Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"
Автор книги: Шайлин Ганди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
Шайлин Ганди
Когда вечность была нашей
Аннотация
Что, если самая большая любовь в твоей жизни ещё впереди – и она совсем не та, о которой ты мечтала?
После смерти мужа Мина Дрейк пытается собрать себя по кусочкам. Она уверена, что знала мужчину, за которого выходила замуж. Пока одна случайная находка не заставляет её во всём усомниться.
А затем в город возвращается Грейсон. Скандально известный фотограф, привыкший жить на своих условиях. Слишком живой для её осторожного мира. Он – последнее, что Мине сейчас нужно… и первое, о чём она начинает думать. Между ними вспыхивает притяжение, которому невозможно дать правильное название.
Но чем ближе они становятся, тем больше тайн выходит на свет – и о прошлом, и о том, почему некоторые истории любви заканчиваются, чтобы начались другие.
When We Had Forever – это чувственный роман о запретных чувствах, смелости начать заново и о том, что «навсегда» иногда означает совсем не то, что мы ожидали.
Конец
Когда мой брак закончился, я была в ванной.
Только тогда я этого не поняла. Осознание пришло позже, и ещё много недель после этого я задавалась вопросом: в какой именно момент я перестала быть женой?
Прошли месяцы, но этот вопрос всё ещё гложет меня дождливыми ночами, когда я лежу без сна и смотрю, как мутные красные цифры на тумбочке отсчитывают время рядом с пустой половиной кровати. Или он врывается в голову без предупреждения – как в то утро, когда я рылась в кухонном шкафу и вдруг обнаружила в руках любимую кружку мужа.
Я сжимаю её так сильно, что начинают болеть ладони. В моём воображении длинные пальцы обхватывают знакомую надпись: «Разница между твоим мнением и кофе в том, что кофе я заказывал». Эти же пальцы когда-то скользили по моему плечу, когда я принимала душ, или касались шеи, пока я писала. Теперь они больше никогда ко мне не дотронутся.
В какой момент я перестала быть женой?
Пол будто уходит из-под ног. Желудок сжимается, когда я, спотыкаясь, иду из сияющей кухни в коридор и резко распахиваю дверь кладовки.
Мне следовало бы быть осторожной и бережно поставить кружку рядом с другими осиротевшими вещами, которые выедают во мне бесконечную пустоту. Но раз никто не видит моей несдержанности, я просто швыряю чашку на стопку архитектурных журналов и обессиленно прислоняюсь к стене. Однако реликвии в шкафу будто шепчут, и вопрос становится только громче.
Что, чёрт возьми, я делала в тот момент, когда закончился мой брак? Проводила бритвой по ногам? Смотрела, как комки пены для бритья уплывают, словно маленькие пенистые айсберги? Листала книгу, лежащую на тиковом сиденье рядом с ванной?
В какойименно миг я стала вдовой?
Мне кажется, я должна была знать. Должна была почувствовать укол в груди, или, может быть, судорожно вдохнуть, когда мой муж сделал последний вдох в этом мире.
Но я не почувствовала ничего. Лишь позже, во время того кошмарного телефонного звонка, который теперь вспоминается обрывками, автокатастрофа… ваш муж… погиб мгновенно, я поняла: мир изменился.
А потом, когда пришёл полицейский отчёт, ясложила детали воедино. Теперь я знаю, что стала вдовой в воскресенье днём, принимая ванну. Может быть, когда брила ноги. А может…
Есть ещё одна возможность того, чем я могла заниматься в 15:32 восемнадцатого февраля. Я могла думать онём. О своём девере. О мужчине, который сбил мою жизнь с курса, ни разу меня не встретив и даже не зная моего имени.
Не то чтобы я часто о нём думаю. Но в тот день – думала.
Теперь я сгибаюсь пополам в коридоре, упираясь руками в колени. Хрипловатая забота моего мужа будто эхом отражается от полированного кафеля, словно он стоит рядом со мной.
Тебе станет легче, если ты пойдёшь побегать, Мина.
Мой кофе всё ещё настаивается во френч-прессе на кухне, но я оставляю его и подчиняюсь призрачному совету. Забавно, как при жизни мужа эти слова застревали у меня между рёбрами и не отпускали. Я даже подозревала, что ему мои пробежки приносили больше облегчения, чем мне самой, потому что он всегда отправлял меня бежать в те неоновые моменты в начале ссоры, когда всё внутри меня начинало светиться белым огнём.
Но он был прав. Бегдействительно помогал. Теперь я могу это признать, теперь, когда он мёртв. Теперь, когда его правота больше не кажется мне утратой чего-то важного.
У входной двери я хватаю свои потрёпанные фиолетовые кроссовки и натягиваю их на босые ноги. Мне всё равно, что на мне только мятые пижамные шорты и огромная футболка, когда-то полученная за волонтёрство в приюте для животных. Любой уважающий себя бегун всё равно одевается ради второго километра1.
Снаружи лес расплывается в серебристой влажной дымке. Обычное мартовское утро на побережье штата Вашингтон: тёмно-зелёные шпили елей тянутся к небу, а солёный запах океана плывёт вместе с туманом. Я вдыхаю, надеясь, что эта призрачная прохлада сточит мои острые, изломанные края до безопасной гладкости морского стекла.
Если бы всё было так просто. Если бы я могла заполнить пустоту там, где столько всего вырвали с корнем.
И всё же мне не так уж не хватает его тихих уговоров пойти побегать. Нет, я тоскую по тем ранним, затаившим дыхание мгновениям, когда мы вместе любовались усыпанным звёздами небом. И по годам после, когда метроном его сердца убаюкивал меня по ночам. Я скучаю по тому, с какой надеждой он вглядывался в моё лицо каждый раз, возвращаясь домой с подарком «просто так», словно не до конца веря, чтоон сам – и есть подарок. Что для меня материальные вещи ничто по сравнению с тем, как ощущалась его рука в моей, или с тем, как мир оживал для нас в редкие путешествия.
Теперь всего этого нет. У меня это отняли в один-единственный миг, который я даже не заметила.
Я срываюсь на бег. Когда-то я бежала легко, свободно, но теперь позволяю всему телу принимать удар за ударом. Это единственный способ заглушить этот ужасный вопрос.
Что ты делала, когда умерла любовь всей твоей жизни? Думала о его отвратительном брате? О мужчине, которого ты ненавидишь?
Ещё не пробежав и мили, я чувствую, как на босых ногах вздуваются мозоли, но останавливаюсь лишь на секунду, чтобы собрать волосы длиной до подбородка в небрежный пучок, и продолжаю бежать. Пять бездумных миль пролетают. Шесть.
Когда дорога обрывается, я останавливаюсь в пустом тупике. Деревья смотрят сверху вниз, каждый смоляной сучок, как сердитый глаз, и я подкожу к самому краю асфальта. Может, мне стоит просто идти дальше. Найти способ убежать от этой всасывающей скорби.
Но позади меня дорога. Я ненавижу мысль о том, чтобы разворачиваться, о том, чтобы зайти так далеко и всё равно идти назад. Но иногда это единственный выбор.
Иногда прошлое это всё, что у нас есть.
До
В тот день, когда я познакомилась с Майклом, я попала пирогом ему в лицо.
Стоит тёплое воскресное утро июня, и центр Сигроува оживлён. Летом наш уютный прибрежный городок, конечно, принимает немало туристов, но обычно по выходным они неспешно прогуливаются мимо приглушённо-зелёных и красных витрин, направляясь к пляжу или обратно без всякой спешки.
Но сегодня Сигроув гудит. Приют для животных, в котором я волонтёр уже третье лето подряд, устроил благотворительный карнавал с торговцами, продающими сладко пахнущие жареные пончики, и палатками, где можно выиграть огромных плюшевых зверей, если сумеешь накинуть деревянное кольцо на горлышко бутылки. Смех смешивается с резкими криками чаек. Остроконечные полотняные шатры стоят плечом к плечу, и каждый увенчан озорным жёлтым флажком, трепещущим на ветру.
Вся эта суета притупляет моё чувство вины. Будто сам Сигроув устроил мне проводы. Будто в его глазах я не совершаю грандиозную ошибку, даже если всем остальным так кажется.
А под «всеми остальными» я имею в виду прежде всего свою лучшую подругу Кейт. Она идёт рядом со мной, заставляя оборачиваться прохожих в своём летящем цветочном сарафане, подчёркивающем потрясающую длину её ног. Шёлковые волосы струятся по спине, а с её огромными солнечными очками и загорелой кожей она выглядит как инкогнито-знаменитость, проводящая лето у моря и надеющаяся, что никто не узнает.
Но её узнают все.
Только Кейт этого не замечает. Она аккуратно отщипывает крошечные кусочки от своего пончика, будто, разделив запретное удовольствие на микродозы, можно испарить половину калорий.
– Ну что, – говорит она, отправляя кусочек в рот. – Я вообще тебя ещё когда-нибудь увижу? Я знаю, мы всегда говорили, что после колледжа уедем, но я думала в Сиэтл. Я не думала, что ты сядешь в самолёт и совсем меня бросишь.
Я перехватываю у неё следующий кусок. То, что с одного укуса забивает мои артерии, не имеет права быть таким вкусным, но жирная сладость заставляет меня простонать.
– Грубо, – говорит Кейт.
– Я тебя не бросаю, – отвечаю я, облизывая пальцы. – И в самолёт я сяду только через месяц. Ты же знаешь, ты можешь приехать ко мне и пожить. В доме, где я остановлюсь, две спальни.
– В доме той старушки? Которая умерла?
Я смотрю на неё выразительно.
– Если подстарушкой ты имеешь в виду мою двоюродную бабушку Розали, то да.
Кейт фыркает:
– Ой, да ладно. Ей было девяносто три. Это точно делает её старушкой.
Я вздыхаю, но не жду деликатности. Кейт деликатна примерно как стадо разъярённых буйволов. И, если честно, я и сама встречалась с тётей Розали всего один раз. Помню только, как она командовала мной, заставляя делать бутерброды с жареной колбасой, чтобы не пропустить по телевизору сеансы веры-целителей.
– Это дом, – пожимаю плечами я. – И тебе это ничего не будет стоить.
Кейт морщит нос.
– Разве у неё не было там… ну, типа, восьмидесяти кошек?
– По-моему, три.
– Какая разница. Там, наверное, воняет. И вообще, чем бы я там занималась, пока ты целыми днями выставляешь её вещи на eBay?
– Ну… обычными Кейт-делами? Есть салаты? Делать абсурдное количество кардио?
– Ладно, это звучит наполовину заманчиво. – Она постукивает пальцами по подбородку. – А что делать, когда ты в следующем месяце улетишь в Грецию?
Этот будничный вопрос прокатывается по мне волной, вызывая то ли восторг, то ли ужас, не понимаю, что именно.
– Тогда ты помашешь мне в аэропорту?
– Ого. – Голос Кейт становится плоским. – Помахать лучшей подруге, пока она оставляет меня позади. Звучит потрясающе.
Я морщусь.
– Я же говорила, я не навсегда в Афины. Просто достаточно долго, чтобы разбить пару сердец и получить отличный загар. А потом домой, к настоящей жизни.
Я не добавляю, что если бы всё зависело от меня, я бы прыгала по миру год, или три, или десять. Говорить об этом бессмысленно: моя мама всё равно заставит меня вернуться. И неважно, что мне двадцать два. «Оберегающая» – это практически её второе имя. Или, скорее, «Панически напуганная».
Коррин Панически-Напуганная Саттон. Звучит, кстати.
И, если честно, я сама не меньше боюсь. Я всё ещё собираюсь с духом, чтобы сказать ей, что уезжаю за границу. Думаю, после этого у меня будет три месяца свободы. Может, четыре, если хватит смелости и денег.
– Почему вообще Афины? – спрашивает Кейт. – Ты же даже не говоришь по-гречески.
– А почему бы ине Афины? Назови мне хоть одну вескую причину. Кроме того, что я тупая американка, знающая только английский.
– Ну не знаю. Может, потому что это в пяти тысячах миль отсюда?
– Вообще-то в шести. Если считать отсюда.
Моя лучшая подруга смотрит на менятем самым взглядом. Фирменным взглядом Кейтлин Арчер. Эти нелепые очки скрывают половину её лица, но я и так вижу в воображении, как щурятся её огромные карие глаза, как приподнимаются брови, и чувствую этот ледяной, убийственный взгляд.
Она считает, что я сошла с ума.
Я волочу шлёпок по трещине в тротуаре. После неминуемого маминого ужаса это – самый большой минус моего переезда в страну, которую я видела только на картинках: моя лучшая подруга чувствует себя преданной. В старших классах мы с Кейт обещали, что однажды снимем квартиру в сверкающем городе и будем проводить ночи в слишком громких клубах, дразнить парней и напиваться настолько, чтобы возвращаться домой на такси. Мы будем ложиться в три утра в рабочие дни, есть всё, что захотим, и устраивать спонтанные танцевальные вечеринки, только мы вдвоём и огромная миска сладкого попкорна. Мы не просто будем жить вместе. Мы будемжить. Вместе.
По крайней мере, я так это представляла. Возможно, Кейт планировала убедить меня сортировать гардероб по цветам, ну а почему бы и нет, это же избавляет от лишних раздумий, и чинно смотреть вечерние новости, заедая их одной конфетой Ferrero Rocher на десерт.
Но мы бы договорились. Мы и сейчас можем. Я ведь не навсегда уезжаю.
– Хотя бы объясни, почему именно чёртова Греция, – говорит Кейт, поправляя очки. – И тольконе говори, что ты ткнула дротиком в карту.
Я прячу смешок, делая вид, что пончик не туда пошёл. Но на самом деле всёименно так: я выбрала Афины самым клишированным и нелогичным способом, какой только могла придумать.
Это казалось настолько неправильным, что стало казаться правильным.
Но если я это скажу, Кейт только разозлится. А я предпочитаю, чтобы она была довольна, отчасти потому, что люблю её, а отчасти потому, что я эгоистичная зараза, которой завтра ещё нужно вымолить у неё поездку в Сиэтл. Шесть часов туда-обратно – поездка, на которую она явно не горит желанием соглашаться.
Но выбора у меня нет. Моя машина как раз сегодня решила умереть, с клубами чёрного дыма и металлическим визгом. А меньше, чем через сутки мне нужно встретиться с внуком Розали. Месяц работы по распродаже имущества двоюродной бабушки принесёт мне последние две с половиной тысячи долларов, которых не хватает на билет.
Я ни при каких обстоятельствах не могу всё это запороть.
Кейт с сомнением смотрит на моё театральное покашливание.
– Ты же знаешь, что я ворчу только потому, что буду по тебе скучать, да?
– Я тоже буду скучать, – честно говорю я. – И, пожалуйста, не злись, но… ты не могла бы отвезти меня завтра в Сиэтл? Мне нужно встретиться с кузеном Патриком в одиннадцать, а моя машина умерла.
Кейт вздыхает, выбрасывает остатки пончика в ближайшую урну и отряхивает руки, будто оскорблена остаточными калориями, прилипшими к коже.
– А кто-нибудь из твоих родителей не может?
– Сегодня понедельник. Они работают.
– То есть ты не только меня бросаешь, но ещё и хочешь, чтобы я была твоим пособником?
Я моргаю.
– Пособником… в смысле «подстрекателем»?
– Да какая разница. Я не писатель. Ты поняла.
– Я заплачу, – не скрываю умоляющего тона. Придётся пересчитать бюджет, но только катастрофа вселенского масштаба может помешать мне появиться завтра на той встрече. – За бензин. И за твоё время. И ещё сверху просто потому, что мне ужасно неловко просить. Очень-очень неловко.
Кейт упирает руки в бёдра.
– Мина, ну перестань. Мне не нужны твои деньги. Я знаю, как тяжело ты их копила. Может, ты просто… не знаю… развеселишь меня? Рассмешишь. Вон, ударь того парня в лицо, и я тебя отвезу.
Я хмурюсь. Не понимаю, о чём она, пока Кейт не указывает на парня у ближайшего стенда. Его лицо и рубашка цвета шалфея заляпаны кремом и коркой от пирога.
Как и все вокруг, он смотрит. Но, в отличие от остальных, не на Кейт. Он смотрит на меня.
Что-то вспыхивает у меня в груди. И это смешно, потому что я даже толком не могу разглядеть, как он выглядит. Могу лишь сказать, что его густые волосы напоминают тёмную солому, а глаза – цвета, которого я раньше никогда не видела. Я не знаю, как их назвать, но они напоминают мне океан. Не здесь, где вода мрачная и угрюмая, а где-нибудь в тропиках. Там, где кокосы с глухим стуком падают на приветливый белый песок.
И тело у него, просто умереть можно. Даже слои взбитых сливок не скрывают того факта, что он, скорее всего, проводит немало времени, поднимая веса́ и аккуратно ставя их обратно.
– Я с радостью попаду ему пирогом в лицо, – бормочу я. – Думаю, я бы с удовольствием попала вообще куда угодно.
– Фу, – даже не понижая голоса, говорит Кейт. – Под всем этим он наверняка тролль.
Парень улыбается, и я думаю: не знала, что у троллей бывают такие идеальные улыбки.
Кто-то произносит моё имя. Я оглядываюсь и вижу Дарлин, мою бывшую начальницу из приюта, стоящую за столом с целым ассортиментом пирогов, покрытых взбитыми сливками.
Я отвечаю её улыбке. Седая, но бойкая, Дарлин носит очки, печёт яблочные пироги и после одного-единственного бокала алкоголя приобретает поразительную способность ругаться как заправский моряк.
На мгновение я жалею, что у меня нет с собой ничего выпить, это бы точно подняло Кейт настроение. Нет ничего лучше, чем слышать, как семидесятипятилетняя женщина с азартом раздаёт мат.
– Мина, дорогая, – говорит Дарлин. – Рада тебя видеть. И поздравляю с выпуском.
– Спасибо. – Мой взгляд снова возвращается к мистеру «пирог в лицо» с тропическими глазами. Он убрал свою безупречную улыбку и теперь просто внимательно за мной наблюдает.
Я тоже смотрю на него. Если он связан с приютом, я должна бы его знать, но мы точно никогда не встречались.
– Сколько стоит кинуть пирог? И кто у вас тут добровольная жертва?
Дарлин поправляет свои плексигласовые линзы.
– Пять долларов и у тебя три попытки. А это Майкл… эм… Дрейк? – Она произносит его фамилию неуверенно, словно только что с ним познакомилась.
– Майкл Дрейк. – Я перекатываю имя на языке, потом протягиваю Дарлин пятёрку. – А что я получу, если попаду в него?
– Ничего. Это просто для помощи животным, – говорит Дарлин.
В ту же секунду Майкл добавляет:
– Чистое, садистское удовольствие.
Несмотря на успокаивающую атмосферу дня, меня пробирает дрожь. Его голос скользит по позвоночнику, заставляя думать о выдержанном бурбоне, дорогой коже и завитках синего сигарного дыма. Он звучит старше, чем выглядит, хотя возраст трудно угадать, когда лицо покрыто таким количеством крема.
Как бы то ни было, его ответ подсказывает, что он умён, возможно, даже начитан. Хотя второе кажется оптимистичным предположением, учитывая, что читать ему пришлось бы где-то между подходами на бицепс.
– Майкл Дрейк. – Когда я повторяю его имя, в его глазах что-то вспыхивает. – Откуда ты? Мне казалось, я знаю здесь всех.
– Скорее всего, так и есть, – говорит он. – Я просто в гостях. По работе.
Я приподнимаю бровь.
– В Сигроув никто не приезжает работать. Только чтобы сбежатьот работы.
Он усмехается.
– Справедливо. У нас корпоративный выезд. Большая часть моей компании приехала из Сиэтла на выходные. Может, ты о нас слышала. Forsythe & Winter?
– А, да, – Кейт разглядывает пироги. – Какая-то модная архитектурная фирма, да? Вот, Мина. Этот выглядит самым лучшим.
Я принимаю подношение, и правда, способное обеспечить максимальные брызги. Взбитые сливки переливаются через край формы, оставляя липкие белые пятна на моей красной футболке.
– Если ты просто в гостях, то что делаешь в будке для метания пирогов?
Майкл пожимает плечами. Несколько капель крема соскальзывают с них на траву.
– Один из моих коллег должен был пойти, но он заболел и отправил меня вместо себя. Вообще-то он родом отсюда. Бен Галлахер.
Моё сознание мчится по коридорам памяти. Бен Галлахер, да. Только я всегда знала его как Бенни. Он учился на два года старше меня, по крайней мере, до своего второго курса, когда его родители развелись и мама увезла его в Сиэтл.
Я не видела Бенни уже много лет и понятия не имела, что он в итоге работает в элитной архитектурной фирме. Зато знаю, что его отец всё ещё живёт здесь, в Сигроуве, и по совместительству приходится Дарлин племянником.
– Хм, – говорю я, когда в голове складываются ниточки. – Мир тесен.
– Не совсем. – Майкл не сводит с меня взгляда. – Это была идея Бена – провести выезд здесь. Он всё время говорит об этом месте. До сих пор клянётся, что однажды вернётся сюда жить.
Я задумываюсь. Мне трудно представить, как можно сбежать из этого захолустья, а потомдобровольно вернуться, но, как говорится, каждому своё.
– Видимо, Бен сделал тебе очень заманчивое предложение, если ты согласился весь день получать пирогами по лицу.
– Да нет. Он просто предложил, и это показалось мне весёлым. И вот я здесь.
– Тебе показалось весёлым, что тебя забросают взбитыми сливками?
– А разве нет?
Предсказуемо, Кейт морщится и разглаживает свой идеально выглаженный сарафан. А я тем временем с трудом сдерживаю улыбку. Ловить пироги это, может, и невесело в привычном смысле, но точно похоже на то, что делает человек, который уже живёт на полную, а не только планирует начать со следующего месяца.
Я не хочу, правда, приписывать этому незнакомцу лишние достоинства, поэтому, прицеливаясь, задаю ещё один вопрос:
– Так ты… что, какой-то архитектурный задрот?
По крайней мере, хочу посмотреть, перестанет ли он пялиться, если я начну подшучивать.
Не перестаёт. Он улыбается.
– Да, пожалуй, под определение «какой-то задрот» я подхожу. Но ты не имеешь права говорить это так, будто сама не из той же породы. Рыбак рыбака видит издалека, писательница.
Его реплика совпадает с моим броском, и мой пирог смачно улетает в траву.
– Стоп. Откуда ты знаешь, что я писатель?
– Твоя подруга сказала, – его взгляд едва заметно скользит к Кейт. И тут же возвращается ко мне.
Я краснею, понимая, что он, должно быть, внимательно слушал наш разговор раньше.
– И хорошо, что у тебя есть мозги, – продолжает он, – потому что, судя по этому броску, карьера в бейсболе тебе не светит.
Он смягчает укол ещё одной улыбкой. Я прищуриваюсь в ответ, принимая вызов Кейт, когда она вкладывает мне в руку второй пирог.
Я оскорбила Майкла Дрейка, теперь он оскорбил меня в ответ, и помимо того, что мне отчаянно нужна завтрашняя поездка, мне ужасно хочется попасть этому парню в лицо. Просто ради того самого чистого, садистского удовольствия.
– Продолжай, – говорю я, подбрасывая форму. – Ты пожалеешь, когда я загоню тебе взбитые сливки прямо в нос. И если бы ты хоть что-нибудь знал о задротах, то не стал бы нас дразнить. Мы опасны.
– О боже. Точно. Никогда не издевайся над задротом. – Его глаза расширяются. – Уже поздно просить пощады?
– Можешь умолять сколько угодно. Моё сердце как лёд.
Бросок.
– Тогда, пожалуй, придётся увернуться. – Он ловко отступает в сторону, и ещё одна несчастная форма с пирогом звякает на земле.
– Эй! Ты жульничаешь!
– Совершенно верно, – говорит он без тени стыда. – А как ещё мне убедиться, что ты проиграешь своё пари?
В стороне Дарлин неодобрительно хмурится.
Я хватаю последний пирог.
– И почему, интересно, тебе так хочется, чтобы я проиграла?
Майкл смотрит на меня глазами, которым не подходят ни «бирюзовый», ни «аквамарин». Во мне вспыхивает почти бешеное желание понять, что он видит. Почему зацикливаться на черноволосой, голубоглазой девчонке, которую так часто не замечают?
– Я хочу, чтобы ты проиграла, – говорит он, – чтобы я сам отвёз тебя в Сиэтл. Я всё равно завтра возвращаюсь домой. Мне совсем не сложно.
У меня перехватывает дыхание. Я не могу поверить, что он вот так просто это сказал, будто приглашает незнакомцев в дорожные поездки каждый день.
Дарлин хмурится ещё сильнее.
– Молодой человек, я понимаю, что вы друг Бенни, но…
Кейт безжалостно перекрывает её, визгливо:
– Простите, вы вообще кто такой? Мина никуда с вами не поедет. Она вас даже не знает.
Нет, не знаю. Но почему-то уверенность этого парня и его яркие, как море, глаза странным образом заставляют меня хотеть узнать.
– Я бы рассмотрела вариант, – говорю я, пытаясь подавить накатывающий румянец, – если бы следующий пирог не летел тебе прямо в лицо. А это значит, что меня повезёт Кейт.
– Чёрта с два, – подтверждает она с таким видом, будто в ужасе от того, что мы вообще это обсуждаем. – Ты ни за что не сядешь в машину к этому типу, Мина. Он может быть серийным убийцей. Наверняка просто хочет остаться с тобой наедине, чтобы сделать своей следующей жертвой.
В хриплом голосе Майкла проскальзывает сухая нотка:
– Вообще-то это совсем не моя цель. Ни капли.
Я борюсь с жаром, разливающимся по щекам, и начинаю крутить форму с пирогом. Удивительно, но выгляжу почти профессионально, даже если взбитые сливки и попадают мне на шею.
– Может быть, – говорю я Кейт. – Но откуда он знает, что я не серийный убийца? И не более талантливая?
– Что? Ты вообще о чём? – фыркает Кейт. – Ты же девочка.
– Ты хочешь сказать, что женщины не могут быть серийными убийцами? – спрашивает Майкл. – Потому что, по-моему, это очень по сексистски.
Я давлю смешок.
– Да, Кейт. Как же по сексистски.
Она задвигает солнечные очки на макушку и одаривает меня «полной версией» своего взгляда – той, которая ясно даёт понять: ей совсем не нравится, что этот турист и я внезапно спелись против неё.
– Не будь дурой. Просто врежь ему этим пирогом так, чтобы он заткнулся, и поехали. Завтра я везу тебя в Сиэтл. Хоть в чёртову Канаду отвезу, если хочешь. Только не вздумай ехать куда-либо с этим криповым типом.
Я улыбаюсь в знак капитуляции.
– Ладно, ладно. Ты самая лучшая подруга на свете.
– Ещё бы, – бурчит она, но хмурость понемногу отступает.
Я снова поворачиваюсь к Майклу.
– А ты. Даже не думай уворачиваться на этот раз.
– Нет, мэм. Я никогда не ослушаюсь прямого приказа от задрота. – Он пародийно отдаёт честь. – Но, к слову, я уезжаю завтра в восемь. Из Seaside House. Так что… не приходи, если у тебя какие-нибудь зловещие намерения. В наше время мужчине стоит быть осторожным.
Дарлин протестующе цокает языком:
– Не думаю, что твоей маме понравилось бы, если бы ты садилась в машину к человеку, с которым только что познакомилась, Мина.
– Это уж точно, – бормочу я. Моя мама приковала бы меня наручниками к кровати, если бы решила, что яподумываю ловить попутку с каким-то мускулистым архитектором из Сиэтла, которого знаю пять минут.
К счастью для неё, я не из тех людей, которые так делают.
Хотя, если подумать, я ведь и не из тех, кто по прихоти уезжает в другую страну.
Я морщу лоб, взвешивая варианты. На мгновение мне приходит в голову сказать Кейт, что она свободна от завтрашней поездки, но желания иметь дело с ядерными последствиямиэтого решения у меня нет.
– Мина? – осторожно подаёт голос Кейт. – Мне уже даже не важно, попадёшь ты в него или нет. Ему явно просто нужно внимание.
Майкл Дрейк не спорит с этим. Он просто смотрит мне в глаза, ожидая, что я сделаю.
С кривой улыбкой собственной трусости я говорю:
– Думаю, ты права, – и бросаю пирог.
На этот раз точно в цель.
