Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"
Автор книги: Шайлин Ганди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)
До
Я начинаю подозревать намерения Майкла после того, как мы оставляем позади Сиэтл, затем Беллингем, а номера съездов на I-5 всё продолжают расти.
Я пишу маме, что со мной всё в порядке, подробности расскажу позже, когда сама пойму, в чём они заключаются, убираю телефон и смотрю на дорогу впереди.
Когда до конца Америки остаётся каких-то пять миль, я выуживаю из сумки ни разу не использованный паспорт. Сердце колотится так сильно, что я удивляюсь, как вообще могу говорить.
– Я так понимаю, он мне понадобится?
Майкл улыбается, в этой улыбке и озорство, и обаяние.
– Ага. Он и купальник. Ты его взяла?
– Бикини подойдёт?
– Бикини. – Его хрипловатый голос становится ещё ниже. – Да. Самое то.
Наши взгляды встречаются. Я почти вижу, о чём он думает, потому что думаю о том же самом – о жаре, скольжении, скользкой коже. О срывающихся, прерывистых стонах и скользких пальцах.
Официально – я потеряла голову. Я никогда не была девушкой на одну ночь, и это не изменится. Даже ради этого захватывающего дух существа, которое только что меня спасло и, похоже, решило исполнить мою самую заветную, давнюю мечту. Сегодня.
Я обмахиваюсь жёсткими пустыми страницами паспорта. Другого выхода нет, только сменить тему с изяществом бульдозера.
– Знаешь, когда я говорила, что с детства мечтала уехать из страны, я имела в виду, что мне это буквально снилось. Снова и снова. Я всегда ненавидела просыпаться. Всегда есть этот короткий миг, когда я искренне верю, что бродила по бразильским джунглям или вступила в оркестр волынщиков в Шотландии. А потом понимаю, что всё это не по-настоящему, и каждый раз у меня разрывается сердце.
– Кроме того, чтотеперь это будет по-настоящему. – В глазах Майкла вспыхивает неподдельная радость, вытесняя резкое желание, которое было там минуту назад. – Минут через пять.
– Не могу поверить, как ты этому радуешься, – говорю я.
– А я не могу поверить, что именно я помогаю тебе сделать первый шаг за пределы страны.
– Не могу поверить, что ты вообщехочешь это сделать. Почему ты такой счастливый?
– Потому что, – говорит он, – ты меня никогда не забудешь.
– Думаю, я бы и так не забыла.
– Надеюсь. Но так я могу быть уверен.
После этого мы почти не разговариваем. Я всматриваюсь в дорогу, как заключённый, ожидающий охранника в день освобождения. Внутри у меня невыносимая лёгкость, словно я готова взлететь. Наконец, вдоль дороги появляются яркие знаки, возвещающие о пропускном пункте – входе в другой мир.
Кто-то касается моей руки. Я смотрю вниз, как длинные пальцы Майкла переплетаются с моими.
Жар заливает грудь. Интересно, самовозгорание реальная вещь? Думаю, да.
Мы подъезжаем к пограничнику. Майкл протягивает свои права и мой паспорт, и после пары формальных вопросов от пограничника мы ускоряемся и въезжаем в Британскую Колумбию.
Вот так. Готово. Я выехала. Я свободна. Я международный путешественник, как всегда мечтала.
Мысли взрываются мерцающим облаком, но я даже не смотрю в окно, хотя мимо проносится центр Ванкувера. Я сосредотачиваюсь на профиле Майкла, обводя взглядом его вздёрнутый нос и чёткую линию челюсти. Он дал мне то, чего не давал никто другой, и я боюсь моргнуть. Боюсь, что всё это окажется ещё одним сном.
Через минуту – или через час, он сжимает мою руку.
– У тебя сейчас на лице совершенно невероятное выражение. О чём ты думаешь?
– О вещах, о которых мне не положено думать. – У меня вырывается тонкий смешок. – О вещах, которые не имеют смысла.
– Правда? Почему?
– Потому что я только что с тобой познакомилась. – Мельком я вспоминаю любимые женские журналы Кейт с советами о том, как заманивать мужчин, изображая загадочность и вечную недоступность. Почему-то мне кажется, что здесь это ни к чему.
Майкл подтверждает это, говоря:
– Может, ты думаешь ровно о том, о чём и должна.
– Может быть. – Я ёрзаю, переполненная энергией, с которой не знаю, что делать. – Но… я уезжаю. Я отправляюсь в приключение.
– Не все приключения географические. – Он на секунду отпускает руль, чтобы откинуть волосы, оставляя другую руку переплетённой с моей. – Слушай, я не говорю, что тебе не стоит ехать. Стоит. Ты должна сделать всё, о чём мечтала годами. Но я не думаю, что хорошая жизнь так уж связана с местом. Она в моментах, которые ты создаёшь. И в том, что красоту и смысл можно найти где угодно, если смотреть.
– Это… пожалуй, самая мудрая вещь, которую я когда-либо слышала.
– Возможно. А возможно, я вообще ни черта не понимаю. Наверняка одно из двух.
Я уверена, чтопонимает, но не успеваю это сказать, потому что он резко ныряет в просвет встречного потока и съезжает на грунтовую площадку.
– Приехали.
Я оглядываюсь, от Канады перехватывает дыхание. Мы стоим на смотровой площадке над океаном. Величественные сосны спускаются по склону. За сверкающей полосой воды из моря вырываются гористые острова, укутанные бесчисленными оттенками зелёного. Даже небо здесь кажется более синим, наполненным маслянистым солнцем и пушистыми, игривыми облаками.
– Вау, – говорю я. – Что это за место?
– Шоссе «Море – Небо».
– Невероятно.
– Да.
Когда я поворачиваюсь, Майкл смотрит не на пейзаж. Он смотрит на меня.
– Я бы никогда не попросил тебя остаться, – говорит он. – Не ради меня.
Я замираю. – Правда?
– Я ненастолько эгоистичен. – Его голос смягчается. – Но я хочу попросить тебя о другом. Просто… не здесь.
– А. Ладно. А где?
Он указывает за смотровую площадку.
– Там, внизу.
Я киваю, онемев от пронзившей меня тоски. Я надеялась, что онпопросит меня остаться? И хочу ли я вообще отвечать на этот вопрос?
Нет. Я уезжаю. Это… что бы это ни было – временно.
Майкл улыбается, наверное, чтобы меня успокоить. Он выходит, достаёт из чемодана плавки и незаметно переодевается со своей стороны машины, пока я добросовестно уставилась в коврик. Потом он идёт смотреть на воду, а я влезаю в бикини на переднем сиденье.
Всё это время сердце гулко бьётся. Чего он может хотеть? Чтобы мы поддерживали связь? Чтобы я нашла его, когда вернусь?
Оставив одежду лужицей на кожаном сиденье, я выхожу в своём крошечном красном бикини и шлёпках. Длинные чёрные волосы щекочут поясницу, но, несмотря на то что я почти раздета, я не обращаю внимания ни на проносящиеся машины, ни на океанский бриз, поднимающий волоски на руках.
Майкл оборачивается. – О. Ого.
Я стою на вершине склона и позволяю ему смотреть. Его глаза скользят вниз, темнея, отмечая линию плеча, изгиб бедра, сужение икр. Он смотрит на каждую часть меня, а потом возвращается к лицу. В этих омытых морем глазах пылает голод.
Во мне шевелится слабое удивление. Я маленькая во всём – невысокая, тонкокостная, с небольшой грудью и узкой талией. И хотя я не ненавижу свою миниатюрность, журналы и билборды заполняет статная гламурность Кейт.
Но сейчас я ни за что не променяла бы то, как на меня смотрит Майкл.
– Пойдём. – Он отворачивается. В хрипотце его голоса слышно, что он пытается себя сдержать. Чего я искренне хотела бы, чтобы он не делал.
Со вздохом я иду за ним вниз по склону, лавируя между соснами. Майкл подаёт мне руку, помогая не поскользнуться на ковре из опавших иголок. На полпути мы выходим к окружённому камнями природному бассейну. Река с силой обрушивается со скального выступа, образуя водопад с призрачной, туманной радугой. Майкл сбрасывает обувь у воды, снимает рубашку и кладёт её на камень.
У меня пересыхает во рту. Он так красив, что это почти преступление. Длинные, гладкие мышцы, будто кто-то часами вытачивал его таким. У него есть резкость там, где у большинства мужчин её нет, рельеф, который я не ожидала увидеть.
Когда он поворачивается, мой взгляд цепляется за гребни его пресса и за сверкающую серебряную цепочку на внушительной груди.
Боже. Если я когда-нибудь ослепну, я бы хотела, чтобы это было последним, что я увижу.
Он улыбается, эта улыбка ужеоткровенно самодовольная, и прыгает. Всплеск поглощает его. Через мгновение он выныривает, крича и смеясь. Вода стекает с широких плеч, пока он откидывает назад мокрые золотистые волосы.
– Иди сюда. – Он разводит руки. – Вода отличная. Ну, под «отличная» я имею в видуледяная.
Я смотрю на кристально чистую лагуну. – Это должно меня заманить?
– Не особо. – Он подмигивает. – Но я постараюсь тебя согреть. Надеюсь, это заманит чуть больше.
Ну. От такого не отказываются. Вряд ли кто-то смог бы. Я подхожу к краю, снимаю шлёпки и прыгаю.
Мир превращается в лёд и темноту. Холод обжигает кожу, будто зимний металл сжимает со всех сторон. Но это длится всего миг. Когда я выныриваю, Майкл уже притягивает меня к себе, согревая своим телом.
Из меня вырывается выдох, такой, в котором участвует всё моё существо. Я обвиваю ногами его талию и открываю для себя совершенно новое чувство – пьянящий прилив новизны, смешанный с ощущением, что я попала ровно туда, где и должна быть.
Майкл обхватывает ладонью мой затылок и прижимает лоб к моему. Капли воды украшают его щёки и превращают ресницы в сияющие точки.
Сердце делает несколько быстрых, отчаянных ударов о рёбра. Я хочу этого мужчину, осознаю я. Безжалостно, болезненно, так, как никогда раньше не испытывала.
– Ты можешь задержать дыхание на тридцать секунд? – спрашивает он.
Я моргаю.
– Я… что? Это шутка?
– Нет. – Его голос вибрирует от возбуждения, и мне начинает казаться, что в этом месте есть нечто большее, чем просто бассейн. – Можешь?
– Думаю, да. – Я мысленно хвалю себя за то, что звучала лишь наполовину неуверенно. – Но это значит, что мне придётся плыть под чем-то?
– Нет. Тебе просто нужно держаться за меня, покая проплыву под чем-то. Вот и всё. Всю работу сделаю я.
В голове вспыхивают образы затопленных тоннелей и тёмных водяных могил. Но восторг Майкла передаётся мне, когда наши сердца бьются друг о друга. Его глаза будто задают вопрос.
Я впитываю вид его. Канады. И во мне расцветает убеждённость – вот оно, приключение. Здесь и сейчас. Это дыхание пропитанного морем воздуха, холодные прикосновения воды к коже. Это давление его сильного тела и танец солнечных бликов на волнах внизу, гулкая песня водопада.
Жизнь не лежит по ту сторону океана. Мне не нужен самолёт, чтобы до неё добраться. Она вокруг меня, всегда. Нужно лишьсмотреть, открыть глаза.
Момент ощущается как глоток из пожарного шланга, и впервые в жизни мне совсем не хочется быть где-то ещё.
Клянусь, Майкл видит, что со мной происходит, потому что он смотрит на моё лицо так, как смотрят на зарождающийся рассвет. Его глаза сияют благоговением.
– О чём ты думаешь? – спрашивает он.
Мои губы изгибаются в улыбке.
– О том, что я ждала именно этого момента всю свою жизнь.
Его объятия сжимаются. – Значит, это «да»?
– Чёрт возьми, да.
Ликование озаряет его лицо. – Тогда сделай глубокий вдох.
Я делаю. Наполняю лёгкие солнцем и его лесным запахом и не закрываю глаза до самой последней секунды.
Вода смыкается над головой. Майкл тянет меня в глубину, где становится ещё холоднее.
Проходит больше тридцати секунд. Он ведёт нас через арктическую пустоту быстрыми, уверенными толчками. Камни царапают мои голые ноги, грудь кричит о воздухе, но всё это время я держусь крепко.
У меня нет другого выбора. Я прыгнула. Я нырнула с головой, и теперь могу только держаться и смотреть, куда это меня приведёт.
После
На следующее утро после того, как я спасаю собаку, Дарлин звонит мне ни свет ни заря.
Я переворачиваюсь и тянусь за этим злополучным устройством с прикроватного столика, а потом морщусь от яркого света, льющегося из окон. Как солнце вообще может быть таким жизнерадостным в этот богом проклятый час? Неужели нельзя проявить хоть немного уважения к тому факту, что мою жизнь только что подрубили под корень?
– Алло? – выдавливаю я.
– Мина? – голос Дарлин дрожит, делая её похожей на восьмидесятидевятилетнюю старушку, даже если внешне она такой не выглядит. – Надеюсь, я тебя не разбудила.
– Нет, – вру я.
– О, хорошо. Так вот, я только что говорила по телефону с хозяином твоей собаки. Он уже едет за ней. Оказывается, Барли пропадала три дня. Он был в полном восторге, что ты её нашла, и заставил меня пообещать, что я позвоню тебе и передам его бесконечную благодарность.
Я пытаюсь улыбнуться, но губы меня не слушаются.
– О. Ну… здорово. Это замечательно.
Тишина повисает в трубке. – Правда?
– Конечно. – Всё тепло уходит из моего тела, просачиваясь в пустые простыни.
– Ладно, но… ты уверена, что с тобой всё в порядке?
Я заставляю губы изогнуться, надеясь, что улыбка прозвучит искреннее, чем ощущается.
– Уверена. Я просто рада, что она возвращается домой. Спасибо, Дарлин.
Мы прощаемся, и я отбрасываю телефон в сторону, сворачиваясь вокруг подушки. Мне кажется, что если в меня бросить камешек, он будет падать внутри бесконечно.
Что, конечно, глупо. Это всего лишь собака. Но эта новая потеря наслаивается на предыдущие – ещё одно домино в шаткой стопке, готовой вот-вот рухнуть.
Гул автомобильного двигателя прерывает моё нытьё. Нахмурившись, я выбираюсь из простыней и тащусь вниз по лестнице, чтобы открыть входную дверь. Это не может быть мама с очередной лазаньей – не в августе же.
Так и есть: на подъездной дорожке останавливается чёрный блестящий «Субурбан» Кейт. Она глушит мотор и выходит, неся букет оранжевых лилейников и один из тех круглых пластиковых контейнеров, которые служат бронёй для магазинных тортов.
Подойдя к порогу, она окидывает взглядом мои растрёпанные волосы и потрескавшиеся губы.
– Ну, ты жива. Уже что-то. Ты что, забыла, как отвечать на телефон?
Я бросаю на неё виноватый взгляд. Голосовое сообщение, которое она оставила мне на день рождения, я действительно получила – но только через три дня, и к тому моменту… Ну, не знаю. У меня нет оправданий, почему я ей не перезвонила.
– Прости. Я была занята, – говорю я и тут же морщусь, потому что это настолько очевидная ложь.
Занята чем? Бегом до кровавых мозолей на пальцах? Чтением Джейн Остин до рассвета, лишь бы не сталкиваться с героическим подвигом – лечь одной в холодную постель? Написанием статей для «Ежемесячника медицинских устройств», что требует столько умственных усилий, что я могла бы делать это с закрытыми глазами?
Спасением собак, которых я больше никогда не увижу?
– Ну, чем бы ты ни была занята, это не работает. Ты выглядишь как дерьмо. – Кейт суёт мне букет. – Но я всё равно тебя люблю. С прошедшим днём рождения. Я знаю, твоя мама тебя не поздравила, так что вот я. Кофе есть?
С наполовину вздохом, наполовину смешком я впускаю её внутрь. У Кейт двое малышей – одному год, другому три, и её терпение, и без того опасно низкое, теперь упало до недоступного для измерений уровня. Если чашка кофе её устроит – я с радостью.
Всё, что угодно, лишь бы убедить её, что за мной не нужно присматривать. Даже если, может быть, немного и нужно.
На кухне я ставлю лилии в хрустальную вазу и наливаю две кружки из френч-пресса. В знак уважения к глубинному отвращению Кейт к калориям я оставляю её кофе чёрным, хотя отдать его без всяких добавок заставляет мой язык сворачиваться узлом.
– Спасибо. – Она ставит торт на блестящий гранитный остров. Нью-йоркский чизкейк с вишней и взбитыми сливками мой второй любимый десерт на свете после попкорна в карамели, но сейчас он манит меня примерно так же, как тарелка вялого салата, потому что взбитые сливки всегда напоминают мне о Майкле. Даже сейчас. Я отворачиваюсь.
– Господи, Мина. – Кейт наклоняется, принюхиваясь. – Когда ты в последний раз принимала душ?
Я забираюсь на один из барных стульев, которые мой муж когда-то выбирал с такой тщательностью.
– Эм… вчера?
Её глаза сужаются.
– Позавчера? Может быть?
Она тяжело вздыхает. Раньше Кейт так не вздыхала. И тёмных кругов под глазами у неё не было, и волосы она не собирала в хвост. Она говорит, что иначе дети вырывают их пучками с корнем.
Не то чтобы она всё равно не выглядела потрясающе. После двух детей – бог знает как. Хотя нет, я знаю. Она встаёт в четыре тридцать каждое утро и истязает себя полутора часами кардио, пока вся семья мирно спит.
Но, несмотря на её с трудом заработанную стройность, в ней будто чего-то стало меньше. Я даже замечаю два разных загадочных пятна на её тёмно-синей шифоновой блузке.
– Ты тоже выглядишь не лучшим образом, – говорю я. – Всё в порядке? Как дети? Как Таннер?
Она опрокидывает кофе, будто это шот текилы. С ощутимым отчаянием.
– Ха. Дети… ну, ты знаешь. Террористы. А Таннер как всегда. Вечно сидит за компьютерными шахматами, пока я убираюцелый пакет муки, который Хантер разнёс по дивану, или пытаюсь отучить Эвелин есть монеты. Клянусь, такое чувство, будто мой муж – ещё один человек, за которым мне приходится следить, чтобы он вообще выжил. Иногда я пытаюсь вспомнить, как это – отчаянно хотеть заниматься с ним сексом всё время, и просто не могу.
Я сочувственно киваю, хотя на самом деле не могу это прочувствовать. Я никогда не переставала хотеть секса с Майклом. С другой стороны, я не отмывала пакеты муки, пока он прятался в кабинете за компьютерными играми, так что, возможно, дело в этом.
Как бы то ни было, мне больно от мысли, что если раньше Кейт произносила имя Таннера со звёздочками в глазах, то теперь говорит о нём так же, как о своей собаке.
– Но я приехала не ныть, – деловито говорит она. – Я просто устала. Чертовски устала. Такое чувство, что как бы быстро я ни бежала, я всё равно никуда не прихожу. Но жаловаться на этотебе – полная чушь. Иметь мёртвого мужа, наверное, в тысячу раз тяжелее, чем иметь живого, но бестолкового.
Я снова киваю. Обычно люди ходят вокруг этой темы на цыпочках, словно боятся, что я вдруг забыла, чем закончился мой брак, и если они напомнят, моя скорбь взорвётся у них под ногами.
Мина Дрейк – мина замедленного действия. Осторожно.
Но Кейт без проблем произносит имя Майкла вслух. Она говорит о нём так, будто он всё ещё так же реален, как раньше.
– Я за тебя волнуюсь, – говорит она.
Я верчу кружку в руках. Ладно, похоже, сегодня разговор пойдёт в другую сторону.
– А когда ты не волнуешься?
– Никогда. Но сейчас особенно. Ты слишком худая. Ты вообще что-нибудь ешь?
Я демонстративно сыплю в кофе щедрые порции сливок и сахара.
– Кофе считается?
– Нет. Определённо нет. И ты больше не отвечаешь на мои звонки. Ты вообще с кем-нибудь разговариваешь? Хоть когда-нибудь? Потому что я и письма писала тоже. Без ответа.
Я опускаю голову.
– Да. Я… не заглядывала туда… эм… несколько месяцев. Жить намного проще, если держаться подальше от интернета.
– Правда? – ровно говорит она. – И почему же?
Я смотрю в чашку. Кейт прекрасно знает, почему я избегаю новостей и кликбейтных заголовков – по той же причине, по которой я хожу в маленький семейный магазинчик Сигроув, несмотря на то, что там не продают мой любимый попкорн в карамели. Там хотя бы нет таблоидов, которыми забит большой супермаркет. Я не заверну за угол и не столкнусь с лицом, которое предпочла бы забыть.
– Да ладно. Ты знаешь.
Взгляд Кейт становится острее.
– Настолькотяжело видеть брата Майкла? Потому что на этом этапе я начинаю думать, что это просто отговорка. Ты даже ни разу с ним не встречалась.
Горький смешок душит меня. Мне не нужно встречаться с Грейсоном Дрейком, чтобы его вид выбивал меня из колеи.
– Может, и не встречалась, но ты не представляешь, каково это – видеть злую, татуированную версию своего мёртвого мужа через раз, выходя из дома.
Её губы кривятся.
– Ладно, может, и не представляю. Но я точно знаю, что сидение взаперти тебе не помогает.
– Со мной всё нормально. Правда. Я просто жду, когда мир утратит интерес к моему бывшему деверю.
– Тогда тебе придётся застрять здесь надолго. Особенно после его последнего фиаско.
Я морщусь. – Ох. И что он натворил на этот раз?
– Ушёл в очередной загул. – Она машет рукой. – Врезал кому-то в ночном клубе или что-то вроде того. Честно, я даже не читала в этот раз. Просто увидела, что он снова на обложкеAmerica Weekly иCelebrity Style, как всегда злой.
– Прекрасно. – Я отпиваю кофе и тут же выплёвываю его обратно в кружку. Доказывая свою точку зрения, я сделала его приторно сладким. – Может, на этот раз мне, наконец, повезёт, и он сделает что-нибудь, от чего уже не оправится.
Взгляд Кейт становится жёстким.
– Ты так не думаешь.
Я бурчу. Конечно, не думаю. Но я ненавижу брата Майкла уже четырнадцать лет с тех пор, как он и мой муж столкнулись в Сиэтле и всё изменилось.
Достаточно плохо было и то, что три года назад Грейсон взлетел к славе. Великолепный плохиш-фотографNational Geographic запечатлел себя всего через несколько минут после того, как его откопали из-под почти смертельной лавины на Эвересте, и снимок взорвал мир.
В считанные недели какой-то канал о природе тут же подписал его ведущим нового шоу о дикой природе – оно продержалось всего сезон, но это не помешало Майклу и мне отбиваться от бесконечных вопросов. Теперь, когда моего мужа нет, вопросы исчезли, зато порочная жизнь Грейсона Дрейка по-прежнему напоминает нескончаемую автокатастрофу, от которой публика не в силах оторваться. Наблюдать, как он спивается от одного скандала к другому, перескакивая от одной красивой женщины к следующей, лишило меня всякой возможности обрести покой.
– Послушай. – Кейт ставит кружку и складывает руки на груди. – Я лишь о том, что нельзя быть несчастной вечно. Прошло полгода. Тебе не кажется, что пора вернуться в мир живых? Хотя бы немного?
Я вожу указательным пальцем по краю чашки. Я с яростью, разрывающей нутро, скучаю по своейпрежней жизни, но если отбросить отговорки, у меня есть ощущение, что, позволив себе радоваться в мире без Майкла, я как будто соглашаюсь с тем, что однажды мой муж просто перестал существовать, и это нормально.
Это ни хрена не нормально. Ни в каком виде.
К тому же выяснилось, что двадцатипятилетний Майкл ошибался – «вчера» существует. И иногда это вчера разрастается, становится таким прожорливым, что пожирает не только «сейчас», но и «завтра».
– Я просто… скучаю по нему. – Я кручу кружку, морщась, когда молочный кофе плещется через край. Так трудно всё время держать этот дурацкий гранит блестящим, как Майкл любил. – Настолько, что тону в этом.
Выражение лица Кейт смягчается.
– Я понимаю. Но можно я буду с тобой честной? Прямо совсем честной?
Я усмехаюсь без веселья.
– Это вообще вопрос? Потому что та Кейтлин Арчер, которую я знаю, никогда бы не спрашивала. – Теперь она, конечно, Кейтлин О'Райли, но какая разница. Для меня она всегда останется с девичьей фамилией.
– Тогда ладно. Вот как есть: я думаю, ты застряла в жалости к себе. И, если честно, я бы, наверное, тоже. Но ты зацикливаешься на хорошем в своём браке и забываешь о плохом, и это мешает тебе двигаться дальше. Майкл не был идеальным, помнишь? Ты ведь не была счастлива в последние годы. Ты говорила о разводе.
Живот противно скручивает. Я отодвигаю кружку, внезапно желая, чтобы Кейт ушла. Я не хочу вспоминать ночь, когда вернулась с дождливой десятимильной пробежки и распечатала с какого-то сайта бумаги на развод. Или то, что та папка из манильского картона до сих пор лежит под кроватью, и что мне так и не хватило смелости выбросить её, потому что само её извлечение сделает мои супружеские промахи слишком реальными.
Я не хочу помнить, что хотя бы на секунду допускала мысль уйти от человека, которого так отчаянно любила.
– Я бы никогда не довела это до конца. Да, последние годы у нас были тяжёлыми, но только потому, что Майкл никуда неездил. Если бы мне удалось вытащить его с работы, уговорить снова взять отпуск, мы могли бы вернуться к прежнему. Мы бы...
– Мина. – Карие глаза Кейт совпадают с её голосом – мягкие, тёплые. – Ты же понимаешь, что твой брак был не про то, какими вы с Майклом были в первый месяц вместе? И не про ту неделю на Гавайях, которая, прежде чем ты что-то скажешь, да, я прекрасно знаю, была самой волшебной неделей твоей жизни, ты рассказывала мне об этом десять тысяч раз. Я о том, что любой может выложиться на полную, быть невероятным и сексуальным, избегая реальной жизни. Но ваш брак насамом деле был про будни. Про всё то время, что ты провела здесь, в этом доме, с мужчиной, который заставлял тебя убегать, вместо того чтобы разговаривать. Про то, что Майкл уговорил тебя вернуться в город, из которого ты когда-то сбежала, а потом закопался в работе по самые глаза.
Я вздрагиваю. Кейт только что вскрыла мой одиннадцатилетний брак с холодной, клинической точностью, неудивительно, ведь холодная клиническая точность почти её профессия. Но она упускает главное.
– Ты не понимаешь, – говорю я. – Знаю, это звучит банально, но Майкл был моей родственной душой. Да, стало тяжело, но я никогда не переставала любить того мужчину, в которого влюбилась сначала. И это чувство никуда не делось. Я понимаю, что его нет. Я думаю о той ужасной коробке, которую мне вручили в морге, о том, какая она былатяжёлая. О том, как, дойдя до машины, я не смогла сообразить, как пристегнуть её на переднем сиденье, а потом меня накрыло: праху Майкла не нужен ремень безопасности, потому что он больше не человек. Но моё сердце этого не понимает. Оно всё равно пытается любить его так, будто он существует. Часть меня отсутствует, а я тем временем просто… истекаю кровью день за днём, не зная, как это остановить.
Кейт молчит. Горло сжимается, слова льются дальше.
– Я знаю, ты думаешь, что мне нужно чаще выходить из дома, но видеть Грейсона только хуже. Это как… оскорбление. Пощёчина. Будто вселенная забрала не того брата. У Грейсона та жизнь, которая должна была остаться у Майкла, но он так застрял и разбит из-за девушки, погибшей десятилетия назад, что просто спускает её впустую. Я даже не могу передать, как меня это бесит.
– Это ужасно, – бормочет Кейт. – Но… ты правда не видишь здесь проблему?
– Проблему? Какую проблему?
– Ты осуждаешь Грейсона за то, что он так и не пережил эту… как-её-там...
– Лили. – Я хмурюсь. Кейт знает основы, но не знает о роли Майкла в её смерти. Я никогда никому этого не рассказывала.
– Да, Лили. Ты винишь его в том, что он не оправился, но сама делаешь ровно то же самое.
У меня раздуваются ноздри. Это настолько неправда, что я даже не знаю, с чего начать. Во-первых, мы с Майклом были женаты. Одиннадцать лет. И нея устраиваю погромы в национальных СМИ, не я бью папарацци и не я неделями прячусь в зарубежных отелях, отказываясь говорить с кем-либо...
О боже. Я смотрю на Кейт.
– Чёрт, – говорю я. – А ведь ты, кажется, права.
Она извиняюще улыбается.
– Ага. Ну да. И, кроме того, я думаю, тебе нужно быть честной с собой. По какому Майклу ты так убиваешься? По тому, с кем ты действительно была замужем? Или по тому, кто четырнадцать лет назад вёз тебя в Сиэтл? Потому чтотого парня уже давно не существует.
Последняя фраза бьёт под дых. Майкл изменился, это правда. Вскоре после того, как мы съехались, он перестал читать каждый день. Перестал ходить в походы и разбивать лагеря. Стал постоянно носить эти чёртовы рубашки на пуговицах. По мере того, как росла его зарплата, архитектура поглощала его целиком.
А когда Бен уговорил нас переехать в Сигроув, чтобы вместе основать фирму, специализирующуюся на дорогих прибрежных домах, последние остатки моего свободолюбивого философа исчезли. Откровенные разговоры сменились роскошными подарками и надёжными ужинами по средам в модных ресторанах. Мой муж начал организовывать личную жизнь так же, как профессиональную – всё выверено по линейке, у всего своё место.
И всё же тот живой авантюрист, в которого я влюбилась, всё ещё существовал, глубоко внутри. Я знаю это, потому что, когда мне, наконец, удалось отвлечь Майкла от работы, мы мгновенно вернулись к опьяняющей синхронности первых дней. На Гавайях я влюбилась в него заново, так сильно, что, вернувшись к реальной жизни, сумела вынести ещё четыре года тоски по мужчине, который находился прямо передо мной.
Только такой отпуск больше никогда не повторился. Я ненавижу, что именно этим всё и закончилось.
Кухня расплывается. Я провожу ладонью по щекам.
– Прости. Мне правда нужно сходить побегать.
Когда я пытаюсь слезть со стула, Кейт своей безумной, отточенной на отлавливании малышей силой усаживает меня обратно.
– Нет, ты, блять, не должна идти на пробежку. Господи, Мина. Хватит. Майкла больше нет. Тебе больше не нужно всё в себе запирать. Просто сиди здесь, реви навзрыд, а потом сожри весь этот чертов торт за один присест. Вот что тебе нужно сделать.
Она включает свой «мамин режим» – то самое выражение лицаты-сделаешь-как-я-сказала-и-тебе-понравится, которым обычно пользуется с детьми.
Я смотрю на неё сквозь туман. Я могла бы сорваться прямо здесь, на кухне. Но если я залью слезами гранит, потом придётся как минимум полчаса его полировать так, как любил Майкл.
Меня пронзает осознание. Словно наблюдая за собой со стороны, какая-то отстранённая часть моего мозга прокручивает эту мысль. В какой момент я стала вот такой – человеком, который убегает на пробежку вместо того, чтобы позволить себе чувствовать?
Мгновение тянется. Внутри меня извивается что-то горячее, красное. Я злюсь, понимаю я. На себя. На Майкла. Но больше всего на то, что он умер. Мне хочется врезать жизни по её самодовольной, мерзкой роже, потому что при всей своей правоте Кейт ошибается в одном. Мужчина, которого я любила, всё ещё был там, внутри. Я могла бы вытащить его обратно, будь у меня чуть больше времени. Я бы прорвалась сквозь оболочку Майкла, вонзила пальцы в гнездо того неуправляемого энергетического разряда, который когда-то нас соединил, и отказалась бы отпускать. Мы жили бы, наэлектризованные, задыхаясь, благодарные за каждую секунду.
Но теперь этого не будет. Этот шанс исчез, оставив мне лишь серую, обесцвеченную жизнь, в которой я день за днём бродяжничаю по этому идеальному дому, прикованная к горю, которое отказывается уходить.
Наверное, я и правда та самая мина, потому что начинаю плакать. Сначала обычные слёзы, а потом – рвущие, надсадные рыдания, обжигающие лёгкие.
Кейт обнимает меня. От неё пахнет кислым молоком и дорогими духами, и я держусь за неё изо всех сил.
Когда дрожь, наконец, утихает, она отстраняется и проводит пальцами по моим не расчёсанным волосам.
– Знаешь, Мина, ты можешь с этим справиться. Ты уже справлялась, помнишь? Тогда, когда умерла Марго… Чёрт. Ты тогда держалась куда лучше, чем я.
Я всхлипываю. Я никогда не рассказывала ей, как тем летом находила утешение в лесу. Кейт, практичная до мозга костей, лишь скептически прищурилась бы, если бы я попыталась объяснить. Даже Майкл, который когда-то преклонялся перед природой, с годами перерос эту любовь.
Я не знаю ни одного человека, который бы понял.
