?

Она внимательно следит за моей реакцией.

– Да. И, если честно, это не случайный выбор. Грейсон сказал, что именно это заставит вас согласиться.

У меня перехватывает горло. Время словно течёт вспять. Тёплые бирюзовые волны перекраивают песок под ногами, и где-то вдали замыкается круг. Я почти снова чувствую себя двадцатидвухлетней, глядящей миру в лицо. Только теперь…

– Я сяду в самолёт хоть завтра, если вы захотите, – говорю я. – И спасибо. Это… если честно, это то, о чём я мечтала с детства.

Уголки глаз Шивон морщатся.

– Грейсон сказал, что вы так ответите. Он также сказал, что фотосотрудничество должно быть разовым, потому что вы не захотите работать с ним дальше. Простите моё любопытство, но, учитывая это и общую фамилию, я должна спросить. Вы с ним...

– Нет, – выпаливаю я, потом задумываюсь. – И да. Что бы вы ни собирались спросить, ответ – и «нет», и «да».

Она постукивает ногтями по столу.

– Понимаю. И, как ни странно, у меня ощущение, чтодействительно понимаю.

Я ерзаю в кресле, осмелев.

– А если проститемоё любопытство… вы спрашиваете потому, что для вас это имеет личное значение?

Она смеётся – легко, музыкально.

– У меня просто слабость к нему. Мне всегда нравились люди с такой откровенностью. Честно говоря, я несколько разпыталась свести его с кем-нибудь, но теперь понимаю, почему это никогда не работало.

С улыбкой она переводит разговор дальше, спрашивая, есть ли у меня вопросы о работе.

Они есть. Десятки. Когда я выхожу из её кабинета, мы смеёмся, как старые подруги, а вернувшись к машине, я могу лишь глупо улыбаться.

Есть, конечно, и минус. Рассказать родителям. Точнее маме.

Но поскольку август и годовщина смерти моего брата благополучно остались позади, уступив место октябрю, у меня хватает смелости пригласить её в гости, вместо того чтобы позволять ей снова оставлять запеканку на пороге. К тому же она ещё не видела мой дом, а мне хочется показать ей перемены.

Она приезжает в дождливое воскресенье днём, когда я заканчиваю готовить поздний обед. Я встречаю её в прихожей, пока она стряхивает зонт.

– Привет, солнышко.

– Привет, мам. Давай, я возьму пальто.

Она хмурится, пока я убираю его в шкаф. – Ты выглядишь… иначе. С тобой всё в порядке?

– Конечно. Ты же знаешь, я всегда… – Я останавливаюсь. Возвращаюсь назад. – Вообще-то, знаешь, что? Сейчас всё довольно сложно. Правда в том, что многое произошло. То, о чём ты не знаешь. И я всё ещё пытаюсь понять, что это значит для меня.

Она прислоняет зонт к стене. Вода капает на плитку, но мне всё равно. Майклу было бы не всё равно.

– Ты хочешь об этом поговорить? – спрашивает она.

Я тепло улыбаюсь. – Вообще-то… да. Хочу.

Я рассказываю ей всё. Вся тоска и жажда, которые я закупоривала с детства, наконец, вырываются наружу, как река, прорвавшая плотину.

Я начинаю с детских мечтаний о других странах – о том, как они наполняли меня мощной смесью желания и страха, потому что я всегда боялась, что погоня за своими надеждами причинит боль ей. Признаюсь, как была раздавлена, когда она и папа в колледже зарубили мою идею учёбы по обмену, и как самые сокровенные, тайные уголки моего сердца всегда пульсировали мечтой стать тревел-журналисткой. Я рассказываю о своей неудавшейся попытке переехать в Грецию в двадцать два года и о том, почему я осталась – скорее из страха, чем по любой другой причине. И вот мы приходим к настоящему моменту, когда мой бывший деверь помог организовать предложение работы мечты, которое выпадает лишь раз в жизни.

– Такое чувство, будто вся моя жизнь замкнула круг, мама. И если в этот раз я не поеду, я никогда себе этого не прощу.

Она сидит молча, слёзы катятся по её лицу. Плакать она начала где-то на моменте, когда я рассказала, что осталась с Майклом вместо того, чтобы уехать в Афины, и с тех пор не останавливалась.

– Ох, милая, – говорит она дрожащим голосом. Она снова и снова крутит обручальное кольцо на пальце.

Я не совсем знаю, что делать, поэтому накрываю её руку своей через гладкий стол из сучковатой сосны. Мы уже доели салаты с рынка и отодвинули тарелки, а она промокает щёки одной из льняных салфеток, переживших мою «чистку».

– Ты, наверное, ненавидишь меня, – говорит она. – Все эти годы я тебя сдерживала.

– Нет, нет, мама. – Я сжимаю её пальцы. – Я не это пытаюсь сказать. Я говорю о том, что сдерживала себясама. Это я не села в тот самолёт. Это я никогда не сказала тебе, чего на самом деле хочу. Я согласилась на жизнь, которая была для меня слишком тесной, и убеждала себя, что всё нормально. Ты здесь ни при чём. Я просто подпитывала свои страхи твоими. И всё.

Она всхлипывает. Её голубые глаза покраснели, чёрные волосы растрёпаны. Она так похожа на меня, только переполненная виной и… под этим всем, облегчением?

Как будто нам давно нужно было это сделать.

– Я думаю, тебе стоит принять эту работу, – говорит она.

У меня перехватывает дыхание.

– Ты… правда? Потому что я так переживала, что ты будешь волноваться, пока меня не будет.

– Я буду волноваться до изнеможения. – Она старается улыбнуться, хотя макияж безнадёжно размазан. – Но ты взрослая. Достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения. Это уже давно не моя работа. Моя работа – просто помогать тебе быть счастливой. В конце концов, именно этого хочет каждая мать для своего ребёнка. Прости, если я не дала тебе этого понять, когда ты росла.

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя знакомое жжение в горле. Я не могу расплакаться, иначе она начнёт снова, и мы никогда не остановимся.

– Вау. Я совсем не этого ожидала.

Её улыбка становится печальной. – Нет?

– Нет.

– Жаль только, что ты не доверилась мне раньше и не рассказала всё это. Но я понимаю, почему ты этого не сделала.

Какое-то время мы молчим. И странным образом эта тишина ощущается как дар. Мама прочищает горло.

– Ты говорила с этим своим Грейсоном? Поблагодарила его за предложение?

Я пытаюсь скрыть реакцию, но её взгляд следит за тем, как мои руки резко опускаются на колени.

– Нет. Я правда не хочу.

– Почему?

– Там… гораздо больше всего, мама. С ним. Ты бы мне даже не поверила.

– Думаю, поверила бы, – говорит она.

И, как выясняется, она права, хотя некоторые моменты я объясняю ей по два-три раза. Все интимные детали я опускаю, но в остальном признаюсь во всём – начиная с того, как случайно влюбилась сразу в двух братьев, и заканчивая тем, как они поменялись местами на Гавайях. Я рассказываю о газлайтинге Майкла и письмах Грейсона, о том, как правда вскрылась в домике, и о том, насколько всё это оказалось для меня запутанным и раздавливающим.

Когда я заканчиваю, она собирает посуду и идёт к раковине, где моет каждую тарелку вручную и ставит её на сушилку.

Я остаюсь сидеть за столом. – Ты ничего не скажешь?

– Тсс, – отвечает она. – Я думаю.

Ну, это уже больше, чем сделала Кейт. Что-то внутри меня сжимается, та часть, которой всё ещё нужно её одобрение, даже несмотря на то, что, как она сама сказала, я взрослая, и я не совсем понимаю, что именно она должна одобрить.

Но это чувство становится настолько беспокойным, что я встаю и иду к раздвижным дверям на террасу, глядя сквозь стекло. Лес расплывается в туманной серебристой панораме.

Гремит посуда. Вода выключается. Наконец, мама появляется и протягивает мне только что открытую банку сельтерской воды. Холод вытягивает тепло из моей ладони.

– Думаю, тебе стоит ему позвонить, – говорит она.

Я едва не роняю банку.

– Что? Зачем? Тут нечего говорить.

– Разве? – В её голосе появляется что-то странное, мягко направляющее, словно она знает нечто, чего не знаю я.

– Нет, – отвечаю я. – Если мы снова поговорим, всё станет только сложнее. А я не могу туда возвращаться. Не сейчас, когда всё, наконец, начинает обретать смысл.

Она склоняет голову. Она стёрла размазавшуюся тушь и теперь выглядит как более старая, более мудрая версия меня самой.

– Я скажу только одно. Я никогда не видела, чтобы ты так светилась, как сейчас. Когда ты говорила о нём, каждый раз, когда произносила его имя, у тебя было такое выражение лица. Словно ты вдруг стала более живой, чем когда-либо была с Майклом.

Я прячу сжатые губы за глотком газированной воды.

– Мама. Он мне лгал. Тогда и сейчас.

Она вздыхает и заправляет прядь моих волос за ухо.

– А потом сказал правду. Я всю жизнь была слишком опекающей, но вот мы здесь, и теперь я собираюсь быть лучше. Мы все совершаем ошибки, милая. А потом учимся. Мы все всё время растём. И я не думаю, что в этом мире есть хоть один человек, который не заслуживает второго шанса.

Второго шанса. Не могу поверить, что слышу это от своей матери.

– Но у тебя ведь не было второго шанса. После смерти Джасператы уже никогда не была прежней. Некоторые раны слишком глубокие, чтобы от них оправиться. – Я сжимаю зубы. Не могу поверить, что вообще это сказала.

Но она не ломается. Слёзы лишь собираются в её глазах.

– Нет, я никогда не стала прежней. И уже не стану. Но я могла бы справиться лучше. Я могла бы… – Она опускает взгляд.

– Что?

Проходит целая вечность, прежде чем она решается. – Отпраздновать твой день рождения.

Меня это ошарашивает. Я не знала, что она понимает, насколько это меня задело.

– Я должна была, – продолжает она.

Я делаю глубокий, бесконечный вдох.

– Ты всё ещё можешь, знаешь. Если хочешь. В следующем году.

Она поднимает взгляд, её улыбка робкая.

– Может, я свожу тебя вWoodhouse? Сходим на массаж. Потом пообедаем. Что-нибудь изысканное.

Я раскрываю рот. А потом начинаю плакать. И она снова начинает, и через мгновение я рыдаю у неё на плече, как маленький ребёнок с разбитой коленкой, обвив руками её шею.

Когда мы, наконец, отстраняемся друг от друга, я спрашиваю: – Ты скажешь папе? Про Грецию? Почему мне нужно ехать?

– Конечно.

– И что он подумает?

Мама делает паузу. – Скорее всего, то, что я скажу ему думать.

Я хихикаю, а потом икаю. Как дерзко с её стороны.

У двери она возится с зонтом и в последний раз оглядывается вокруг.

– То, что ты сделала с этим домом, невероятно.

Я помогаю ей надеть пальто. – Тебе нравится?

– Очень. Честно, раньше я никогда не понимала это место. А теперь, кажется, понимаю.

Я киваю. Лучше и не скажешь.

– И, Мина, – она оборачивается в открытом дверном проёме, обрамлённая шелковистой влажностью снаружи. – Ты была права. Начать всё заново невозможно. Но это не значит, что нельзя начать по-новому.

Она оставляет меня стоять, моргая, с головой, полной вихря мыслей.

Это не значит, что нельзя начать по-новому.

Из уст моей собственной матери – человека, у которого больше причин цепляться за прошлое, чем у кого бы то ни было из всех, кого я знаю.

После

В серое ноябрьское утро, за неделю до моего отъезда в Грецию, я думаю о Майкле – и мне не больно.

Я сижу за рабочим столом в гостиной и пишу медицинскую статью: моя практичная сторона решила не увольняться, пока эта работа с путешествиями не начнёт приносить деньги. Мысли ускользают. Я смотрю мимо компьютера и вспоминаю, как Майкл однажды подкрался сзади и прижался к моей шее раскрытыми губами. Ранее мы поссорились из-за Парижа. Я хотела ехать, он нет. Он просидел час, запершись в своём кабинете, а потом спустился вниз и извинился руками, языком. Он наклонил меня над столом и признавался в сожалениях так, как делал это всегда. Я вскрикнула, выгнулась ему навстречу и попросила ещё. И он дал. Он всегда давал мне это.

Дождь струится по оконным стёклам. В моём сознании словно собираются ручейки, отражая истины, на которые я раньше не решалась смотреть слишком внимательно.

У нас с Майклом была зашкаливающая сексуальная химия, правда была, с самого первого момента, когда он швырнул меня на кухонный остров в нашем доме в Сиэтле и потерялся во мне. Но ни один из нас так и не научился понимать, что на самом деле нужно другому. Как по-настоящему соединиться.

Я откатываю кресло назад. Кабинет Майкла будто шепчет, манит меня к лестнице. Мои шаги гулко отдаются, как барабанная дробь, ведущая вперёд.

Наверху я распахиваю дверь.

Пол усыпан вырезками. Сначала я подбираю бумаги о разводе, задерживаясь на странице с подписью моего мужа.

Теперь, когда я смотрю на неё вблизи, буквы кажутся дрожащими. Мельче, чем обычный почерк Майкла. Я обвожу пальцем чернильные петли и впервые задаюсь вопросом: а что если он подписал их не из жестокости, а из чувства вины? Мог ли он понять то, что я только сейчас начинаю осознавать?

Что мы никогда не подходили друг другу? Что мы жили вполсилы? Что, несмотря на всё, что он у меня отнял – четырнадцать лет, жизнь, о которой я всегда мечтала, я никогда по-настоящему не была его, по крайней мере так, как мне казалось?

Мне приходит мысль, и я проверяю дату рядом с его подписью – за семь месяцев до его смерти.

И действительно, когда я лезу в картотеку за его медицинскими записями, нахожу отчёт о биопсии, датированный тремя днями позже. А значит, Майкл подписал эти бумаги в ту неделю, когда думал, что у него рак.

Я зажмуриваюсь и прижимаю документы к груди. Как я понимаю, вначале он держал меня при себе не только как напарника по ответственности в своей борьбе с алкоголем, но и как некий трофей – осязаемое доказательство своей победы над мужчиной, который его затмевал и, в его представлении, забрал Лили. Со временем Майкл начал по-настоящему заботиться обо мне, но в глубине душизнал, что поступил неправильно. Он никогда не подписал бы эти бумаги, если бы не чувствовал вины.

Сдерживая дыхание, я откладываю документы и собираю журнальные вырезки.

Теперь они выглядят совсем иначе. Грейсон по-прежнему кажется измученным, но теперь я вижу себя в тенях за его глазами и в складках у рта. Я вижу человека, для которого горе и любовь одно и то же.

Я отношу стопку вниз и кладу рядом с зажжённым фонарём. На верхней фотографии Грейсон – на той яхте, без рубашки, с хмурым выражением лица, прижав ладонь к груди, словно пытаясь удержать имя у самого сердца.

Моё имя, выжженное на его сердце.

В горле встаёт ком. Я нахожу телефон на столе и открываю список контактов. Я сохранила его номер той ночью в Миллбруке, после того как он разблокировал меня. Нажимаю на значок сообщения.

Я скучаю по тебе, – печатаю я. До сих пор. Всегда.

Палец зависает над кнопкой «Отправить». Я перечитываю сообщение раз двадцать.

Эти слова правда. Самая глубокая и самая пугающая из всех, что живут во мне. Но в голове звучат и другие слова – последние, которые Грейсон сказал мне в домике.

Мне нужно понять, кто я без тебя. Потому что сейчас я понятия не имею.

В конце концов, я нажимаю «Удалить», а затем поднимаюсь наверх за паспортом.