Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"

Автор книги: Шайлин Ганди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Я знаю, о чём он спрашивает – о безопасности, но и о том, хочу ли я, чтобы он остался.

– Всё будет хорошо.

– Хорошо. – Он слышно сглатывает. – Дверь можно запереть?

– Да. Ключ под гризли.

Матрас выпрямляется, и он уходит, не сказав больше ни слова. Через минуту во дворе рычит что-то мощное и низкое.

Долго после того, как звук гравия под колёсами затихает, я лежу в темноте с открытыми глазами, жалея, что не попросила его остаться.

До

Я замечаю ожерелье во время прогулки по центру Оаху.

Витая серебряная цепочка поблёскивает в витрине ювелирного магазина, и я останавливаюсь, прижимая пальцы к стеклу. Ожерелье лаконичное, простое. Идентичное тому, которое Майкл потерял в день, когда его посадили.

Шум машин и пропитанное солью солнце отступают, тропический бриз сменяется запахом карамельного попкорна. Я мысленно возвращаюсь к тем ночам в нашей квартире в Сиэтле, которые неизменно заканчивались тем, что мы с Майклом целовались на диване или шептались в темноте. Я до сих пор чувствую, как цепочка путалась вокруг моих пальцев, когда я проводила ладонью по широким линиям его груди.

Моя рука опускается. Господи, это было будто в другой жизни. Я даже не помню, когда мы в последний раз пользовались той попкорницей, только то, что мы привезли её в Сигроув, когда переехали. Я запихнула её в шкаф рядом с посудомойкой, и, кажется, с тех пор она ни разу оттуда не доставалась.

Я делаю шаг от витрины, потом останавливаюсь, не в силах заставить ноги идти дальше. Пять минут спустя я выхожу из ювелирного магазина с пакетом в руке.

Вернувшись в отель, я нахожу мужа на нашем патио с видом на Тихий океан – он наверстывает почту. Рядом с ноутбуком в высоком стакане запотевает безалкогольная пина-колада.

Насыщенный ароматами цветов ветерок треплет его коротко остриженные волосы. Обычно я ни за что не стала бы отвлекать его от работы, но здесь…

Я подкрадываюсь сзади, ставлю пакет и закрываю ладонями ему глаза.

– Угадай кто?

Я чувствую, как он улыбается, щёки упираются в мои ладони.

– Мой самый любимый человек на свете?

– Нет, – шепчу я ему на ухо. – Просто твоя жена.

Когда я убираю руки, он захлопывает ноутбук и разворачивает кресло ко мне. Я забираюсь к нему на колени. Эффект мгновенный, и я даже не знаю, что заводит меня больше – готовность, с которой он бросает работу, или то, как его руки сжимают мою талию.

– Я тебе кое-что купила, – говорю я, задыхаясь.

– Правда? – Его большие пальцы выводят круги по моим тазовым костям, он знает, как я это люблю, но теперь почти никогда не находит на это времени. – Дай угадаю. Это мокрое? Гладкое? И на вкус чуть-чуть как мёд?

Я зажмуриваюсь, когда его пальцы скользят вверх по бокам. Трудно поверить, что он ещё ни разу меня не поцеловал, и всё же в его прикосновениях есть нечто большее, чем похоть. Почтение. Почти поклонение.

И всё-таки, если он решит прижать меня к кровати, а потом мы отметим конец нашего шестидневного воздержания, я вряд ли смогу отказаться.

– Знаешь, по-моему, это как раз всё это и есть.

– О, отлично. – Его руки опускаются. – А то я тут сидел и думал, как бы мне уговорить кого-нибудь принести ещё одну пина-коладу.

Я открываю глаза и вижу, как он ухмыляется.

– Пина-колада, – бесцветно повторяю я. – Ты засранец.

– И ты меня за это любишь. Ну так что ты мне на самом деле купила?

Я смотрю на него сквозь прищуренные ресницы. Ладно. Хочет играть – поиграем.

– Ты узнаешь, если позволишь мне надеть это на тебя.

Он распластывается в кресле, как морская звезда.

– Прошу.

Я наклоняюсь, чтобы достать цепочку из пакета. Всё это время извиваюсь и трусь о него, пока он не каменеет подо мной.

– Вот так. – Я застёгиваю замок с самой невинной миной и отстраняюсь.

Его веки опущены наполовину.

– Ах ты чертовка. Ты же знаешь, что ты злая, да?

– Нет, – отвечаю я. – Этоты злой. Вся эта затея с воздержанием твоя идея.

– Правда?

Я упираюсь ладонями в его плечи. Он на грани того, чтобы сдаться – я вижу это по приоткрытым губам и жидкому блеску в глазах.

Но его самоконтроль оказывается непробиваемым: он вздыхает и берёт меня за подбородок.

– Думаю, сопротивляться тебе это вообще самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать.

На миг я подумываю взмолиться, но червячок сомнения шевелится где-то в глубине. Без его чертёжного стола, который обычно его отвлекает, эта неделя опьяняла не меньше, чем самая первая. Может, даже больше, ведь теперь мне не нужно гадать, мой он или нет.

Он мой. Теперь и навсегда.

Что будет, когда мы вернёмся к привычке пожирать друг друга на любой подходящей поверхности?

– Вижу, – говорю я и слезаю с него, бросая многозначительную улыбку на внушительную палатку в его шортах. – Но ты прав. Уговор есть уговор.

Тень пробегает по его лицу. Он поднимает руки и начинает перебирать цепочку.

– Да. И смотри, по крайней мере, у меня есть этот шикарный утешительный приз. Хотя я удивлён, что ты вспомнила.

– Как я могла забыть?

– Это было так давно.

– Десять летне так уж много. Тебе нравится?

Он вытягивает ожерелье и смотрит на него. Когда он улыбается, мрачное мгновение проходит.

– Очень. Я буду хранить его всегда.

Всю оставшуюся часть отпуска он носит его не снимая – в океане, в душе, во время парного парасейлинга, из-за которого пляж сжимается до тонкой ленты, а я всё гадаю, то ли я ненавижу высоту, то ли мечтаю отрастить крылья.

Он снимает ожерелье всего один раз. В ночь перед отъездом мы бредём к пляжу на закате. Майкл садится на песок и тянет меня за собой. Океан вздыхает и ласкает пальцы наших ног. За спиной шуршат пальмовые листья. Мы молчим, пока небо калейдоскопом переливается от розового к лавандовому, а затем к индиго.

Одна за другой загораются звёзды. Я наполовину ожидаю, что Майкл встанет и уйдёт, но он, кажется, доволен просто наблюдать, как надвигается величие ночи. Тишина становится глубже – широкой, гостеприимной, и я переплетаю пальцы с его. Он сжимает их.

Я не знаю, сколько мы так сидим, глядя на звёзды. Может, часы.

– Чёрт, – наконец выдыхает он. – Ты только посмотри. Их же, наверное, миллиарды.

Моё сердце трескается и распахивается настежь, впуская океанскую ночь и чистую, неразбавленную любовь к мужчине рядом со мной. Майкл не ругался… уже годы, наверное, и одно это выдаёт глубину его чувств.

– Видишь вон ту? – Он указывает в небо свободной рукой, не разжимая другую. Песок царапает ладони, но мне всё равно.

Я слежу за его пальцем. Майкл выделил звезду с фиолетовым оттенком, ярче остальных.

– Вижу.

– Она моя любимая.

Я смеюсь. – У тебя есть любимая? Из миллиардов?

– Безусловно. – Он поворачивается и смотрит прямо на меня, отчего перехватывает дыхание. – Она вне всякой конкуренции моя любимая. И знаешь, что в ней самое удивительное? Я узнаю её где угодно. Я мог бы быть… не знаю, в Мексике. В Тимбукту. На другом конце планеты и всё равно поднял бы глаза и нашёл именноэту звезду, сказал бы: «О, вот она». Потому что расстояние не имеет значения. Время не имеет значения. Даже днём, когда я её не вижу, это тоже не важно – потому что она всё равно там. Всё так же ярко горит, потому что просто не может иначе. Всё так же затмевает остальные.

Из меня вырывается тихий, благоговейный звук.

– Ты понимаешь, о чём я?

– Думаю, да, – шепчу я.

– Это ты, – говорит он. – Ты моя звезда. Одна на семь миллиардов.

Я не могу удержаться. Я тянусь к нему.

Он одновременно хватает меня, и мы вместе валимся в песок, его пальцы в моих волосах, мои руки вцепились в его бока, будто я могу держаться за него вечно, будто могу прожитьименно этот миг до тех пор, пока не погаснет солнце.

Его лицо зависает в нескольких сантиметрах от моего. Под моими пальцами его кожа как обжигающий шёлк. Его грудная клетка поднимается и опускается, поднимается и опускается – торопливый ритм идеально вторит обнажённому желанию в его глазах.

– Я так сильно хочу тебя поцеловать прямо сейчас, – говорит он.

Я вдыхаю. Сделай это, пытаюсь сказать, но в этот момент на нас накатывает шальная волна, накрывая холодной водой и колючим песком. Майкл кричит от неожиданности, а я откатываюсь, смеясь и не слишком жалея о поводе продлить эту густую, пульсирующую магию ещё немного. Когда я сажусь и отбрасываю мокрые волосы с глаз, в откатывающейся волне мелькает белое пятно, и я тянусь к нему. Стряхнув песок, нахожу на ладони блестящую раковину пука с аккуратным отверстием посередине.

Я протягиваю её ему.

– Вот. Вот твой поцелуй. Напоминание о том, что ты тоже мой, один на семь миллиардов.

Он криво улыбается, затем берёт раковину, обращаясь с ней так, будто от её сохранности зависит судьба Вселенной. Он снимает ожерелье, продевает пуку и снова застёгивает замок. Раковина ложится ниже ямки у его горла – идеальное украшение для этой прекрасной груди.

– Я никогда это не сниму.

– И не вздумай, – говорю я.

Но уже на следующий день, прямо перед взлётом нашего самолёта, когда я переплетаю пальцы с его, пытаясь унять его тревогу, я хмурюсь. Верхние пуговицы его рубашки, той самой, что снова появилась в рамках подготовки к возвращению в нормальную жизнь, расстёгнуты. В вырезе загорелая, гладкая кожа.

Мои пальцы сжимаются.

– А где твоё ожерелье?

– Что? – Он шарит свободной рукой по шее, глаза открываются шире. – О. Чёрт. Наверное, слетело сегодня утром в океане. Проклятье. Прости.

Я пытаюсь сделать вид, что мне всё равно, но жгучая боль от напрасного подарка вонзается глубоко, и её усиливает то, что Майкл уже снова отдаляется. Ячувствую это. Когда мы выруливаем на взлётную полосу, он выдёргивает руку и начинает возиться с телефоном. Краем глаза я вижу, как он листает фотографии с отпуска.

– Что ты делаешь?

– Ничего. – Он открывает снимок со мной после заплыва с черепахами, нажимает пару кнопок, потом убирает телефон и смотрит в окно. – Просто проверяю, есть ли тут удачные.

– Есть?

– Несколько.

Он звучит непринуждённо, но натянуто, и что-то в линии его плеч отдаляет его от меня так же сильно, как луна. Похоже, эти снимки уже стали просто снимками. Вчера, не имеющее ничего общего с нашим «здесь и сейчас».

– Ты опять нервничаешь? – Мне ненавистен мой умоляющий тон. – Из-за полёта?

– Да, – признаётся он. – Ненавижу этот момент. И, если честно, я совсем, совсем не хочу возвращаться домой.

Последние слова вдыхают в меня надежду.

– Ничто не обязано меняться, знаешь. Мы могли бы остаться теми людьми, какими были здесь.

Когда он наконец снова смотрит на меня, я вижу всё, что мне нужно знать: каменную безысходность, высеченную в каждой черте его лица.

Ничего не изменится. Мы вернёмся домой и снова вольёмся в ту же рутину, в которую сползли много лет назад. Он отложил работу на целых десять дней, но больше не может противиться её сиренному зову.

– Хотел бы я, чтобы это работало так, – говорит он.

– Это могло бы, – шепчу я.

Его рот кривится. – Скажи мне кое-что.

– Что?

Он тянет с ответом так долго, что у меня скручивает живот.

– Ты счастлива? Со мной?

– Конечно. Я люблю тебя. Я бы вышла за тебя замуж снова, если бы могла. – Хотя бы ради этого одного отпуска.

– Ты уверена? – спрашивает он. – Мне правда нужно знать. Ты никогда не думаешь о прошлом? Не жалеешь, что не сделала всё иначе?

Я хмурюсь. Он никогда так не говорит.

В паузе я подумываю признаться во всём. В том, что при всей щедрости, с которой он дарил мне мир, я хотела бы, чтобы он покупал мне меньше и отдавал больше себя. В том, как я оплакиваю ту лёгкую уязвимость, что когда-то была для него естественной, до того, как Грейсон его сломал.

В том, как порой я задавалась вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы я тогда села на самолёт в Грецию, или что вышло бы из мечты стать тревел-журналисткой.

Но я снова и снова променяла бывсёэто на большее количество таких недель, как эта.

И потому я говорю ему полуправду, хотя бы как способ попросить его не отгораживаться от меня снова. Тем более теперь, когда я знаю без тени сомнения: мужчина, в которого я влюбилась, всё ещё существует. Он смотрел мне в глаза всю эту неделю.

– Нет. Никто и никогда не смог бы сделать меня счастливее, чем ты. И наша жизнь, и то, как ты стараешься заботиться обо мне… это значит для меня всё. Ты значишь для меня всё, Майкл.

Это моя последняя попытка закрыть расширяющуюся пропасть. Ухватиться за эту версию его и заставить её остаться. Но он лишь кивает и замолкает, его широкие плечи становятся стеной, когда он снова отворачивается к окну.

Уязвлённая, я смотрю вперёд и тыкаю в экран, пока не включается какой-то фильм про ниндзя.

Я смотрю его, почти ничего не видя. Всё это время я думаю об ожерелье. О том, насколько точно его потеря служит метафорой нашего брака.

Вот я – отдаю себя, предлагаю ему что-то ценное, а он просто… позволяет этому ускользнуть.

Мы не разговариваем до конца полёта. Лишь после посадки в Сиэтле, когда он освежается в туалете, он, наконец, расслабляется настолько, чтобы начать разговор.

По дороге домой я пытаюсь списать это молчание на его страх перед полётами. Но наш секс той ночью впервые ничего мне не даёт. Он механический, пустой, и я не понимаю, как десять дней вулканического напряжения могли закончиться таким пшиком.

Но так и есть. А утром его сторона кровати пуста. Он уже в своём кабинете; даже из коридора я слышу целенаправленный шорох карандаша по бумаге.

Я смотрю в потолок, пытаясь распутать клубок в груди. Поражение и надежда борются за верх, и я чувствую, как подхожу к переломному моменту.

Я могу сдаться или могу продолжать. Продолжать пытаться.

Постепенно мысленная пыль оседает. Ответ становится мучительно очевидным.

Брат Майкла мог оставить на нём шрамы много лет назад, но он не погасил ту искру, что когда-то нас свела. Гавайи доказали: у меня всё ещё есть шанс получить всё – нашу жизнь здесь плюс того неповторимого мужчину, который сидел со мной на пляже и смотрел на звёзды.

Мне просто нужно снова найти путь к нему.

И если придётся я буду искать его всю оставшуюся жизнь.

После

На второе утро в домике мир за окнами выглядит иначе. Солнечный свет отполировал колышущуюся траву до позолоченного блеска, а небо раскинулось каким-то образом шире, чем вчера. Даже пение птиц звучит ярче. Чище.

Я сажусь на край кровати и изумляюсь. Удивительно, на что способны смена обстановки и несколько часов нормального сна.

Утро проходит в суете: я готовлю яичницу-болтунью и французские тосты с клубникой, а потом с удивлением обнаруживаю, что съедаю всё до последнего кусочка. В полдень я оттираю сковородку, когда звонит телефон. Я почти бегом мчусь в гостиную, но, взяв трубку, поникаю.

– О, привет, мам.

– Привет, милая. Как ты? Ты в порядке?

– Да. – Невольная улыбка появляется на лице. – Я в порядке.

Пока она щебечет, я оглядываю вчерашний беспорядок. Как ни странно, вид погасшего фонаря вместе с новой золой в камине и пустыми кружками на очаге – почти заставляет меня почувствовать, будто я и не солгала.

Мы обсуждаем домик: что нужно сделать перед сделкой, будут ли новые владельцы пользоваться им сами или выставят на Airbnb. Но мысли уносятся прочь. К тому моменту, как родители подпишут бумаги, мои три дня с Грейсоном закончатся.

Боже, этот мужчина. Вчера вечером он казался таким оптимистичным, таким уверенным, что сможет воскресить девушку, которая когда-то давно увяла до небытия. А ведь максимум, на что я надеялась здесь, это найти силу, как тогда с Марго. И всё же то, как я выглядела на том фото…

– Мина? Ты меня слышишь?

Я дёргаюсь, возвращаясь в реальность.

– Прости, что?

В голосе мамы звучит тревога.

– Тыуверена, что всё хорошо? Ты какая-то рассеянная.

– Да, всё нормально. Прости. Просто ещё не пила кофе.

Я ещё пару минут успокаиваю её. Когда мы прощаемся, я смотрю на умолкший телефон, и тут же ругаю себя за поведение влюблённой дурочки. Если есть одно правило, в которое я действительно верю, так это то, что женщина никогда не должна ждать, пока мужчина позвонит. Даже вдова со странной тягой к бывшему деверю. Так что я складываю ноутбук в «Порше» и еду в город, снова паркуясь уGrounds for Dismissal.

На входе я уступаю дорогу двум девчонкам лет по двадцать с лишним – с сияющей кожей и горячим кофе в руках.

– Я слышала, онздесь, – щебечет одна подруге. – В Миллбруке. Представляешь? Девина видела его сегодня утром на заправке. Говорит, он ехал на какой-то машине, которую она вообще никогда раньше не видела.

Я задерживаюсь, придерживая для них дверь. Я бы сделала это в любом случае, но ине против подслушать, учитывая, что прекрасно знаю, оком речь.

– Интересно, он вRoadside Inn остановился? – говорит вторая. – Должен был, если Девина видела его уShell.

Я тяжело выдыхаю. Чёрт. Я даже не подумала о том, как сложно найти номер в 04:30 утра в таком городке. Надеюсь, Грейсон не застрял вRoadside. Там все комнаты пропахли сигаретами.

О чём я вообще думала, позволив ему уйти?

Первая девушка улыбается мне на прощание и снова поворачивается к подруге.

– Ну что, пойдём постоим уBurger Shack через дорогу?

– Ага. Только сначала найду помаду, ту, с которой я выгляжу как…

Их голоса растворяются на тротуаре. Я усмиряю улыбку, захожу внутрь за латте с лесным орехом, устраиваюсь в кресле у окна и открываю ноутбук.

Я убеждаю себя, что пришла пораньше чтобы начать следующую статью, но правда в том, что утром, во время разговора с мамой, мне в голову закралась идея. Такая едва зародившаяся и хрупкая, что я боюсь: стоит признать её вслух и она лопнет, как сияющий мыльный пузырь.

Поэтому я стараюсь не думать о том, что делаю, даже когда открываю новый документ Word и начинаю печатать.

Однажды я сбежала от собственной жизни в лес. Видите ли, мой муж умер, и…

Это всего лишь эксперимент, и поначалу я даже не могу сказать, к чему он приведёт, потому что слова приходят рывками. Но вскоре они набирают скорость. По экрану расползаются чёрные лозы текста.

Это словно сорвать кран, который долго был заржавевшим и заклинившим. Столько лет я отталкивала слова, которые хотела написать. Иногда фразы возникали в голове – чаще всего в душе: сочные обороты, чтобы передать ощущение древнего, но нового для меня города, или поля залитых солнцем диких цветов, приветливо колышущихся на ветру.

Я всегда стряхивала их вместе с горячей водой, позволяла утекать в слив, как пене.

Но, возможно, они никогда по-настоящему не исчезали, потому что теперь я выдыхаю их на страницу. Я пишу о звёздном свете, просачивающемся сквозь сосновые иглы, и о том, как свет фонаря делает любимое с детства убежище теплее и уютнее любого места на свете. Я пишу об особом одиночестве, когда запираешь себя там, где когда-то был не один, уже после того, как человек ушёл, и о том, что иногда смена обстановки – это не просто географический сдвиг, а разрушение ментальных стен, возвращение собственной суверенности.

Когда я заканчиваю, моя кружка давно пуста, а грудь вздымается так, будто я пробежала марафон. Я смотрю на телефон. Почти три часа, хотя кажется, что прошло всего несколько минут.

Я быстро пролистываю страницы. Они особенные. Самые честные из всего, что я когда-либо писала. Я захлопываю ноутбук, поднимаю взгляд. И замираю.

Противоположное кресло больше не пустует, как было, когда я пришла. В нём сидит невероятно крупный, невероятно красивый мужчина в кожаной куртке, и смотрит с полным вниманием.

– Привет, – говорит Грейсон.

Я медленно ставлю ноутбук на крошечный столик между нами – так, будто он застал меня за чем-то противозаконным.

– Привет. И давно ты здесь?

– Полчаса, может. – Его длинные пальцы обхватывают кружку, такую же пустую, как моя.

– И что ты делал? – осторожно спрашиваю я.

– Смотрел, как ты пишешь.

Во рту пересыхает. Я хочу удивиться тому, что он понял, чем я занималась, но… нет. – Звучит скучно.

– Нисколько. Это было захватывающе.

– Захватывающе? – повторяю я.

– Да. Твоё лицо. Оно светилось.

Светилось. Мои пальцы вонзаются в подлокотники. Боже, этот мужчина заставит меня сделать что-нибудь, о чём я пожалею, если продолжит разбрасываться такими словами.

– Как ты меня нашёл?

Он усмехается.

– Этот город размером с почтовую марку. И машина Майкла не особенно умеет сливаться с толпой.

– Ага. – Я прочищаю горло и отвожу взгляд, только чтобы заметить тех самых девушек с улицы – они стоят на тротуаре и заглядывают в окно.

Слава богу. Безобидная тема.

– Похоже, у тебя есть фанаты.

Грейсон оборачивается, машет своим поклонницам и снова поворачивается ко мне.

– Да, иногда такое бывает.

Девушки краснеют и прикрывают рты ладонями. Одна машет ему в ответ, хотя он уже не смотрит.

– Тебя это не раздражает? – Я склоняю голову. Не знаю, как бы сама реагировала, если бы за мной постоянно ходили незнакомцы.

– Не особо. – Он пожимает плечами. – Обычно это безобидно, даже если они ждут совсем не того человека, каким я на самом деле являюсь. Меня злит только когда меня фотографируют без спроса. Или когда женщины пытаются меня «починить» – решают, что я какая-то проблема, которую нужно решить.

Я киваю, вспоминая фото, где он холодно отшивает модель в ночном клубе. Странно, но теперь я понимаю это гораздо лучше, познакомившись с ним.

– Кто знает. Может, одна из них когда-нибудь и окажетсятой самой.

Он кривит губы в полуулыбке.

– Может быть. Но та, скорее всего, и взглянуть на меня не захочет.

– Ты ведь знаешь, что мог бы иметь любую женщину, какую захочешь?

Он ставит пустую кружку на столик, кожа тихо скрипит.

– Нелюбую, – говорит он, удерживая мой взгляд.

Я обдумываю это, гадая, не в этом ли и кроется часть притягательности. Я уж точно не из тех, кто легко сдаётся, и, возможно, именно поэтому я его так интригую. Но моя сдержанность лишь следствие утраты Майкла, и тогда Грейсон… кто? Сломанный мужчина, тянущийся к другим сломанным людям? Или нормальный, живой мужчина, которому нравится вызов?

– Ну, по крайней мере тех, что стоят на тротуаре, ты бы мог.

Он фыркает. – Это дети. И я говорю не только о возрасте.

Я снова смотрю на них. Свежие, хорошенькие, с яркими глазами людей, которых жизнь ещё не успела разочаровать. Впереди у них годы и годы возможностей, и они это знают.

Он барабанит пальцами по колену.

– Ты правда можешь представить меня с кем-то вроде них? Вот серьёзно попробуй. Я подожду.

Мой взгляд возвращается к нему, скользя по шрамам – внутренним и внешним, по излому губ. По следам прошлого, будто въевшимся в его кожу.

– Нет, – говорю я. – Ты прав. Это было бы как свести тигра с котёнком. Кончилось бы чем-нибудь плотоядным.

– Вот именно. – Изгиб его губ смягчается. – А раз уж мы с этим разобрались, как насчёт тех чизбургеров, которые я обещал?

Я фыркаю от смеха. Рука сама собой скользит к животу, который всё ещё выпирает после роскошного завтрака. Прошло несколько часов, но мой желудок успел отвыкнуть от такой щедрости, и сейчас в нём просто нет места ни для чего ещё.

– Может, позже? Вечером?

– Вообще-то, это идеально. Мне нужно разобраться с кое-какими рабочими делами, и я хочу сменить отель, но я могу заехать где-то к семи.

– Отлично.

Тон у меня ровный, но сердце начинает колотиться быстрее. Я почти говорю ему, что он может остаться в домике. Почти. Но приглашение застревает где-то чуть ниже горла.

– Увидимся позже.

Грейсон встаёт. Звучит он до омерзения непринуждённо, засранец. Он подхватывает мою пустую кружку и относит её к контейнеру для посуды вместе со своей.

Мелочь. Пустяк. Сделанный с той самой бездумной автоматичностью, которая заставляет меня подозревать, что он даже не замечает, как сошёл с своего пути, чтобы немного облегчить мне жизнь.

Ноя замечаю. И всё ещё думаю об этом, когда он останавливается на тротуаре, чтобы поболтать со своими поклонницами. Они хлопают ресницами. Одна роется в сумочке, достаёт экземпляр какого-то светского журнала, который мне чудом удавалось не видеть, и протягивает его вместе с маркером. Грейсон проводит рукой по своим бесстыдно красивым волосам – что, как я решаю, совершенно несправедливо по отношению к ним, бедняжкам, а потом расписывается на странице, где описан его очередной скандал.

Пока он это делает, поднимает взгляд, смотрит на меня через окно и подмигивает.

Живот сводит. Господи. Если он продолжит в том же духе, я точно сделаю что-нибудь безрассудное. Желание набирает силу внутри меня, дурманящее, сладкое и порочное.

Я опускаю взгляд на значок с фруктом на своём компьютере, пока ощущение не отступает. Когда я снова смотрю, Грейсон уже уносится прочь на чём-то красном. Как и Девина, я не узнаю машину. «Лотус», может быть?

Да какая разница. Дорогие игрушки любил Майкл, не я.

Снаружи девушки склоняют головы друг к другу для короткого совещания, а потом заходят в кофейню. Когда звяканье колокольчика над дверью стихает, они направляются прямо ко мне.

– Привет, – говорит одна. – Извини, что беспокоим, но… вы знакомы?

Я не могу удержаться от улыбки – такая прямота мне нравится.

– Да.

Её ореховые глаза округляются. – Вау. Как?

Я оглядываюсь. Для кофе уже поздновато, и сейчас здесь только я, эти девушки и пожилая женщина с книгой. У меня нет причин скрывать правду от трёх человек.

– Я была замужем за его братом-близнецом. Вот и всё.

– Ого, – говорит вторая. – Близнецом типа… абсолютно одинаковым?

– Ага.

Теперь они обе выглядят впечатлёнными.

– То есть ты замужем за парнем, который выглядит как Грейсон Дрейк?

В груди что-то болезненно перекручивается.

– Была. Он умер.

– Ох. О боже. Мне так жаль. Это, наверное, было ужасно тяжело.

Они замолкают, но не в той испуганной манере «что-же-я-сказала», в которую обычно уходят незнакомцы. Вместо этого их брови сходятся, словно им трудно поверить, что жизнь может быть такой жестокой.

Я решаю, что они мне нравятся.

– Всё в порядке. Ну, то есть ты права, это было тяжело. И до сих пор тяжело. Но жизнь продолжается, и… ты выживаешь, понимаешь?

Одна кивает, хотя я вижу, что всей глубины сказанного она не осознаёт. Надеюсь, ей никогда и не придётся.

– Мы просто хотели зайти и сказать, что ты ему нравишься. Это было очень очевидно, даже с улицы.

Я чуть отклоняюсь назад. – Думаешь?

– Определённо, – говорит вторая. – Ну, это логично. Ты очень красивая. И ещё мы ужасно завидуем.

Я смеюсь над её дружелюбным тоном, но когда веселье проходит, оставшаяся улыбка кажется какой-то потрёпанной по краям. Они так легко об этом говорят. Ты красивая – значит, ты ему нравишься.

Как же мне хочется, чтобы жизнь снова была такой простой.

– Спасибо, – говорю я. – Но, если честно, даже просто быть рядом с ним странно.

– Что? Почему?

– Потому что. Я была замужем за его идентичным близнецом. Которыйумер.

Они смотрят на меня так, будто у меня выросла ещё одна голова.

– И что? – говорит одна.

– Слушай, – добавляет вторая, – я не хочу показаться неуважительной, но тебе надо быть совсем безумной, чтобы не попробовать. Кому какое дело, какая ситуация?

Я моргаю.

– Эм… мне есть?

– Тогда ты точно всё слишком усложняешь.

Я удобнее устраиваюсь в кресле. Хм. Такой настрой… беззаботно-оптимистичный. И эгоцентрично-юный тоже, но, может, в этом нет ничего плохого.

И правда, ну и что с того, что Грейсон похож на Майкла? Насколько я вижу, сходство заканчивается внешностью. И я не обязана хранить мужу вечный целибат. Его больше нет, а я… есть. К тому же, если та папка, которую я нашла, хоть о чём-то говорит, он, возможно, и так не задержался бы надолго.

– Знаешь, возможно, ты права.

– Ну конечно. Просто… если решишь, что у тебя есть дела поважнее, отправь Грейсона к нам, ладно? Было очень приятно познакомиться.

– Взаимно.

Они уходят, оглянувшись с тротуара и помахав мне.

Я смотрю им вслед, пока они не исчезают, потом снова открываю ноутбук. Беззаботный оптимизм. Пожалуй, мне бы он не помешал.

Я открываю браузер и захожу на любимый Travelique.com. Я была там бесчисленное количество раз, каждый, чтобы полюбоваться тревел-журналистикой и фотоподборками далёких мест. Обычно Travelique не публикует материалы о внутренних направлениях вроде Вашингтона, но у них есть статьи с уклоном в природу, так что попытаться стоит.

Я нахожу адрес для приёма материалов, печатаю письмо и прикрепляю свою статью, если это вообще можно так назвать, о поиске утешения в лесу.

Я нажимаю «Отправить» прежде, чем успеваю себя отговорить.

Закончив с этим, я убираю всё в сумку, выхожу на тротуар и ныряю в машину Майкла.

В домике я швыряю вещи на кушетку, натягиваю кроссовки для бега и снова выхожу наружу. На крыльце закрываю глаза и подставляю лицо солнцу. Тепло прижимается к щекам, словно любящие ладони.

Я наслаждаюсь. Не помню, когда в последний раз просто стояла так и ловила момент.

Это чертовски приятно, и когда я бегу, ощущениядругие. Как будто это праздник, а не побег. Я лечу по гравийной дороге, пожирая километры.

С момента смерти Майкла я избегала наших самых счастливых воспоминаний, но сегодня я впускаю их. Пока мимо мелькают прогретые солнцем деревья, я думаю о том, как встреча с ним раскрасила мою жизнь, как сердце разрасталось, заполняя всё тело, когда мы плыли к той подземной пещере в Канаде. Я вспоминаю сияние той последней звёздной ночи на Гавайях – без секса и даже без поцелуев, просто наше совместное существование, целостное и полное. Я снова переживаю тот поток чуда, который накрыл меня в обсерватории много лет назад, когда я посмотрела в эти глаза цвета морской глубины и поняла, что никогда больше не захочу любить никого другого.

Эти мгновения ушли навсегда и никогда не повторятся. И всё же окружающий лес каким-то образом делает эту мысль более выносимой. И впервые я задумываюсь: возможно, вместо того чтобы быть несчастной из-за того, как много я потеряла, мне стоит считать себя счастливой уже потому, что у меня вообще было что терять.

Когда я, наконец, возвращаюсь в домик и встаю под горячий душ, струи словно смывают с меня куда больше, чем пот и грязь. Будто моя голова впервые за полгода выныривает из-под воды. Я ловлю это чувство. Я жадно вдыхаю воздух, по которому так тосковала, и задерживаю его в лёгких.

Потом я смотрю в зеркало. По-настоящему смотрю. Кейт и Грейсон правы – я слишком похудела, но мне всё равно нравится, как мои глаза ловят дневной свет и как волосы касаются линии челюсти.

Девушки из кофейни не врали. Я красивая.

Но я об этом забыла.

Я подчёркиваю это, нанося румяна, наслаивая тени и подводку вокруг глаз. Закончив, я улыбаюсь своему отражению, затем сушу волосы до глянцевого чёрного блеска. Надеваю винно-красную облегающую майку и тёмные обтягивающие брюки.

Отчасти это для Грейсона. Я не стану себе врать. Но ещё – для меня. Это всё то, о чём я писала в статье: декларация, заявление о моей независимости.

Я здесь.

Я выжила.

Я всё ещё имею значение.

Может, пора начать вести себя соответствующе.