Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"
Автор книги: Шайлин Ганди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
Боже, как же я по нему скучала. Всю взрослую жизнь скучала, даже не осознавая этого, и теперь он, наконец, здесь.
Мои пальцы впиваются в его плечо, когда он проталкивает через меня нарастающий взрыв удовольствия. Я закручиваюсь внутри, натягиваясь всё туже с каждым прикосновением. Руки. Рот. Влажные волосы у моего лба. Свежий, глубокий лес в моём дыхании. Тёплый тропический океан, наполняющий меня.
Жар, жар, жар.
Это почти слишком, и всё же я думаю, будет ли когда-нибудьдостаточно?
А потом я рассыпаюсь, взрываюсь в темноте, как звезда, и он там, чтобы поймать все осколки, потому что держит меня так крепко, так крепко, издавая звук, который забирает всю красоту этого мира и сжимает её в один-единственный миг, в этот хриплый крик, вырывающийся из его горла.
Мы сгораем вместе, и когда пламя стихает, а его жилистые мышцы разжимаются, я лежу в кольце его рук. Под кожей разливаются волны блаженства.
– Чёрт возьми, – бормочет он, обмякший рядом, уткнувшись лицом в матрас. – Ты убедила меня, что я умру, так и не сделав этого.
Когда я молчу, он поднимает голову. Его мечтательная улыбка тает, когда он видит моё выражение.
– Но… это ведь не значит того, чего я хочу, да?
Боль разрезает меня ровно посередине груди.
– Я не понимаю как. – Ничего не собрать обратно. Не начать сначала. Никогда. Я это знала уже много лет.
Грейсон выдавливает улыбку, которая не может до конца скрыть опустошение за ней.
– Но ты можешь спросить меня об этом снова утром, – я тянусь к нему. – Технически я всё ещё должна тебе этот последний день.
Его дыхание сбивается, когда я притягиваю его лицо к своему.
Мы занимаемся любовью ещё раз, на этот раз долго, скользяще, медленно, медленно, медленно, и он снова смотрит на меня всё время, словно запоминает каждую ресницу и точный оттенок моих глаз, будто запасает каждый всхлип, который вытягивает из моего горла.
Когда волна накрывает, и я прекрасно рассыпаюсь, он шепчет мне на ухо: – Всё это время я любил тебя.
Я прижимаю его крепче, боясь открыть рот, боясь того, что скрывается за моими губами.
Потом он закрывает глаза, не выключая свет. Я не мешаю и смотрю, как он спит. Кажется, я впервые вижу его таким – потерянным для мира, не столько спящим, сколько уплывающим назад во времени, с разглаженными линиями лба, смягчёнными невинностью бессознательного. Он выглядит уязвимым. Доверчивым. Не сломанным.
И я ненавижу – ненавижу – что завтра мне придётся всё это разрушить.
После
Я просыпаюсь до рассвета.
Ночью Грейсон, должно быть, выключил лампу, и я лежу в темноте, думая.
Вчерашний день меня сломал – разрезал, выпотрошил. Но он же и пересобрал меня заново. Он дал ответ на вопрос, который я задавала себе четырнадцать лет.
Я ни о чём не жалею.
И всё же, переворачиваясь на бок и пытаясь привязаться к звуку дыхания Грейсона, я остро ощущаю каждую рану. Каждую кровавую борозду, оставленную ложью Майкла. Масштаб его обмана пронзает меня – оглушающий, как бегущее стадо, и ещё более разрушительный.
Я едва могу осознать, что потеряла.
Рядом Грейсон что-то бормочет во сне. Не словами, скорее сонными мужскими звуками, но и этого достаточно, чтобы кровь в моих жилах сбилась с курса. Я представляю, как он просыпается и поворачивает ко мне свои океанские глаза, полные бездонного желания. Представляю, как он спрашивает, что будет дальше.
Ответ, которого он хочет, где-то есть, глубоко внутри, в наивном осколке меня, который хочет лежать здесь вечно, в этой чужой постели, почему-то ощущающейся домом. Но я не могу до него дотянуться. Слишком многое стоит на пути.
Тени гостиничного номера густеют, будто пытаясь пригвоздить меня к матрасу, поэтому я тихо выбираюсь из постели и собираю одежду. Тело ноет всеми теми способами, какими ноет женское тело после того, как его умело разобрали и собрали заново, но каждое движение лишь доказывает, насколько сильнее болит всё остальное.
Сердце. Душа.
Я выскальзываю из номера. На парковке вздрагиваю от полного, гулкого рыка «Порше» и как можно быстрее сдаю назад. По дороге к хижине я смотрю на сверкающий полог над головой. На часах 04:30 – до восхода ещё час.
В темноте, наверное, бродят медведи, но лес зовёт меня, обещая утешение. Покой. Шанс отступить и во всём разобраться.
Потому что, если честно, это мой последний шанс. Мои четыре дня здесь подошли к концу.
Пора ехать домой.
От этой мысли кожа покрывается мурашками, и, подъехав к хижине, я не останавливаюсь, чтобы подумать. Просто накидываю куртку поверх вчерашней одежды и хватаю фонарь из гостиной, не обращая внимания на деньги из «Монополии», всё ещё устилающие пол.
Во дворе лес тянется ко мне, как манящий тоннель. Звёздный свет кружится над верхушками деревьев, но я иду в тень, позволяя индиговым стволам сомкнуться вокруг меня.
Свет фонаря омывает огромные стволы. Картина выглядит как фотография Грейсона наоборот – свет тянется вверх и вверх, так и не достигая высокого купола леса. Я крадусь бесшумно, не зная, почему мне так важно уважать тишину, но всё равно делая это. Ничто не шевелится. Хвоя хрустит под ногами, посылая в ноздри всплески зелёного запаха.
На поляне я ставлю фонарь и ложусь на спину в холодный мох, устремляя взгляд к небу. Звёзды подмигивают сквозь вздыхающие ветви, словно доброжелательные, всезнающие глаза.
Мы видим тебя, – будто говорят они. – Ты не одна.
Я лежу, чувствуя себя чужой в собственном теле. Ничто не было таким, каким я думала. Моя жизнь, мой брак… Четырнадцать лет воспоминаний пытаются перестроиться. Каждый снимок теперь выглядит иначе, его углы слегка чужие, как лицо давнего друга, которого встречаешь после долгой разлуки и вдруг понимаешь, что он изменился.
Когда-то, тысячу лет назад, рука Майкла обхватила мою, не дала выйти из машины. Только это был вовсе не Майкл. Это былГрейсон. Грейсон, с блеснувшим на коже кулоном. Его запахом я хотела захлебнуться. Его секретами, рассказанными без колебаний. Он был тем, кто спас меня в доме Патрика.
Майкл появился позже.
Теперь я думаю о нём в нашей квартире в Сиэтле – избитом, в крови, и о его эгоистичном согласии, когда я попросила остаться. О лжи, спрятанной за стеной молчания. О секретах, о шрамах, которые он оставил.
Из меня вырывается отчаянный смешок. Боже, сколько лет я мечтала, чтобы он не закрывался при первом же признаке эмоций? Чтобы приглашал меня чувствовать, а не отправлял на пробежку?
А теперь кто-то просит меня сделать именно это, и я не могу. Потому что, в конце концов, они оба лгали. Оба разбили мне сердце. А некоторые вещи, однажды разбитые, уже нельзя склеить.
Очевидно, Майкл знал это даже лучше меня, потому что когда-то, когда женщина, которую он любил, умерла по его вине, он выстроил стены и остался за ними. Окружил себя тем, что казалось самым безопасным: порядком. Рутиной. А потом появилась я и предложила помочь ему охранять границы коробки, в которую он сам себя загнал.
Конечно, он сказал «да».
Хрустит ветка. Я резко поднимаю голову. Мгновение – тишина, потом что-то шевелится в подлеске. Что-то большое.
Я вскакиваю и поднимаю фонарь. Только не тот же чёртов медведь, пожалуйста.
Но из сумеречного свода леса выходит растрёпанный Грейсон.
– Мина? Какого чёрта ты тут делаешь?
Я опускаю фонарь, пульс утихает, хотя, возможно, медведь был бы предпочтительнее.
– Я? Аты что здесь делаешь? Ты пошёл за мной?
– Тебя не было, – говорит он, защищаясь, с призрачным выражением лица. – И я…
Я жду, но он не продолжает, только сглатывает и отводит взгляд, будто не в силах встретиться со мной глазами, хотя прошлой ночью ни разу не отвернулся.
– И ты? – подталкиваю я.
Он снова глотает.
– Мне приснился сон. Что ты… исчезла. Навсегда. А потом я проснулся, а тебя нет, и… – Он смотрит вдаль. – Мне просто нужно было увидеть тебя. Убедиться, что с тобой всё в порядке.
Я ищу слова. Нам нужно поговорить. Очевидно. Но я не знаю, что, чёрт возьми, должна сказать. Уйти до того, как он проснулся, было уже достаточно ясным сообщением.
– Просто вернись со мной, – говорит он. – Пожалуйста? В сумерках здесь опасно. Если только ты не хочешь снова наткнуться на ту медведицу.
Ладно, возможно, он прав. Я оглядываюсь – вокруг лишь деревья и ещё деревья, а над головой клочок бархатного неба. Утонув в мыслях, я не обращала внимания на дорогу.
– Ладно. Но мы заблудились.
– Не совсем. – Грейсон поворачивается кругом, изучая лес, звёзды, землю. Он всё ещё не смотрит на меня. По напряжению его плеч я понимаю, что он не хочет.
Наконец, он указывает рукой. – Нам туда.
– Откуда ты знаешь?
Он бросает на меня взгляд.
Я сжимаю губы. Ну да. Он учил меня ориентироваться. Не Майкл.
Мы идём. Неудивительно, что Грейсон выводит нас прямо ко двору. Хижина светится в зарождающемся рассвете. На подъездной дорожке его красная… не знаю, что именно… стоит под странным углом, будто он приехал в спешке.
– Спасибо. – Я хватаю его за руку. – За то, что довёл меня домой.
Он отдёргивает руку. На нём футболка, явно надетая впопыхах, и он трёт покрытые мурашками предплечья.
– Ты жезнаешь, что в это время в лесу опасно.
Я вздрагиваю и пытаюсь проглотить стыд.
– Да. Я просто… не знала, что ещё делать. Куда идти. Мне нужно было всё обдумать. В одиночестве.
Он вздыхает и засовывает руки в карманы. – И? Получилось? Обдумала?
Я колеблюсь.
– Не совсем. Но нам всё равно нужно поговорить. Хочешь зайти?
Он бросает взгляд на хижину и тут же отводит его. Я почти вижу, как он представляет беспорядок после нашей ночи у камина.
– Не особо.
– Ладно. – Я шаркаю ногой. – Может, в твоей машине?
– Хорошо, – говорит он.
– Хорошо.
Мы идём к подъездной дорожке. Я ставлю фонарь и сажусь в его гоночную машину. Грейсон сутулится за рулём, мышцы напряжены, взгляд прикован к рулю.
– Механика? – говорю я, безнадёжно пытаясь разрядить обстановку. – Я думала, на таких уже никто не ездит. Выглядит сложно.
Он смотрит на меня так, будто я совершила смертный грех.
– Это вот обэтом ты хочешь поговорить? Серьёзно?
Я замираю. – Нет. Я просто… прости. Просто всё, что я скажу, будет не тем, что ты хочешь услышать.
Он хмыкает. – Да, я так и думал. Ничего.
Когда он не продолжает, я закрываю лицо руками.
– Это не «ничего». Это слишком. Слишком много. Майкл умер, это уже было ужасно. Очень ужасно. А теперь я узнала, что вся моя жизнь – фарс. Что человек, за которого я вышла замуж, по сути был незнакомцем. Манипулятивным ублюдком, к тому же. И человек, которого я на самом деле любила, солгал мне. Ты хоть представляешь, каково это? Насколько это сбивает с толку? Насколькобольно?
Его глаза темнеют.
– Я никогда не хотел причинить тебе боль, Мина. Никогда. Я говорил это вчера.
– Знаешь что? Я тебе верю. Правда. Но это не меняет того факта, что ты всё равно причинил её.
Он замолкает, мысли вращаются за его взглядом.
– И самое безумное, – продолжаю я, – что, несмотря ни на что, я всё равно тебя люблю. Я, мать его, так сильно тебя люблю, что мне больно. – Я пусто смеюсь, не находя более печального способа повторить его слова.
Он быстро моргает.
– Но всё перепуталось, – говорю я. – Искалечилось. Как вилка, вытащенная из измельчителя. Это не… работоспособно.
– Я и не прошу, чтобы работало. – Он кривится. – Я знаю, что поздно. Я знал это вчера. А если бы и не знал, то когда проснулся, а тебя не было… – Он прикусывает остаток фразы.
Я отвожу взгляд. Мы молчим.
– И что теперь? – наконец спрашиваю я.
Он издаёт горький звук.
– Тебе решать. Ты здесь главная. Моё желание в расчёт не берётся.
Я пытаюсь подумать, но будто тянусь к пустоте.
– А чего хочешьты?
Он сжимает переносицу.
– Это не важно. И ты не хочешь этого слышать. Поверь.
– Скажи. Пожалуйста.
Он опускает руку, сухо смеётся и смотрит сквозь лобовое стекло.
– Хочешь знать? Ну, чёрт… с чего начать? На самом деле я просто хочу унести тебя в ту хижину и снова сорвать с тебя всю одежду. Хочу заниматься с тобой любовью у камина и слышать, как ты произносишь моё имя. Моёнастоящее имя. Хочу снова заставить тебя издать тот маленький скрипучий стон. Хочу делать это миллион раз. А потом хочу увезти тебя в Новую Зеландию и позволить тебе выбирать, какое задание я возьму дальше. И дальше. Возить тебя куда захочешь. Хочу просыпаться и видеть твоё лицо каждое утро, варить тебе кофе, пока ты спишь, как подросток. Хочу снова и снова обыгрывать тебя в «Монополию» и готовить карамельный попкорн втрое слаще нормы, потому что ты так любишь. И… не знаю. Завести с тобой чёртову собаку, или что-нибудь в этом роде. Вот чего я хочу.
Я откидываюсь на сиденье, будто он толкнул меня. – А собака будет старая?
Он хмурится. – Наверное?
– И вонючая?
– Конечно. Почему бы и нет.
Я молчу. Я почти вижу это – нас, живущих обычной жизнью, как двух людей, которые просто встретились и влюбились, между которыми нет океана лжи и упущенных шансов.
Но мы не эти люди. И никогда ими не будем.
Грейсон вздыхает. – Но я знаю, что так быть не должно.
У меня перехватывает дыхание.
– А как должно?
– Ты должна поехать домой. – Он говорит без паузы. – И собрать себя по кусочкам. Жить. Делать то, что делает тебя счастливой. Забыть о Майкле. Он всё равно был тебя недостоин. И уж точно не заслуживает того, чтобы мешать тебе двигаться дальше. Как и я.
Слёзы жгут глаза, но я удерживаю их.
– Ты говоришь так, будто это просто.
– Да, ну… это не так. Это самое трудное, что тебе когда-либо придётся сделать. Я понимаю. Но помнишь, ты спросила, узнаю ли я тебя? Я сказал – да, и это правда. И Мина, которую я вижу, сильная. Достаточно сильная, чтобы пережить что угодно.
– Я не чувствую себя сильной, – шепчу я. Я чувствую себя эмоционально освежёванной.
– Чушь. Ты сильная. Всегда была. Посмотри, сколько я ныл и жалел себя, а ты тем временем пережила куда больше, чем я. Но ты всё ещё здесь. Потому что ты как этот фонарь, Мина. Ты светишься. Ты выносишь. Так что езжай домой, переживи это и будь счастлива.
Переживи это. Слова застревают под грудной костью.
– А что это значит для тебя?
– Не знаю. Может, пора и мне попробовать следовать собственным советам. Может, мне нужно сделать то, что я решил в Непале, отпустить.
Желудок сжимается в твёрдый, ноющий шар. – Меня?
Он пожимает плечами, напряжённо.
– Может, мою одержимость тобой. Я всегда думал, что единственное, что я сделал в жизни правильно, это любил тебя. Что это моё единственное искупление. Но теперь я думаю… может, мне нужно понять, кто ябез тебя. Потому что сейчас я понятия не имею. Словно я половину жизни бегу. К тебе. От тебя. Чёрт, иногда я даже не могу отличить одно от другого.
С таким же успехом он мог бы вскрыть мне грудь и дать сердцу выплеснуться на коврик.
Но он прав. – Мне нечего на это возразить.
– Чёрт. – Он крутит руль. – А я так надеялся, что ты возразишь.
– Не могу. – Горло жжёт. – Номне жаль, что всё заканчивается вот так.
Он выдыхает и сползает в сиденье.
– Всё нормально. Ты обещала мне три дня и я их получил. Может, я на минуту и дал себе надежду, но на самом деле не ожидал ничего другого. И, если честно, я всё равно не мог бы быть с тобой.
– Что? – Я хмурюсь. – Почему?
– Потому что тебе явно не нравятся механические коробки передач.
Когда я молчу, он ловит мой взгляд. Тишина растягивается.
– Это была шутка, – говорит он.
– А. – Я понимаю, что он пытается обесценить происходящее или облегчить мне уход, но смеяться не получается.
– Отлично. – Он вздыхает. – Ну, в таком случае я не уеду, пока не уедешь ты.
– Что? Почему?
– Потому что, – говорит он, – мне совсем не хочется бросать тебя здесь. С медведями.
Мои пальцы переплетаются на коленях. Я понимаю, что нужно выходить из машины, но это кажется ужасающим финалом.
– Мне ещё нужно убрать хижину. Сегодня приедут грузчики.
– Хорошо. Тогда собери вещи и вынеси багаж на крыльцо. Я загружу в машину, пока ты закончишь.
– Это уже не машина Майкла. Это моя.
Он смотрит на меня с недоумением. Справедливо – я и сама не знаю, зачем это сказала. Наверное, просто пытаюсь удержать его ещё немного.
– Не обращай внимания, – говорю я. – Это хорошая идея. Спасибо за помощь.
Он выскакивает так, будто хочет убраться от меня как можно быстрее. Я тоже выхожу. В хижине я быстро убираю следы своего краткого пребывания, выставляю чемодан и вещи на улицу, чтобы Грейсон занялся ими. Его шаги глухо стучат по крыльцу. Я наспех протираю мебель, запираю дверь и прячу ключ под фигуркой гризли.
Не успеваю опомниться, как Грейсон помогает мне сесть в «Порше». Я завожу двигатель и смотрю на него через открытое окно, поражённая отражением того дня в Сигроув, когда я стояла рядом с его машиной и впервые его увидела.
Тогда он лишил меня дыхания. И теперь, несмотря на то что сердце разлетается на осколки, мне кажется, что он, наконец, возвращает его мне, спустя столько лет.
– Прощай, Мина. – Грейсон наклоняется и целует меня – мягко, с нежностью, без жара. Всего на секунду. – Я люблю тебя. Всегда.
Я не успеваю ответить. В следующий миг он уже садится в свою машину.
Я переключаюсь и мягко нажимаю на газ. Слёзы вырываются прежде, чем я выезжаю с дорожки. В зеркале заднего вида солнце поднимается над деревьями.
Лишь когда рыдания, наконец, стихают, я смотрю на пассажирское сиденье и понимаю, что Грейсон отправил со мной. Я случайно оставила его возле его машины – и вот он, красный фонарь, устроившийся между пакетами с продуктами. По мере приближения к Сигроув я бросаю на него взгляд снова и снова.
Каждый раз кажется, будто нежные губы Грейсона снова прижаты к моим.
Интересно, сколько времени мне понадобится, чтобы забыть, какие они на вкус.
До
Это всего лишь ещё один обычный день. Очередной поход за продуктами, зажатый между сдачей одежды на благотворительность и получением химчистки за эту неделю.
Флуоресцентные лампы в магазине тихо потрескивают над головой. Я медленно продвигаюсь в очереди к кассе, а мысли лениво считают время: сколько уйдёт на то, чтобы довезти продукты и вещи из химчистки домой. Ещё нужно успеть отвезти машину в автосервис до закрытия.
Не то чтобы с моим Genesis были проблемы, но утром Майкл вышел за мной в гараж и спросил, давно ли Свен осматривал машину. Мой муж настаивает на регулярных визитах в самый дорогой сервис в Сигроув якобы потому, что только Свен делает «проверку безопасности автомобиля» из 24-х пунктов, которой нет в других местах.
Мне это не особо нравится. Эти визиты всегда оставляют меня без машины на целый день. Но есть и худшие вещи, на которых Майкл мог бы зацикливаться, кроме моей безопасности, так что я подыгрываю ему, хотя и жалею, что он выбрал именно сегодня, чтобы напомнить. У меня на этой неделе срок сдачи статьи – про новую линзу для промывания глаз, которая станет альтернативой стандартной линзе Моргана. Впрочем, я могу отложить её до завтра, если сумею так долго сдерживать своё воодушевление.
Женщина передо мной расплачивается, и я толкаю тележку вперёд. Как всегда, заключаю с собой сделку: если я не посмотрю на стойку с журналами, то после ужина можно будет съесть миску карамельного попкорна.
Я заключаю эту сделку каждый раз. Майклу я никогда не признавалась, но мне требуется немалое усилие, чтобы не пожирать глазами залитые цветом обложки с заголовками вроде «Лучшие карибские острова, где можно потеряться» или «Куда поехать: месяц за месяцем».
Сегодня это даётся труднее обычного. Я вкатываю тележку в проход, выкладываю продукты на ленту, а журналы словно прожигают мне спину горячим взглядом.
Я ставлю галлон молока и пытаюсь решить, что приготовить на ужин. Вместо этого начинаю размышлять, кто вообще придумывает эти заголовки. Воображение рисует женщину в номере французского отеля, выходящую на балкон с чашкой кофе, под щебет птиц.
Что, конечно, глупо. Писать о путешествиях не может быть настолько гламурно. На самом деле у этих людей, наверное, жизнь состоит из потерянного багажа и задержанных рейсов, солнечных ожогов на всё тело и забытых в автобусах дорогих сердцу вещах.
Я перекладываю упаковку органической клубники. Мне стоит радоваться, что я так и не поехала в Грецию. Я ненавижу солнечные ожоги. Лучше уж работа в «Ежемесячнике медицинских устройств», которую можно делать, не выходя из гостиной.
Продукты заканчиваются, и всё моё внимание сосредотачивается на ленте. Ж-ж-ж, стоп. Ж-ж-ж, стоп. Кассир с подчёркнутым безразличием пробивает товары.
Да ради бога. Кого я обманываю? Я поворачиваюсь к стойке с журналами.
Жар ударяет в грудь, будто кто-то врезал мне по лёгким раскалённым кулаком. Мне требуется секунд пять, чтобы понять почему. Я уставляюсь на выставленный номерNational Geographic с открытым ртом.
Что мой муж делает на обложке – весь в снегу и с фальшивым шрамом на брови? И почему он выглядит так… так…
Тишину прорезает высокий звук. Через мгновение я понимаю, что он исходит от меня. Я захлопываю рот и хватаю журнал. Внизу тянутся чёткие жёлтые буквы.
«Грейсон Дрейк бросает вызов смерти на Эвересте».
У меня дрожат руки, страницы шелестят. Что? Что?!
Сколько ни смотрю, заголовок не меняется. И, наконец, до меня доходит: это вовсе не мой муж.
Это его брат.
Идентичный близнец, судя по всему.
Кровь гудит в ушах. Я сворачиваю журнал и проталкиваюсь мимо тележки. Рубашка цепляется за стойку со сладостями, коробка жвачки падает на плитку, но я не останавливаюсь. Кассир кричит мне вслед. Я оборачиваюсь лишь затем, чтобы вытащить из сумки двадцатку и бросить её на прилавок, оставив продукты.
В машине я швыряю журнал на пассажирское сиденье. Рёв двигателя усиливает ураган в моей голове. Каждый раз, когда я бросаю взгляд в сторону, знакомое лицо чужака смотрит на меня в ответ. И каждый раз это буквально выворачивает меня наизнанку.
Я сильнее вдавливаю педаль газа. Я не понимаю жестокости своей реакции. Но она именно такая, жестокая. Этот аквамариновый взгляд выворачивает меня, вытягивая каждый нерв наружу.
Дождь хлещет по лобовому стеклу. Боже, я никогда не представляла человека, который перевернул нашу жизнь. Я думала, что это будет та же стоическая маска Майкла на другом лице. Но у Грейсона черты те же, а вот открытая боль в глазах? Этот умоляющий взгляд?
Совсем другой.
Дома я врываюсь по лестнице и в кабинет Майкла. Он дёргается за столом, на лице вспыхивает удивление.
– Мина, что ты...
– Что это, чёрт возьми?! – Я размахиваю журналом.
Он замирает. Его взгляд скользит сNational Geographic на меня и обратно. В тишине дождь царапает стёкла.
Я подсовываю журнал ближе, будто он не понимает, что видит.
– Тебе ни разу не пришло в голову сказать мне, что твой брат – твой идентичный близнец?
Он смотрит на меня, непроницаемо. А моё сердце тем временем пытается выбраться из груди по горлу.
– Нет, – наконец говорит он. – Это не имеет значения.
Я трясу журнал. Конечно, имеет. Это имееттакое значение, что мне трудно дышать. Я просто… не могу подобрать слова, чтобы объяснить почему.
– Зачем ты вообще стал это скрывать?
– Я не скрывал, – говорит он. – Я просто не упоминал. А зачем?
Я стою неподвижно, сражаясь молча с яростью, обжигающей горло.
Майкл вздыхает и кладёт карандаш. – Что ты хочешь, чтобы я сказал?
– Я не знаю, – срываюсь я. – Например, правду?
– Ты знаешь правду. Я не говорил, что он мой близнец, потому что это неважно. То, как выглядит мой брат, никак не влияет на нашу жизнь.
Всё моё тело дрожит. Я пытаюсь найти изъян в этой логике, и с треском проваливаюсь.
– Мина. – Майкл смотрит на меня ровно. Он полностью владеет собой. Как всегда. До невозможностисобранный. – Почему ты так расстроена?
– Потому что… – Голос ломается. – Всё это время где-то в мире ходил ещё один ты? Это так… неправильно. Я должна была догадаться.
– Он не «ещё один я». Совсем нет. Он совершенно на меня не похож.
В его голосе появляется запинка, намёк на какую-то бездну под выверенными словами, и я цепляюсь за это.
– Правда? И чем же он так отличается? Почему о нём даже говорить не стоит?
Проходят тяжёлые секунды. Я задерживаю дыхание, понимая, что опасно близко подхожу к границам, которые мы договорились не пересекать десять лет назад. Но отпустить это я не могу.
– Я не хочу об этом говорить, – тихо говорит он.
– Ты никогда не хочешь, – огрызаюсь я. – Ты вообще никогда не хочешь говорить. Ни о чём настоящем.
Его ресницы едва заметно дрогнули.
– Ангел. Почему бы тебе не подойти сюда?
– Нет, – отрезаю я, уже зная, чем это закончится, если я пересеку комнату. Если он думает, что может просто трахнуть меня до покорности, он… возможно, прав. Поэтому я заставляю ноги прирасти к полу. – Не делай так. Не отвлекай меня этим.
Майкл ждёт, но, когда я не двигаюсь, шумно выдыхает и проводит ладонями по брюкам.
– Хорошо. Ты правда хочешь знать, какой Грейсон? Он… эгоистичный. Импульсивный. Жестокий. Не из тех, кого ты хотела бы видеть рядом. Вот.
– Но он не может быть совсем плохим. Ты же когда-то его любил.
Майкл издаёт неопределённый звук.
– Да. Когда был ребёнком. Потому что не знал лучше.
Я жду продолжения, но мой муж никогда не говорит больше, чем необходимо. Он снова становится непроницаемым, запирая меня снаружи своей внутренней бури. И всё же, если прищуриться, я вижу отблеск той же глубины, что заметила в тот день в Сиэтле, мир боли, наваленный за его глазами.
Не в первый раз – и даже не в сотый – я проклинаю Грейсона Дрейка. Если бы только Майкл позволил мне бытьрядом.
– Я знаю, что согласилась не говорить о нём, – говорю тише. – Но, кажется, мне нужно понять, что между вами произошло.
Ещё одна долгая пауза. Он упирается руками в колени.
– Хорошо. Я расскажу. Один раз. И больше никогда. И пообещай мне, Мина, что ты не будешь его искать. Ему нет места в нашей жизни. Всё, что он умеет, это брать. И он уже забрал у меня больше, чем достаточно.
– Хорошо, – медленно говорю я.
– Пообещай, – повторяет он. – Что не будешь с ним связываться.
Я хмурюсь. Мне бы такое даже в голову не пришло.
– Обещаю.
Майкл выдыхает и трёт лоб.
– Ладно. Дело в том, что мой брат – ублюдок. Он всегда им был. Мне просто потребовалось много времени, чтобы это понять.
Я опускаю журнал. Теперь, когда он согласился говорить, мне почти хочется его остановить, и усилие, которого это стоит, пугает. У линии роста волос выступает пот, кадык дёргается.
– Когда мы были детьми, – выдавливает он, – Грейсон… забирал всё себе. Всё внимание. Всё время родителей. Что было особенно обидно, потому что он постоянно попадал в неприятности, нарушал правила. А я делал всё как надо и меня игнорировали. Даже в школе его любили больше. Он всегда был популярным, хотя половину времени проводил на отработках.
Я сглатываю. Звук тонет в шуме дождя.
– Он всегда был в центре внимания, – голос Майкла грубеет. – Приглашал на свидания девушек, которые нравились мне. Забирал весь воздух в комнате. Брал мою долювсего. Но я всё равно его любил. Он был моим братом. Поэтому я прощал. Снова и снова.
– Это, должно быть, было тяжело, – шепчу я.
– Было. А после того последнего раза… – Майкл замолкает, оглядывается. Его тон становится жёстким, деловым. – Ну, посмотри, что у меня есть сейчас. Деньги. Успех. Стабильность. Ты. В итоге я выиграл.
Я хмурюсь. Это не соревнование, но он продолжает, не давая мне возразить.
– Сиэтл был просто днём, когда мне надоело. Я, наконец, сказал ему, что он больше не будет у меня ничего забирать, что я ставлю себя на первое место. Он этого не вынес. И… – Майкл снова отводит взгляд, будто ищет путь к отступлению. – В общем. Вот и всё.
– И это всё?
– Всё.
Я колеблюсь. Это туманное объяснение совершенно не объясняет, почему Майкл так резко изменился в тот день. Но это куда больше, чем я обычно получаю.
И всё же журнал тянет руку, как стокилограммовая гиря. Я смотрю на обложку – умоляющие глаза безмолвно просят меня о чём-то. Потом на мужа. Его лоб уже разгладился. Он снова заперся, выбросил ключ.
Я снова смотрю на журнал. Потом на Майкла.
Первобытная мешанина чувств внутри бурлит, и из неё вырывается наполовину сформированное подозрение. Оно настолько уродливо и жутко, что мне трудно даже признать его словами, и всё же…
– Ты бы сказал мне, правда? – Впервые я добиваюсь той же намеренной спокойности, которой он так мастерски пользуется. Хотя внутри я вовсе не спокойна. – Если бы между вами была какая-то… путаница? Если бы что-то перепуталось?
Он хмурится. – Ангел? Очём ты меня спрашиваешь?
Коренные зубы сжимаются. Что, чёрт возьми, яспрашиваю? Неужели я настолько отчаянно хочу разгадать тайну той недели на Гавайях, что придумываю теории заговора из воздуха?
Майкл смотрит на меня с беспокойством. Когда я молчу, он отходит от стола и подходит ближе, поднимая моё лицо за подбородок.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – Он прижимает ладонь к моему лбу. – Ты не заболеваешь? Вэтом всё дело?
– Я… – Я поднимаю взгляд и смотрю в те же глаза, в которые смотрела в день нашей свадьбы. Муж глядит на меня с ровным, невозмутимым спокойствием безветренного моря.
И вдруг весь внутренний хаос схлопывается в низкий, красный пульс стыда. Что со мной не так? Он никогда не лгал. Никогда не предавал меня, никогда не возвращался домой с запахом чужих духов или помадой на воротнике. Нет, он построил для меня этот дворец и построил бы ещё один, если бы я попросила. Он водил меня по ресторанам, обеспечивал всем. На Гавайях он исполнил мои мечты, и когда-нибудь сделает это снова.
Я запираю свои смутные обвинения в сейф, захлопываю крышку, вешаю замок и заталкиваю всё это глубоко-глубоко туда, где им место.
– Прости, – заикаюсь я. – Я… не знаю, что на меня нашло. Я не должна была так срываться.
– Всё в порядке. – Он целует меня в лоб и обнимает. – Ты увидела человека, который выглядел как я, но им не был. Это шокировало бы любого. Почему бы нам не отвлечься и не сходить поужинать? В «Валенти», например. У тебя будет повод надеть то красное платье, что я подарил тебе на прошлой неделе, и мы закажем лобстерный биск, который ты так любишь.
Я колеблюсь. – Ты же ненавидишь лобстерный биск.
– Да. Но я люблю тебя.
Последние искры моего внутреннего огня гаснут. Я прижимаюсь к его плечу, уже представляя нас за нашим обычным столиком с льняной скатертью в углу зала, с видом на море, окрашенное закатом в розовый.
– Выйдем около семи? – говорит Майкл. – У тебя будет время на пробежку.
– Хорошо. – Я прочищаю горло и высвобождаюсь, оставляя его заканчивать работу.
Внизу, на кухне, я решаюсь взглянуть на журнал, всё ещё зажатый в руке. Майкл прав – то, как выглядит его брат, не имеет к нам никакого отношения.
И всё же, пока я смотрю, внутри груди открывается боль, широкая, как океан. Эти глаза. И это выражение лица. Будто Грейсон вот-вот что-то скажет. Будто он из тех людей, которыехотят говорить.
