Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"

Автор книги: Шайлин Ганди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Он, должно быть, планировал это очень давно.

– Ты сделал всё это… для меня?

– Для моего ангела? Конечно.

Чувство вины накрывает меня с такой силой, что я едва сдерживаюсь, чтобы не свернуться калачиком прямо на коврике. Это совсем не Греция, но здесь есть нечто гораздо более важное, это что-то глубоко личное для Майкла. И это намного лучше.

– Пойдём внутрь, ладно? – Его глаза сверкают. – Я умираю от желания сделать из тебя честную женщину.

Я поворачиваюсь к нему, погружённая в стыд за собственный эгоизм, что могу лишь кивнуть.

Он распахивает свою дверь и обходит машину, чтобы открыть мою. Я следую за ним в прохладный вечер. Кружевной подол свадебного платья цепляется за асфальт, но я почти не замечаю этого, и точно не переживаю.

В просторном холле нас встречает строй улыбающихся сотрудников. Носильщик провожает в номер, где нас ждёт море светлого мрамора и стекла. В каждом углу – глянцевые вазы с букетами свежих лилий. Через решётчатую перегородку видна ванная, где на мраморном постаменте сияет голубой подсветкой джакузи. Напротив королевской кровати раздвижная дверь ведёт на частную террасу, где в темноте мягко парит горячая купель.

Это место поражает так же, как когда-то поразила наша квартира, только в тысячу раз сильнее, и мне приходится буквально подбирать с пола собственную челюсть.

Носильщик оставляет наш багаж. Как только дверь закрывается, Майкл направляется прямо к уличной купели, по дороге развязывая бабочку и сбрасывая смокинг. Оказавшись обнажённым, он заходит в парящую воду, потом оборачивается и манит меня пальцем.

Я на секунду задерживаюсь, разглядывая его. Не могу поверить, что замужем за мужчиной, который так меня балует. Разве что нужно что-то большее?

Не нужно.

Я тянусь назад, расстёгиваю молнию, и платье скользит по моему телу, ложась у ног. Потом я снимаю чулки, затем туфли. Шевелю пальцами, наслаждаясь тем, как к ним возвращается кровь.

Майкл смотрит на меня голодным взглядом.

– Иди ко мне. – Его голос становится хриплым, и у меня сжимается живот.

По крайней мереэто никогда не меняется. Та искра, что вспыхнула между нами на кухонном островке три года назад, до сих пор не погасла. Я уже знаю: когда мы касаемся друг друга, всё остальное исчезает. Мы говорим насвоём языке, таком, который никакие недопонимания не способны заглушить.

Я вхожу в воду. Майкл встречает меня нетерпеливыми руками и жадными поцелуями. Тёплая вода вытягивает усталость из моего тела, пока я тону в пьянящем ощущении слитых губ.

Он усаживает меня на край купели и прижимает к гладкому дереву террасы. Майкл наклоняется надо мной, закрывая глаза.

Я делаю то же самое, позволяя всему сузиться до жара и ощущений. Плеск горячей воды у лодыжек, сила его тела, вливающаяся в моё, прохлада дерева под лопатками, удовольствие вспыхивает во мне, поднимает к вершине и сбрасывает вниз.

Это быстро и яростно. Это так по-нашему.

Когда я возвращаюсь на землю, мои ресницы дрогнув распахиваются. Над нами, сквозь переплетение ветвей, раскинулся свод мерцающих звёзд.

– Смотри, – шепчу я, указывая вверх.

Майкл лежит, прижавшись щекой к моей груди, но послушно поворачивает голову.

– Мм?

Ощущение дежавю скользит по сознанию.

– Звёзды.

– Ага. – Он снова смотрит на меня. – Они прекрасны.

Моя улыбка меркнет. Я не знаю почему. Не знаю, чего ожидала от него.

К счастью, Майкл тянет нас обратно в воду, не давая мне зацикливаться. Мы ещё немного плывём – он с интересом разглядывает архитектуру отеля, а я с удовольствием смотрю на него.

Он ловит мой взгляд.

– Тебе нравится это место?

– Очень, – улыбаюсь я.

– Я рад, – говорит он. – Потому что я тут подумал. Как тебе идея жить в доме вроде этого? Поменьше, конечно, но в таком же стиле?

Я моргаю.

– Ты имеешь в виду… продать квартиру?

– Да. Мы могли бы купить землю, построить что-то своё. Никакого лая собак наверху в три часа ночи. Никаких стояний у окна, чтобы поймать связь. Не нужно бегать на дорожке – если захочешь, будешь бегать по лесу каждый день.

– Но… земля в Сиэтле безумно дорогая. Мы правда можем себе это позволить?

– Я, вообще-то, думал не о Сиэтле. – Его голос остаётся ровным, но мне кажется, что каждое слово он заранее взвешивает. – Я думал о Сигроув.

У меня перехватывает дыхание.

– ОСигроув?

Майкл поднимает ладони из воды.

– Я знаю, знаю. Но выслушай. Бен уходит из «Форсайт и Уинтер» и зовёт меня с собой. Он хочет открыть собственную фирму. Считает, что с демографией Сигроув мы могли бы сорвать куш. И я думаю, что он прав.

Сигроув. Это должно бы меня удивить, но Бенни всегда говорил, чтовернётся. Я просто не думала, что он предложит нам ехать вместе с ним.

– Это было бы хорошо для нас, Мина. – Майкл внимательно ищет мой взгляд. – Это вывело бы наши доходы на новый уровень. И разве тебе не хотелось быть ближе к Кейт? Ты же вчера плакала, когда её увидела.

Это правда. Плакала. Прошло так много времени.

– Тебе больше не пришлось бы по ней скучать, – продолжает он. – Ты могла бы просто… сесть в машину и поехать к ней в гости.

Моё сердце делает слабый удар. Я скучаю по лучшей подруге каждую минуту, но никогда не представляла себя снова дома. Я уехала оттуда не просто так. Может, не так далеко, как хотела, но я выбралась.

– Мина? – мягко настаивает Майкл. – Это шанс, который больше не повторится.

Я тяжело сглатываю.

– Но разве это не значит, что ты будешь работать ещё больше, чем сейчас?

– Сначала, возможно. Да. – В его голос скользит прохладная нотка. – Но когда мы с Беном поставим фирму на ноги, я смогу сбавить обороты. Через несколько лет я буду работать меньше, а не больше.

Эти слова останавливают меня. Желание обжигает горло.

– Ты хочешь сказать… мы могли бы ездить в отпуск вместе?

Он замирает.

– Это и есть отпуск.

– Я знаю, но… настоящий.

Он ничего не отвечает, и я морщусь. Я не хотела обидеть его щедрость.

– Прости, – говорю я.

Он кивает. Лицо остаётся спокойным, но воздух вокруг словно сгущается, будто он втягивает всё внутрь себя с такой силой, что вместе с этим засасывает и ночь вокруг.

Я прикусываю губу. Майкл никогда не злится. Никогда не повышает голос. Он просто становится тихим, и обычно это тот момент, когда я отступаю. Я сдаюсь, потому что внутри него целый континент, к которому у меня больше нет доступа. Не было сТого Самого Случая, и я научилась давать ему безопасное убежище в этом отступлении.

Но сейчас просьба слишком серьёзная, чтобы просто отпустить её.

Наверное, Майкл это чувствует, потому что вздыхает и проводит рукой по лицу, оставляя на щеках капли воды.

– Слушай… если я скажу «да» отпускам через несколько лет, ты скажешь «да» переезду?

Я медлю. В тишине слышатся сверчки и шелест ветвей. Эта мелодия проникает в самый сокровенный уголок моего сердца, где я прячу желания, слишком хрупкие для дневного света.

У меня могло бы быть больше времени с ним. Больше шансов разрушить эти стены, вернуть нас к тем людям, которыми мы были бы, если бы Грейсон не проломил кулаком всё, что мы построили.

Здесь, в темноте, в лесу, рядом с моим мужем, я позволяю надежде расцвести.

– Знаешь что? – говорю я. – Да. Думаю, я согласилась бы.

Майкл резко выдыхает. – Правда?

Я улыбаюсь. – Правда.

Майкл расплывается в улыбке, сжимает меня в мокрых объятиях, и вот так, одним мгновением, всё решено. Мы вернёмся назад – во время, в пространство, туда, где встретились впервые. Туда, где впервые вспыхнула искра, которая в итоге привела нас сюда.

И, возможно, возможно, история повторится.

После

С тяжёлым эхом телефонного звонка Грейсона в голове мне хочется только одного – сойти с крыльца домика и уйти прямо в лес. Но если Майкл и научил меня чему-то тогда, когда мы ещё вместе бродили по горам, так это никогда не отправляться в глушь без трёх вещей: одежды, в которой можно пережить ночь, способа развести огонь и источника света.

В лесу, говорил он, никогда не знаешь, что случится. Если что-то пойдёт не так, ты можешь не выбраться оттуда по собственному расписанию.

С первыми двумя пунктами проблем нет. Я натягиваю беговые шорты поверх леггинсов, запихиваю в рюкзак непромокаемую куртку, затем кладу туда две зажигалки и бутылку воды.

Остаётся свет. Мой налобный фонарь на батарейках пылится в ящике в Сигроув, так что я выхожу в тусклый одноместный гараж, в котором никто никогда толком не парковался, и ищу замену.

И здесь следы долгого владения моей семьёй исчезли, но за стопкой запасных оконных сеток я нахожу забытый красный металлический керосиновый фонарь. Проволочные петли обвивают стеклянную колбу в центре. Ржавый регулятор поднимает и опускает фитиль.

Фонарь вызывает воспоминания о летних ночах под гром, когда отключали электричество, и мы с родителями играли в настольные игры при его свете. В детстве мерцающее волшебство тех вечеров опьяняло меня. Мне всегда казалось, что мы отправились в приключение, хотя даже не выходили за порог.

Теперь эти воспоминания лишь давят болью под рёбрами. Таких ночей у меня больше никогда не будет, никаких заливистых партий в «Монополию» с собственными детьми. Хотя, если честно, их бы и так не было – мы с Майклом рано договорились, что не хотим детей, а наблюдение за тем, как Кейт тяжело даётся материнство, только укрепило меня в этом решении. Но вот другая часть… муж, к которому можно прижаться, спорить из-за Парк-Плейс и есть попкорн… Я думала, что он будет у меня навсегда.

Глаза щиплет. Я моргаю, прогоняя слёзы, и выношу найденный фонарь наружу. Почти шесть вечера, и хотя тени ещё не легли, свет растаял тем особым образом, из-за которого всё кажется теплее, чётче и ближе. Во дворе высокая трава цвета волос Майкла колышется на ветру. Зубчатые горы сияют, подставив лица солнцу.

Между ними тянется сплетение густых зелёных теней. Деревья будто смотрят на меня, дружелюбно и с памятью.

Я перехожу через журчащий ручей, который делит двор пополам, и мир меняется. Солнечный свет отступает, погружая меня в царство приглушённого щебета птиц, терпкого запаха хвои и синих теней, которые касаются кожи, как прохладная вода. Я раскачиваю фонарь в руке, пока под ногами потрескивают сосновые иголки.

Тропы нет, поэтому я запоминаю ориентиры. Большинство людей не осознаёт, как легко потеряться в лесу, но это может случиться внезапно. Однажды в национальном паркеМаунт-Рейнир мы с Майклом сошли с тропы в поисках места для пикника и потеряли ориентиры. Он тогда всё мне объяснял – как использовать рельеф местности, чтобы понять, куда идти. И довольно скоро мы снова стояли на тропе.

От этого воспоминания в горле поднимается всхлип, и я давлю его, пока желание не проходит.

Боже, как же я хочу, чтобы мы навсегда остались такими. Чтобы у меня была жизнь с настоящим Майклом – чистым, прежним. С тем человеком, которым он был бы, если бы они с Грейсоном не вырвали друг другу сердца.

Я выхожу на поляну, где мох ложится особенно густо, укрывая поваленные стволы зелёными мантиями. Усаживаюсь по-турецки, ставлю фонарь перед собой. Отброшенные сосновые иголки колют сквозь ткань брюк.

Тяжело вздыхаю и оглядываюсь, внезапно чувствуя себя глупо. Это место прекрасно, но чего я ожидала? Что послушаю, как поют птицы, подставлю лицо пятнистому свету и вдруг всёпройдёт?

И всё же чем дольше я сижу, дыша в унисон с лесом, тем мягче становятся мои острые, надломленные края. Это место – полная противоположность моему дому в Сигроув. Никаких стерильных поверхностей, которые нужно полировать до изнеможения. Никаких хромированных приборов, отражающих моё выцветшее лицо, нравится мне это или нет.

Ни одной прямой линии, ни одного чёткого угла. Только мягкая красота и земная колыбельная шуршащих сосен.

Хруст ветки разбивает тишину.

Я вскакиваю, инстинктивно выставляя фонарь вперёд, словно могу отогнать им тени. Но день ещё не угас, поэтому я заставляю себя опустить руку и щурюсь в подлесок.

Ветви шевелятся. Что-то большое раздвигает опавшие листья. Через мгновение из куста появляется покрытая мехом голова. Оченьширокая меховая голова.

Я смотрю в бездонные тёмные глаза чёрного медведя.

Пульс срывается в бешеный галоп. Я пытаюсь вспомнить, что говорил Майкл – смотреть зверю в глаза? Не смотреть, чтобы не казаться угрозой? Кричать? Молчать?

Прошло так много времени, что я не помню. Я знаю только одно: бежать нельзя.

Медведь фыркает и скребёт землю лапой. Рядом с ним неуклюже появляется шелковистый медвежонок.

Чёрный ужас бросается по венам, заставляя меня пятиться. Это я помню точно: самый опасный медведь в лесу – это мать со своим детёнышем.

Медведица опускает голову, и инстинкт берёт верх. Я возвращаюсь к тому, что спасало меня уже не раз.

Я бегу.

До

В нашу седьмую годовщину я наконец достигаю предела.

Когда я снимаю стейки с гриля для нашего праздничного ужина, за окном уже темно. Майкл всё ещё не спустился, поэтому я раскладываю спаржу, накрываю на стол, зажигаю две тонкие свечи и наливаю игристый яблочный сидр.

Мой муж уже десять лет в трезвости, и меня до сих пор поражает, как быстро пролетело это время. Десять лет словно одно мгновение, шесть с половиной из них мы прожили здесь, в Сигроув. Как и ожидалось, переезд дал мощный толчок бизнесу Майкла и Бенни, и теперь мы живём в полном финансовом комфорте, а мой муж счастлив как никогда. Он обожает постоянную загруженность работой. А я…

Ну, мне тоже вроде бы не на что жаловаться. Теперь я зарабатываю писательством, как всегда мечтала, пусть и бесконечное описание медицинских приборов совсем не то, что я когда-то представляла.

Я расставляю последние штрихи на столе. Бросив взгляд в зеркало в коридоре – убедиться, что локоны лежат как надо, а маленькое чёрное платье сидит идеально, я поднимаюсь наверх.

Как обычно, Майкл склонился над чертёжным столом, полностью погружённый в очередное архитектурное чудо, рождённое его воображением. Я прочищаю горло.

Он поднимает глаза.

– Привет.

– Привет. Ужин готов.

– Отлично. – Он улыбается той самой приглушённой улыбкой, которая говорит: мыслями он всё ещё где-то далеко, в мире чертежей. – Сейчас приду.

Внизу я жду так долго, что стейки успевают остыть. Я вздыхаю, думая о том, сколько они стоили, но… что ж. Мы можем себе это позволить, благодаря ему.

Наконец Майкл садится напротив меня и аккуратно кладёт на колени безупречно белую льняную салфетку.

– Выглядит потрясающе. Спасибо. И с годовщиной.

– С годовщиной, – отвечаю я, и мы чокаемся. Сладкий сидр шипит у меня на языке.

За ужином мы обсуждаем всё привычное: чудесную июльскую погоду, званый ужин с Кейт и её новым мужем, вопрос – заводить ли нам собаку. Я голосую «за», Майкл «против». Слишком много хлопот, говорит он, без особой на то причины.

В итоге я уступаю, потому что этот разговор скорее способ выпустить пар, чем что-либо ещё. Замена настоящему разговору отом, чего он не может мне дать. Я уже поднимала эту тему достаточно раз, и всё заканчивалось тем, что он отправлял меня на пробежку.

Когда мы переходим к десерту, Майкл кладёт на стол конверт.

Я застываю.

– Мы же договорились – никаких подарков, – пищу я.

– Не удержался, – улыбается он. – Ты же знаешь, как я люблю баловать своего ангела.

Я пытаюсь унять стук крови в висках, но это ведь не коробочка с украшением. Этоконверт. Тот самый, в котором вполне могут быть билеты на самолёт.

Я не выдерживаю и секунды – хватаю конверт, разрываю его и вытаскиваю…

…подарочный сертификат. К заводчику собак. На шокирующе крупную сумму.

Я переворачиваю бумагу в руках, нахмурившись.

– Что это?

– А на что похоже?

– Но… ты же только что сказал... – я снова заглядываю в конверт, но он пуст.

– Это был блеф, Мина. – Он явно смущён моей нерадостной реакцией. – Я нашёл здесь, в Сигроув, заводчика с помётом чистокровных лабрадоров. Завтра у нас назначен просмотр.

– Щенок? Чистокровный? – Я тереблю сертификат.

Если бы Майкл когда-нибудь согласился, я представляла нас в приюте, выбирающих беззубую, полуслепую старую дворнягу, ту, которой больше всего нужны любовь и тепло на закате жизни.

К тому же, на такие деньги Дарлин могла бы полгода финансировать весь приют.

Лицо Майкла вытягивается. – Это не то, что ты хотела?

Я убираю сертификат.

– Я… Когда я говорила, что хочу собаку, я имела в виду ту, которой нужен дом.

Он смотрит на меня так, будто я говорю на другом языке.

– А. Понятно. Ну, если ты хочешь из приюта так и сделаем. Я просто позвоню заводчице и скажу, что мы передумали.

Я натягиваю улыбку. Мне нравится мысль о вонючей старой собаке, развалившейся на наших безупречных кожаных диванах, но…

Пустота, которую должен был заполнить разговор о собаке, только расширяется.

Майкл хмурится.

– Почему ты сейчас не выглядишь счастливой?

О боже. Как же я ненавижу, что делаю это. Я улыбаюсь шире.

– Ясчастлива. Спасибо.

Когда он внимательно вглядывается в моё лицо, я понимаю, что не обманула. На мгновение у меня появляется странное желание принести ему карандаш: он изучает меня так же, как свои чертежи, будто может спроектировать нужный результат. Подвинуть тут угол, сместить там стену – и вуаля, всё на своих местах.

Его хрипловатый голос звучит напряжённо: – Что это на самом деле, Мина?

Я уговариваю себя отпустить тему. И почему-то не делаю этого.

– Честно? Разговоры о собаке были просто способом отвлечься.

– От чего?

– От того, чтобы попросить о том, чего я действительнохочу.

– И это?

Я прикусываю губу. Только не сегодня. Я и так знаю, чем всё закончится.

– Неважно.

Его губы сжимаются. – Ты хочешь поехать в отпуск.

Я ковыряю спаржу в тарелке.

– Это ты сказал, не я.

Майкл вздыхает.

– Это когда-нибудь перестанет всплывать? Ты же знаешь, какая у меня работа.

– Ты просилнесколько лет, Майкл, – выпаливаю я. – Прошлошесть с половиной.

– Сейчас в бизнесе безумие.

– В бизнесевсегда безумие. А как же то, что Бенни и Сара прошлое Рождество провели на Таити? Если он может уехать, почему ты не можешь?

– Я дал тебе всё остальное. Всё, что ты только могла пожелать.

Я вздрагиваю, в его голосе слышится усталость и ожесточение, будто он сделал всё возможное, чтобы я была счастлива, и не понимает, почему это не сработало.

Я оглядываюсь вокруг. Я правда счастлива. Должна быть. У меня есть всё – красивый дом, пусть и не там, где я думала осесть, красивый муж, красивая жизнь. И всё же…

Я прочищаю горло. Чёрт.

– Ты помнишь, как мы ездили к той обсерватории, когда только познакомились? Той, что под Сиэтлом?

Он медленно моргает.

Пустота в его взгляде ранит меня. Неужели он забыл?

– Там ты впервые сказал, что любишь меня.

– Точно. – Он кладёт вилку. – И что?

– Я часто думаю об этом. – На самом деле, постоянно, но не буду давить. Я мну салфетку, потом бросаю её на стол. – Я всё время вспоминаю, как ты смотрел на звёзды и говорил те слова. В тот момент весь мой мир перевернулся. Казалось, что мы одни во вселенной, только мы, небо и свобода. И мне этого не хватает. Мне не хватаетнас.

Его взгляд уходит в сторону. Будто он слишком хорошо понимает, что больше не тот человек, который стоял на вершине горы и читал стихи звёздам.

– Это была другая жизнь, Мина. Другой я.

Сердце застревает у меня в горле.

– Это не обязательно должно быть в прошлом. Если бы мы просто куда-нибудь поехали, если бы смогли вырваться из Вашингтона, мы могли бы снова найти друг друга. Как раньше.

Он безрадостно усмехается. В этом есть что-то пустое, будто я могла бы протянуть руку и пройти сквозь него.

– Всё меняется. – Он говорит спокойно, но под поверхностью бьётся что-то запертое. – Люди меняются. Это я сейчас. Это наша жизнь. Я не знаю, чтоещё могу тебе дать.

Я откидываюсь на спинку стула, растерянная. Конечно, он изменился. За десять лет и я изменилась. Но мне кажется, будто он забыл собственные слова, будтоуснул. Как и я.

Как же мне хочется проснуться. Разбудить того Майкла, в которого я влюбилась, вытащить его из спячки, в которую его загнал Грейсон. Я уверена, он всё ещё там, под слоями боли. Где-то под дедлайнами, стрижками и походами в магазин.

– Ты когда-нибудь отпустишь это? – тихо спрашивает он.

У меня вырывается дрожащий вдох.

– Думаю, нет.

Это правда. Под глянцем нашей жизни я никогда не забывала, что отказалась от Греции ради него. Ради этого. Я не жалею о жертве, но всегда думала, что Майкл проживёт со мной хотя бычасть моей мечты. Но он отказывается. Годы это гложет меня, и теперь моей боли просто некуда больше деваться, кроме как выплеснуться прямо за этот стол.

– Почему бы тебе не съездить куда-нибудь с Кейт? – напряжённо говорит он. – Слетай в Канкун или ещё куда.

– Я не хочу с Кейт, – выдавливаю я. – Я хочу…

Слова не идут, а в голове вихрем проносятся варианты. Я хочу путешествовать сним. Я хочу, чтобы он проснулся. Чтобы разбудил меня. Чтобы мы снова стояли под звёздами и держались за руки.

Майкл закрывает глаза, словно берёт себя в руки. Потом смотрит спокойно.

– Мина. Иди сюда.

Я колеблюсь, потому что знаю, ещё до того, как подойду и его пальцы скользнут по моим бёдрам, что будет дальше. Одно прикосновение и я таю.

Это всегда срабатывает. И он это знает.

Так и есть – стоит ему притянуть меня, как желание берёт верх. Я рву его рубашку, пуговицы летят, дёргаю молнию. Он стаскивает с меня бельё, и я опускаюсь на него прямо за обеденным столом, бессвязный стон срывается с губ, когда мы становимся одним целым.

Его пальцы задирают мне платье и впиваются в голую кожу. Я двигаюсь отчаянно, словно мне жизненно нужно это чувство, выгибаюсь, закрываю глаза.

Майкл держит меня. Я поднимаюсь всё выше, выше и взрываюсь где-то в стратосфере.

Когда я прихожу в себя, обессиленная и прильнувшая к нему, поднимаю голову.

Он смотрит на меня.

– Вот что у нас есть, ангел. Это. И наш дом, и наша жизнь. Где мы заботимся друг о друге. Забудь прошлое.

– Яне могу, – шепчу я. – И это не меняет ничего из того, что я сказала.

Тревога мелькает в его глазах и тут же исчезает.

– Чего ядействительно хочу на нашу годовщину, – настаиваю я, – так это поехать куда-нибудь. С тобой.

Он медленно выдыхает.

– Ладно. Побережье Орегона? Можем поехать на машине в следующие выходные…

– Нет. – Мы уже делали это прошлым летом, и этого было недостаточно. Мы просто перевезли всю ту же работу – его созвоны, мои смертельно скучные статьи для «Ежемесячника медицинских устройств» в другое место. – Я хочу по-настоящему куда-нибудь полететь. Самолётом. Без полумер.

Его тело напрягается. Я боюсь смотреть на него, поэтому сосредотачиваюсь на том, чтобы привести себя в порядок и взять чистую салфетку.

– Я не люблю летать, – говорит он резко.

Я хмурюсь. Он никогда этого не говорил. И когда я наконец смотрю ему в глаза, знакомая завеса опускается между нами.

– Я не знала. – Может, стоило бы списать всё на страх полётов и остановиться, но слова продолжают литься. – Но ты хочешь сказать, что мы вообще никуда не поедем, если туда нельзя добраться на машине?

Майкл неопределённо мычит, заправляет рубашку и начинает убирать со стола. А я остаюсь стоять с салфеткой между ног и камнем в горле.

Я пытаюсь держаться, но когда он уходит к раковине, мне кажется, что я теряю почву под ногами. Будто он вырывает у меня тот вечер в обсерватории – воспоминание, которое я берегла как святыню.

Он поднимает глаза от посуды.

– Тебе станет легче, если ты сходишь на пробежку.

Я не хочу, чтобы он видел, как я близка к срыву, поэтому поднимаюсь наверх, переодеваюсь в спортивную одежду и выбегаю в ночь.

Хотя уже девять и кромешная тьма, я бегу, пока лёгкие не начинают гореть, а зубы стучать.

Когда возвращаюсь, Майкл уже убрал стол и отполировал гранит. Кухня сияет, как новая. Но он не лёг спать. Свет горит в его кабинете.

Я поднимаюсь по лестнице. Сегодня пробежка не помогла. Сегодня я не собираюсь отступать.

Я не могу. Я слишком по нему скучаю.

В дверях кабинета я упираю руки в бока. Майкл удивлённо поднимает голову.

– Я так больше не могу, – заявляю я. – Я не могу быть замужем за человеком, который никуда не хочет ехать со мной. Ты обещал, что мы будем путешествовать, и мы этого не делаем. Так что, если твой ответ всё ещё «нет», завтра я записываю нас к семейному психологу.

Его глаза расширяются. Он моргает, явно поражённый тем, что я вышла из привычного сценария. Тишину нарушает только тиканье часов.

– Скажи что-нибудь.

– Я… – Он сглатывает. – Ладно.

– Ладно – это «пойдём к психологу»? Или «бронируй билеты»?

Он сжимает переносицу рукой с карандашом.

– Я имею в виду, ладно, бронируй. Господи, Мина. Просто… Куда мы летим?

Я чуть не задыхаюсь. Не верю своим ушам. ВГрецию, хочется сказать мне, но я знаю – этот шанс упущен. Лучше выбрать что-то без пересечения границ. Так и маме объяснять проще.

– На Гавайи.

– Хорошо, – говорит он. – Выбирай даты и бери билеты в первый класс. Плати с MasterCard.

У меня отвисает челюсть. Мы оба сегодня ломаем правила, потому что дать мне такую свободу – значит вмешаться в его работу…

Я не смею додумывать. Есть выражение про дарёных коней, и оно сейчас как нельзя кстати.

– Спасибо, – говорю я. – Боже. Я так тебя люблю. – Я разворачиваюсь.

– Мина?

Я оборачиваюсь – он всё ещё повернут ко мне, спиной к столу.

– Да?

– Я тоже тебя люблю. Ты ведь знаешь?

– Знаю.

Пауза.

– Ты всё ещё хочешь собаку? – спрашивает он.

– Да. – Я улыбаюсь. – Всё ещё хочу собаку.

Через неделю мы привозим домой лохматую двенадцатилетнюю дворнягу с рыжевато-медной шерстью и ужасным запахом из пасти. В приюте предупреждают, что из-за проблем с почками ей придётся всю жизнь принимать специальные таблетки – именно поэтому прежняя семья, по всей видимости, от неё отказалась, но мне всё равно. Я влюбляюсь в неё ещё до того, как она плюхается рядом с моим столом в гостиной.

Мы называем её Пенни.

– Только не пускай её на мебель, – говорит Майкл.

Я тянусь через подлокотник кресла и глажу Пенни по голове.

– По-моему, она бы и при всём желании не смогла залезть на мебель.

Он усмехается.

– Справедливо. Может, ты и правда была права насчёт того, чтобы не заводить щенка.

Я улыбаюсь в ответ. – Может быть.

В последующие недели всё меняется. Я больше не пишу в одиночестве. Пенни составляет мне компанию, со всем её вонючим дыханием в придачу, а Майкл начинает вставать безумно рано, как раньше. Он даже снова начинает бегать. По теням под его глазами я вижу, что поздние ночи и ранние подъёмы дают о себе знать, но когда спрашиваю почему, он лишь приподнимает рубашку, демонстрируя заново вылепленный пресс.

– Мы едем на пляж, – говорит он. – Мне правда нужно что-то объяснять?

У меня сжимается живот. Я бы никогда не назвала его толстым, но прежние шесть кубиков постепенно превратились во что-то вроде два. А теперь… теперь он снова выглядит так, как в двадцать пять.

Как и следовало ожидать, он прижимает меня к стене и входит, пока я полностью не теряю себя.

Когда он ставит меня обратно на ноги, колени с трудом соглашаются продолжать меня держать.

– Думаю, нам нужно делать так каждый день в отпуске, – бормочу я. – Дважды в день.

Я жду улыбки, но он смотрит серьёзно. Не тем привычным «я сейчас занят, давай потом», а как-то иначе.

– Вообще-то… как ты смотришь на то, чтобы в отпуске обойтись без секса? Просто ты, я и… мы, смотрящие на звёзды вместе. Ну, как ты это описывала.

– Без секса? – в моём голосе появляется задумчивая нотка. – Как когда мы только познакомились?

Проходит мгновение тишины.

– Да. Именно.

Накатившая тоска застаёт меня врасплох. Я обожаю заниматься с ним любовью. Проползла бы ради этого через пустыню. Но не могу отрицать, что наш первый и единственный месяц без секса обладал какой-то особенной магией. Той самой, которую я годами пыталась вернуть. Может, вэтом и есть ключ. По крайней мере, это стратегия, о которой я раньше не думала.

– Ладно, – говорю я. – Давай попробуем. Точнее, не будем пробовать. Десять долгих, мучительно воздержанных дней. Но только потому, что ты дал мне заранее «протестировать» эти новые кубики.

Его плечи расслабляются. Улыбка озаряет лицо.

– Ты сейчас так счастлива.

– Да, – отвечаю я. – Очень, очень.

– Из-за идеи без секса?

– Нет. Потому что я наконец отправляюсь в приключение. – Я тянусь за поцелуем. – С тобой.

В утро вылета мы отвозим Пенни к Кейт. Всю дорогу до Сиэтла меня не покидает ощущение, что я, возможно, жестоко ошиблась. Майкл становится всё тише и тише, и хотя я уговариваю себя не спрашивать почему, в конце концов, не выдерживаю.

– Я просто нервничаю, – говорит он. – Из-за полёта.

– Правда? Всё настолько плохо?

– Да. Я ненавижу самолёты.

– Хм. – Я разглядываю его. Он бледный. Влажный от пота.

Мне трудно понять, как можно бояться полётов и при этом регулярно вести машину по серпантинам, которые по статистике куда опаснее любого самолёта.

– Я могу чем-нибудь помочь? Подержать тебя за руку при взлёте? Подкупить капитана, чтобы объявил, что у тебя день рождения?

Он криво улыбается.

– Всё нормально. Я справлюсь.

Но это так не выглядит. Чем ближе мы подъезжаем, тем сильнее он сжимается, и, проходя досмотр, я думаю, не развалится ли он на части.

У выхода на посадку он всё время проверяет телефон, будто не видя экрана, и я больше не могу молчать.

– Ты так ненавидишь летать по какой-то конкретной причине? Что-то случилось?

Он дёргается и бросает на меня взгляд, щёки пепельно-серые.

– Эм… Я схожу в туалет. Сейчас вернусь.

Я смотрю ему вслед с мучительным ощущением, что задела запретную тему. Что-то связанное с Лили.

Я расправляю своё платье с цветочным принтом и сознательно решаю отпустить это. Майкл уже уступил и с собакой, и с отпуском. Меньшее, что я могу сделать, это позволить Лили и Грейсону остаться в прошлом. К тому же это должно бытьнаше время.

Никаких завтра. И никаких вчера.

Майкла нет несколько минут. Когда он возвращается, выглядит лучше. Удивительно лучше. Он плеснул водой в лицо, волосы спереди влажные, зачёсаны пальцами назад. Румянец вернулся.

Он подходит ближе, останавливается в нескольких сантиметрах.

– Привет.

– Привет.

– Прости. Мне просто нужна была минутка. Так о чём ты говорила?

Я поднимаю на него взгляд. Он так старательно собрал себя, что меня накрывает головокружительным вихрем, тем самым, который лишает дыхания и заставляет думать, не впрыснул ли кто-то мне в кровь чистое солнце.

Через мгновение я понимаю почему.

Майкл смотрит на меня так, какраньше. Без заслонов, без стен – просто открытая аквамариновая бесконечность. Он смотрит так, будто весь остальной мир исчез. Будто я единственная женщина, которую он видит.

По громкой связи объявляют наш рейс. Люди толпятся в очереди, но мы не двигаемся.

Лили не имеет значения, понимаю я. И Грейсон тоже. Ничто не имеет значения – только мы. Только это.

– Ничего важного, – говорю я. – Разве что то, что я безумно тебя люблю.