Текст книги "Оборотень (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Йонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Он искал службы при Дворе в надежде встретиться с мисс Вудфорд, и был страшно огорчен, узнав, что она уехала в Англию. На него всегда производило впечатление и трогало прелестное лицо изгнанной королевы, потому что ее глаза и выражение лица почему-то напоминали ему м-рис Вудфорд и Анну; но воспоминание о них в то же время усугубляло его сознание, что он брошен всеми и предоставлен самому себе и той борьбе с злым демоном, который преследовал его.

Он рассказал подробнее случай, бывший с ним около трех лет до их свидания, имевший значительное влияние на его дальнейшую судьбу.

– Я находился в свите герцога во время его прогулки в Версальском парке, – сказал он, – когда мы все заметили какое-то смятение. Глаза всех кавалеров и самого короля, в том числе, были устремлены на вершину большого каштана; посреди их стоял аббат Фенелон с своими маленькими воспитанниками, из которых младший, герцог Анжу, заливался горькими слезами, а старший, герцог Бургундский, был в страшном гневе и только что не валялся по дерну, от чего удерживал его аббат, державший его за плечо.

– Я не дам ее убить! Она моя! – кричал он. – Предметом, сосредоточившим все их внимание, была маленькая обезьянка, с каким-то лоскутком бумаги сидевшая на самой верхушке дерева. Кто-то подарил зверька внукам короля; обезьянка была теперь главным фаворитом и, сорвавшись с цепочки, как-то пробралась в кабинет короля, где заседала с видом министра; кто-то спугнул ее, и она выскочила в окошко с одним важным документом; сидя на дереве, обезьяна как будто прочитывала его, прерывая свое занятие, чтобы бросать листья и сырые каштаны в тех, кто хотел спугнуть ее камнями, и забираясь все выше на дерево, куда никто не решался последовать за ней. Сколько я помню, схваченным ею документом было письмо от испанского короля; все министры были в ужасе, что зверек начнет рвать его в клочки, и уже было послано за мушкетером, чтобы подстрелить ее.

Я преклонил колено пред королем и просил позволения попытаться поймать обезьяну. К счастью, мушкетер нашелся не так скоро, как они ожидали, и у меня оказалось довольно времени. Взобраться на дерево было привычным делом, но я двигался осторожно, чтобы не испугать мартышку, которая могла перескочить на какую-нибудь тонкую ветку, не способную выдержать моей тяжести. Когда я добрался до толстой ветви, на значительной высоте, где я был виден ей, я вынул письмо, к счастью оказавшей в моем кармане, и медленно прочел его в то время, как обезьяна не спускала с меня глаз, и потом стад аккуратно складывать его по всем перегибам. Зверек точно подражал мне, не подозревая, бедняга, что на него уже было наведено ружье, и мушкетер только ждал первой попытки разорвать письмо, чтобы спустить курок, но остановился, повинуясь знаку короля, который не хотел, чтобы любимец его внука был убит на его глазах. Сложив письмо и перегнув его в последний раз, я бросил им в обезьянку. К моей радости, она отвечала мне тем же и бросила свое письмо мне в голову. Мне удалось поймать его, и одновременно с этим, когда обезьяна приблизилась ко мне, чтобы отнять его, я схватил ее за цепь и потом спустился вместе с нею на землю под громкие крики «браво». Все неистово махали шляпами и подняли такой шум, что я едва мог добраться до земли. Но кое-как, весь оборванный, растрепанный, причем мой парик остался на дереве, я имел счастие, стоя на коленях, вручить письмо королю, а обезьяну – молодым принцам. Я поцеловал руку его величества, герцог Анжу поцеловал обезьяну, а герцог Бургундский сам обнял и поцеловал меня; после чего он упал на колени перед своим дедом и просил прощения за свой гнев. Все говорили, что моя карьера сделана и что своею ловкостью я заслужил, по крайней мере, cordon bleu.

Герцог Шартрский, который во многом похож на своего кузена, нашего покойного короля Карла, серьезно уверял, что для меня будет создана новая должность главного обезьянщика короля. Кажется, он хлопотал обо мне, равно как и маленький герцог Бургундский, но, в конце концов, я получил пенсию, хотя и без должности, и, кроме того, мне перепадала случайная работа по переводу разных документов.

Я также играл удачно в карты. Даже играя честно, разумный человек всегда останется в выгоде, играя с придворными кавалерами. Таким образом, у меня скопилось довольно денег, чтобы купить маленькое имение с шато на берегу Нормандии, конфискованное после какого-то несчастного гугенота, бежавшего в Англию, почему оно и продавалось очень дешево. Оно давало право на имя Пильпиньон, которое я принял из жалости к языкам моих французских друзей. Итак, вы видите, дама моего сердца, что у меня есть положение в свете и собственное имение, куда я хочу отвезти вас, хотя и приобрел и то и другое за поимку обезьяны.

Он сказал далее, что остановился здесь ввиду удобства сообщения с противоположным берегом, где его старинное знакомство с контрабандистами могло быть полезно для связи с якобитскими заговорами.

– Как вам известно, – сказал он, – мой отец сделал для меня отвратительной всякую связь с вигами, не говоря уже о лестном внимании нашей королевы; поэтому я готов был сделать для ее партии все, что только было в моих силах, особенно после того, как мне удалось увидеть вас и когда бедный Чарнок сообщил мне, что вы еще были не замужем и жили в зависимом положении в Арчфильд-гаузе. Наша главная квартира была в Ромни-марш но, на всякий случай, мы имели за собою и этот уголок, что оказалось весьма кстати, потому что, благодаря этому обстоятельству, некоторым из нас удалось унести свою голову.

– О, сэр! Неужели вы участвовали в этом ужасном заговоре. Ведь это было убийство?

– Нисколько, если бы они только послушались меня. Голландец не выше меня ростом. Я соскочил бы ему на шею с одного из деревьев в его Гемптон-Кортском дворце, или из окна, и мы бы увезли его рекою, устроив ему свидание с дядей, чтобы выпросить у него прощения; а затем, для излечения чахотки, мы засадили бы его в С-т-Маргерит, в компании с Железной маской. После этого, конечно, назад; король возвращает свое; д-р Вудфорд – архиепископ, епископ, или что хотите, а присутствующая здесь девица – маркиза де Пильпиньон, или графиня Гэвант, что ей понравится.

Да, вот какие были у меня надежды, когда я возобновил свои отношения с контрабандною береговою торговлею, которая особенно усилилась со времени повышения пошлин, благодаря голландцу и его войнам, причем, много хороших людей должны были попрятаться по разным норам.

– Со времени последней весны, когда умерла принцесса и король потерял последнюю искру снисхождения к узурпатору, я разъезжал повсюду. Ромни-марш, Дрюри-лэн, Париж, кроме этого места и Пильпиньона, где есть прекрасная бухта для моей яхты «Ma belle Anniк», как ее называют бретонские матросы. Почти весь экипаж ее из бретонцев; нет лишней болтовни; но у меня есть здесь команда и из наших англичан; бравые ребята, готовые на все, будь то на воде или на земле.

– Черная шайка! – едва могла выговорить Анна.

– Не думайте, чтобы я сколько-нибудь был замешан, в их похождениях на больших дорогах, – сказал он, – разве только когда дело касалось королевского посланца или почты, но ведь это вопрос войны. К сожалению, моя красивая фигура трудно поддается переодеванию, так что мне приходится оставаться на втором плане и производить мои личные исследования в качестве собственного привидения.

– Значит, вы спасли маленького Филиппа? – сказала Анна.

– Мальчишку Арчфильда? Я не мог равнодушно видеть, как этот негодяй Седли посылал ребенка на верную смерть, кто бы ни был его отец; потому что у него было дурное на уме. Поэтому я и не особенно стеснялся, когда его хотели вздернуть.

– Как же вы назовете в этом случае поступок его родственника?

Перегрин только пожал плечами. Дальше выяснилось, что пока заговорщики надеялись на успех своего предприятия, он только наблюдал за Анною, намереваясь сделать ее своей в минуту торжества его партии; он рассчитывал тогда занять такое положение, чтобы отказаться от наследства в пользу своего меньшего брата.

Когда, вследствие доноса м-ра Пендеграста, их планы рухнули, сэру Джорджу Баркли и некоторым из второстепенных заговорщиков удалось воспользоваться содействием Черной шайки, и Перегрин скрыл их в хижине, устроенной им для себя.

Надеясь на свою безопасность, хотя в числе его уже разыскивали под именем Пирса Пильгрима, и де Пильпиньона, он все еще оставался тут, решившись во что бы то ни стало похитить женщину, любимую им в продолжение стольких лет. Переряженный капитан Берфорд присутствовал на суде, толкался в гостинице и собирал все сведения, между тем как прочие ожидали на береговых равнинах.

Сам Перегрин наблюдал за похищением Анны, но, не желая открыться ей тогда, вернулся раньше на остров, в то время как они огибали его в лодке.

– Никогда бы этого не было, – сказал он, – если б только я мог предвидеть эту ужасную погоду и каким страданиям вы подвергнетесь. Если б не эта буря, – и она ревет по-прежнему, – мы давно уже были бы обвенчаны попом, которого Берфорд должен был привезти из Портсмута; мы были бы уже по ту сторону канала, и мои люди приветствовали бы свою госпожу.

– Никогда! – воскликнула Анна. – Неужели вы думаете, что я соглашусь выйти за человека, который предает смерти невинного?

– Иногда приходится подчиняться, – сказал Перегрин. Потом, увидев, как она отшатнулась в ужасе, он прибавил: – Нет, не бойтесь насилия; но неужели ничего не заслужил человек, любивший вас все эти годы изгнания и готовый положить за вас свою жизнь? За вас – единственное существо, которое может побороть зло, преследующее его.

– Неужели таким способом вы боретесь со злом? – сказала она.

– Но, м-рис Анна, я готов известить судебные власти, что они собираются повесить человека за убийство того, кто находится в живых, если бы это было возможно; но никто не поверит этому без личного удостоверения, и всем, которые могли бы свидетельствовать, что я жив, грозит еще худшая участь, чем простая петля. Вы сами были готовы обвинить его, чтобы спасти этого негодяя.

– Нет, не готова. Это растерзало мое сердце. Но правда прежде всего. Я не могла решиться на такой грех. О! как можете вы? Злой дух действительно побуждает вас требовать от меня, чтобы я вместе с вами, вопреки всякой справедливости, предоставила судьбе этого невинного, благородного человека. Отпустите меня, я не предам вас здесь. К тому времени вы уже будете в безопасности во Франции; но я успею засвидетельствовать о том, что вы живы. Напишите письмо. Ваш отец с радостью под присягой засвидетельствует вашу руку, и, я думаю, что они поверят мне. Только отпустите меня.

– Что же останется тогда от тех надежд, которые я лелеял целую жизнь? – спросил Перегрин, – Я ждал вас, как Иаков Рахиль, и теперь все это отнимается, когда вы уже в моих руках, – и ради человека, который все равно хотел убить меня, если это ему и не удалось, и потом скрывался как трус, предоставив вам нести на себе все последствия!

– Он не поступал, как трус, когда он спас жизнь своего генерала, еще меньше, когда отбил знамя своего полка, еще меньше, когда он явился сам на суд, чтобы облегчить мои страдания и спасти жизнь невинного человека, – воскликнула Анна с сверкающими глазами.

Но прежде чем она успела высказать свои полные негодования слова, откуда-то появился Ганс, чтобы накрывать стол к ужину, и Перегрин со сдержанным проклятием направился к двери, чтобы впустить своих двух товарищей, которые с ругательствами, чуть не сдуваемые с ног ветром, ввалились в комнату.

Они вели себя сдержаннее за обедом. В это время небо как будто стало расчищаться, хотя ветер дул с прежней силой, и быстро покончив с едой, они опять ушли наружу, стараясь разглядеть с вершины скалы несколько кораблей, носившихся по волнам. Весь разговор за обедом был о том, выстоят ли они бурю и долго ли она продержится. Анна не знала тогда, кто они были, и заметила только, что они обращались с ней довольно вежливо, причем их отчасти сдерживал Пильпиньон, как они звали своего хозяина. Теперь она знала, что человек, которого называли сэр Джордж, был Баркли – главный деятель кровавого заговора, которым возмущались даже все честные тори, а капитан Берфорд был одним из многочисленных в то время авантюристов и браво, которые являлись поверенными самых развратных и буйных членов аристократии.

Она старалась избежать всяких любезностей с их стороны и держалась с холодным достоинством, но разговор отличался теперь большею вольностью, и это заставляло предполагать, что перед едой они подкрепили себя напитками, бывшими здесь в изобилии.

Они начали с преувеличенно почтительных поклонов, выходивших особенно грубыми у другого негодяя низшего сорта; потом сэр Джордж назвал Пильпиньона счастливцем и выказал надежду, что он воспользовался своим временем, несмотря на неприступность его герцогини. Если было иначе, то это его вина, и им, беднягам, приходилось в это время бороться с ветром, который еще более усилился. Перегрин тут повернул разговор, спросив о виденном ими корабле.

Их внимание привлекал укрывшийся от бури корабль из Ост-Индии, должно быть, голландский.

Если его понесет на берег, то с нашим народом ничего не сделаешь, – сказал сэр Джордж.

– Они послушаются меня, – сказал тихо Перегрин.

– Больше, чем море пока, – сказал со смехом капитан. – Но как только эта подлая погода несколько стихнет, я отправлюсь исполнить ваше маленькое поручение, и в награду за труды попрошу у невесты только один поцелуй. Но если только поп в Портсмуте, тогда его не сдвинешь с места, пока море не успокоится. Ничего, мадам, у нас будет все равно веселая свадьба, хотя бы она состоялась и по ту сторону воды. Я, со своей стороны, рекомендовал бы сперва совершить переезд.

Анна все время хранила молчание, как будто не понимая значения его шуток. Ее полный спокойного достоинства вид сильно действовал на него. Когда вслед за тем сэр Джордж Баркли предложил тост за невесту, она прикоснулась губами к своей рюмке и сказала:

– Пусть будут счастливы невесты, где такие есть.

– Не поддается, честное слово, – засмеялся сэр Джордж. – Вы плохо пользовались своими преимуществами, Пиль. Но это чертовски ей идет!

– Будет пустословия, Баркли, – пробормотал Перегрин.

– Ну, полно… не сдавайся, разве немного, чтобы еще раз блеснули эти глазки и гордо повернулась шея.

– Сэр, – сказала Анна вставая, – м-сье де-Пильпиньон – наш старый сосед, и понимает, что даже с его невольной гостьей следует обходиться вежливо. Спокойной ночи, господа.

– Геник, подите, пожалуйста, сюда.

Геник, жена бретонца боцмана, достаточно поняла ее слова, а также положение дел, и охотно последовала за нею, предоставив одному Гансу служить гостям, что он вполне мог исполнить. Войдя в свою комнату, Анна плотно закрыла дверь, но до нее долетел грубый смех пирующих и их насмешки над Перегрином за его неуспех; слышались самые грубые шутки, заставлявшие ее краснеть, и она была рада, что спавшая с ней бретонка не понимала их.

Все три человека разыскивались как государственные изменники, и они спешили скрыться, но Перегрин, которому принадлежала яхта и подчинялся ее экипаж, остался еще на несколько дней, чтобы захватить девушку, и они теперь объявили ему, что раз птичка поймана и он получил от них свою игрушку, они более не намерены ждать; и как только стихнет буря, оба они, женатые или нет, должны отправляться вместе с ними, несмотря ни на какое сопротивление девицы. Они без того по слабости своей уступили старинному пуританскому предрассудку насчет венчания, от которого ему давно бы пора отделаться. При этом они всячески подшучивали над тем, что он боится ее.

Голос Перегрина долетел до нее слабее – может, он сознавал лучше их, что она все слышит, и к тому же он был совершенно трезв; потом ей показалось, что он заставил их замолчать. Позже она услышала звуки, как будто сопровождавшие картежную игру. В невыразимых мучениях она продолжала молиться.

Глава XXXII
ТРЕЩИНА ЧЕРНОЙ ШАЙКИ

Трудно было представить себе девушку в более ужасном положении, чем была Анна Вудфорд, когда она обдумала все. Южная сторона о-ва Вайта вдоль скалистого прибрежья всегда пользовалась дурною славой, и она находилась теперь в руках самых отчаянных людей.

В одном Перегрине еще оставались кое-какие проблески чести и совести, но, по-видимому, он был в руках своих товарищей. Даже относительно обряда венчания было мало надежды подействовать на него. Мирские священники не пользовались хорошей репутацией, и в Коусе и Портсмуте встречались самые отверженные члены духовного сословия. Ей оставалось только возложить всю надежду на Бога и сопротивляться до последних сил. Буря опять усилилась и свирепствовала по-прежнему, – это еще отчасти благоприятствовало ей, потому что в такую погоду никто бы не решился пуститься в море.

Она не хотела выходить из своей комнаты, но пришел Ганс с извещением, что завтрак готов, сообщая в то же время, что мейнгеры ушли, и оставался только масса Перри; и сам он вышел к ней навстречу со словами надежды, что эти люди не беспокоили ее прошлую ночь.

– Не желая того, я слышала много, – отвечала она с серьезным лицом.

– Животные – сказал он. – Мне опротивели они и эта жизнь. Если б не король, я никогда бы не вмешался в это.

Рев ветра и шум волн, разбивавшихся о берег, все еще продолжались; ввиду полной невозможности покинуть это место и желая в то же время смягчить его, Анна решилась его выслушать, тем более, что он был в другом настроении. Его вчерашний насмешливый тон, полный цинизма, совершенно исчез; он вспоминал о светлых сторонах своей жизни. Он говорил о м-рис Вудфорд и своей искренней любви к ней, о той доброте, с которою относились к нему монахи в Гавре и Дуэ, особенно об одном из них, отце Ситоне, старавшемся своими рассуждениями успокоить его сомнения. Он рассказывал, как подействовала на него одна проповедь аббата Фенелона и как, под влиянием ее, он провел в покаянии целую половину поста, но все это исчезло потом в диком разгуле с наступлением праздников Пасхи. Он припоминал чувство горести, разрывавшее его сердце, в то время, как он стоял ночью около могилы м-рис Вудфорд и давал обеты бросить все дурное и начать новую жизнь.

– И с вами я могу, – сказал он.

– Нет, – сказала она, – никогда не может выйти доброе из того, где замешано преступление.

– Преступление! Это совсем не преступление. Вы знаете, что я желаю честного брака. Вы ни с кем не связаны.

– Разве это не преступление – предоставить смерти невиновного? – сказала она.

– Вы любите этого человека? – закричал он страшным голосом.

– Да, – сказала она твердо.

– Почему вы не сказали этого прежде.

– Потому что я надеялась, что вы будете действовать во имя справедливости и добра, – сказала Анна, устремляя на него свой взгляд. – Ради любви к Богу, а не ради меня.

– Вас! Разве может его любовь сравниться с моей? Он позволил женить себя на этой девочке, тогда как я боролся и бросил все. Потом он бежал, да, бежал, оставив вас одну выносить всю тяжесть его преступления; он никогда даже не приблизился к вам во все эти годы. О, да! Он смотрит на вас, как на гувернантку своего ребенка! Заслуживает ли он вашей любви? Для него, наверное, приготовлена уже другая наследница.

– Нет. Его родители дают свое согласие, и мы любили друг друга в течение шести лет.

– Вот как он связал вас, чтобы вы сохранили его тайну! Он запоет скоро другое, когда выпутается из беды!

– Вы совсем не знаете его! – только сказала она.

– Да! – продолжал Перегрин, расхаживая взад и вперед по комнате, – только еще недоставало этого, чтобы он похитил у меня ваше сердце, чтобы довести до последнего предела мою ненависть к нему.

– Вы не можете говорить этого, сэр. Он был моим защитником и другом с самого детства. Я любила его от всего моего сердца всегда.

– Эти большие красивые увальни всегда покоряют себе женщин, – сказал он с горечью. – Я помню, как он гонялся за мною с плетью, когда я устроил вам западню в проходе, и вы никогда не простили мне этого.

– Я давно позабыла эти детские шалости. Вы с тех пор не обижали меня.

– Это правда, с того самого времени, как вы и ваша мать первые стали обращаться со мною, как с человеческим существом.

Вы все можете сделать со мною, дорогая моя девушка; одно сознание, что я под одной кровлей с вами, делает из меня другого человека! Мне противно все, что нравилось прежде. Видя вас вчера, когда вы сидели со своим спокойным достоинством за ужином, я сразу почувствовал, что я такое и каковы те люди. Их грубые шутки не действовали на меня. Когда вы рядом со мной, злой дух не имеет надо мной власти. Вы будете вести мирную, полную добра жизнь среди бедного народа, который будет благословлять вас; наша добрая, милостивая королева встретит вас с радостью и благодарностью, и через несколько лет, когда, наконец, наступят лучшие времена, на вас посыпятся всякие почести и награды. Разве вы не видите, что можете сделать для меня?

– Неужели вы думаете, что несчастное погубленное существо с разбитым сердцем может принести вам какую-нибудь пользу? – сказала она, взглянув на него глазами, полными слез. – Я верю, сэр, что по-своему вы желаете сделать мне добро, и я могу сочувствовать вам, как и моя мать, потому что у вас была несчастная жизнь; но какая же помощь, какое же утешение может быть вам от меня, если вы насильно увезете меня отсюда, как предлагают эти бессердечные люди, зная в то же время, что человек, которому принадлежит мое сердце, умрет невинный, с мыслью, что я изменила ему! – и тут она разразилась рыданиями, чувствуя на себе прежнее влияние его взгляда, вызывавшее невольное подчинение.

В нем происходила страшная внутренняя борьба, в то время как он ходил взад и вперед по комнате.

– Не плачьте о нем! Видя это, я кажется готов задушить его собственными руками!

В это время у дверей раздался крик: «Пильпиньон!» и он должен был уйти, оставив ее в слезах, которых она уже не могла сдерживать долее. У нее оставалось мало надежды, потому что ее привязанность к Чарльзу, возбуждая ревность Перегрина, только вызвала наружу все дурные стороны его мстительного характера, и он действительно тогда находился во власти своего злого демона. Она дала теперь полную волю своей горести и рыданиям, пока не вошла бретонка и сказала, нежно похлопывая ее по плечу:

– Успокойтесь» успокойтесь! – Даже Ганс заглянул в комнату со словами: «Мисси Нана, нет плакать… Масса Перри большой гер… очень хорошо».

Она старалась успокоиться и обдумать свои новые предложения Перегрину. Он мог отпустить ее, чтобы передать его письмо к сэру Эдмонду Нотли, которое было бы засвидетельствовано под присягой его отцом, когда он уже находился бы в Нормандии. Но если нельзя было так много ожидать от него, то, конечно, он согласится отправить такое письмо к ее отцу, и за это ей предстояло принести себя в жертву, хотя это вызывало в ней неописуемые страдания при мысли о Чарльзе, маленьком Филиппе, ее дяде и бедных стариках, столь любивших ее… все это она должна была забыть, и какая жизнь предстояла ей! Несмотря на все высказанное Перегрином, она уже не верила теперь в силу своего влияния на него, видя, как он подчинялся попеременно то хорошим, то дурным влиянием, вся его жизнь показывала, что добрые влияния действовали на него не надолго; и теперь, если бы ему удалось за владеть ею такими жестокими, несправедливыми средствами, то, наверное, в нем возьмут перевес самые дурные стороны его натуры. Если бы ее сердце было свободно и она могла любить его, – тогда еще оставалась бы хоть слабая надежда, но при настоящем положении она все еще не могла побороть в себе чувство, отталкивающее ее от него как существа странного и непонятного, хотя теперь он был ее единственным защитником, в действиях которого, впрочем, она еще далеко не была уверена. Ее утешала при этом только одна надежда, что она истомится от такой жизни и скоро умрет и, может быть, Чарльз Арчфильд узнает когда-нибудь, что все это было сделано для него. Да еще могла ли она ожидать, что ей удастся выговорить и такие условия?

Она не знала, сколько времени оставалась одна, охваченная этими мыслями, со слезами, поручая себя одному Богу; но свет, едва проходивший в закрытое ставней окно, стал усиливаться, когда возвратился Перегрин.

– Вас не будут сегодня так беспокоить эти люди, – сказал он, – на камнях у Шеля выброшен корабль, и все они побежали туда. – При этом он открыл ставню, и в комнату ворвался поток солнечного света.

Может, вы хотите выйти на воздух, – сказал он, – теперь все тихо и начался отлив.

После двух дней, проведенных взаперти, Анна была рада выйти на свежий воздух и, кроме того, ей хотелось узнать, где они находятся. Хотя наступил только март, было очень тепло, и солнце падало прямо на скалы, находившиеся позади, придавая им красный цвет, а то и совершенно черный, местами с ним низвергались с пеной, сверкая брызгами, падая в пропасти, целые каскады воды от бывшего ливня.

С каждой стороны расщелина или трещина ограничивалась громадными массами скал темно-железного цвета, за одною из которых виднелась небольшая кучка обитаемых хижин и доставившая их лодка, которая была вытащена на берег. Перед ними открывалось море, волнуемое еще сильным ветром, который нес по ярко голубому небу фантастического вида обрывок штормового облака. По морю ходили еще громадные волны, и верхушки их разбивались об утесы с страшным шумом, раздававшимся громовыми перекатами. Перегрин держался в самой верхней части прибрежья, не решаясь спуститься за черту, достигаемую прибоем; по его словам, отлив волн очень опасен, и при сильном ветре следовало быть осторожным.

– Отсюда нет выхода! – сказал он, заметив взгляд Анны на окружающую ее картину, сознание красоты которой было подавлено в ней чувством ужаса.

– Где ваш корабль? – спросила она.

– В безопасной бухте, в Хэльской расщелине. Нечего и думать пускаться теперь в море; завтра, может быть, оно окончательно успокоится.

Тут она раскрыла ему свой первый план, чтобы он отпустил ее в дом сэра Эдмонда Нотли, откуда она может возвратиться с письмом, свидетельствующим, что он находится в живых, без всякой опасности для него или его друзей. При этом она старалась убедить его всякими доводами.

– Вы не знаете меня хорошо! Вам только кажется, что вы сделаетесь лучше со мною! – Потом, не слушая его отрицаний, она прибавила:

– Моя покойная мать сделала вам добро. Что подумала бы она, увидев, что вы хотите овладеть мною силой, и что вы найдете во мне? Я могу только быть несчастной и чувствовать всю свою жизнь – и какая это будет жизнь, – что вы разрушили мое счастье.

О, да! Я знаю, что вы будете стараться сделать меня счастливою: но вы сами видите, разве это возможно при такой неизлечимой ране в сердце и при сознании, что вы причинили ее мне? Я знаю, что вы ненавидите его и что он сделал вам зло; но он страдал из-за этого всю жизнь и бросил родной дом. Но прежде всего – и в этом я совершенно уверена – если вы из мести решитесь на такой страшный грех, – предоставите его смерти и увезете насильно меня, то вы окончательно подпадете под власть сатаны, и я тогда все равно не в силах принести вам никакой пользы. Вы теперь под властью искушения, которое погубит нас обоих. Перегрин, вспомните только о моей матери и что она подумала бы о вас? Сжальтесь надо мною и отпустите, я приму клятву, что никому не скажу об этом месте, а также ничего, чтобы могло подвергнуть опасности вас или ваших товарищей. Мы будем всегда благословлять вас и молиться за вас.

– Это бесполезно, – сказал он мрачно. – Я верю вам, но прочие никогда не поверят женщине. Без сомнения, за нами и теперь следят эти отчаянные люди, которые готовы скорее застрелить вас, чем выпустить из своих рук.

Как бы в ответ на эти слова, в тот момент, неизвестно откуда, может, через какой-нибудь скрытый вход в расщелину, появился сэр Джорж Баркли с кожаным ящиком под мышкой. Он был взят с разбившегося корабля и заключал в себе бумаги, которых он не мог разобрать, так как они были на голландском языке, и он полагал, что это были депеши или ценные бумаги, из которых можно было извлечь выгоду.

Ящик был внесен в комнату, и бумаги вынуты из него. В то время как Анна сидела у окна, полная своих мрачных мыслей, она не могла не заметить, что малорослый и слабого сложения Перегрин благодаря своему уму, энергии и характеру имел сильное влияние на своих товарищей, как будто они также подчинялись неотразимой силе, заключавшейся в его странных глазах. Ей казалось, что если б он только захотел, то в его власти было спасти и ее, и Чарльза; но чтобы такой человек, каким, она его до сих пор знала, решился пожертвовать своею местью и любовью, – на это не было никакой надежды.

Ей оставалось только молить Бога, чтобы он смягчил его сердце и направил его волю.

Берфорд вернулся поздно, полный рассказов о крушении корабля, добыче и борьбе, из-за нее происходившей среди грабителей. Он говорил совершенно спокойным тоном о таких зверствах, которые приводили в совершеннейший ужас Анну, вполне осознававшую теперь, в каком разбойничьем гнезде она находилась. Рассказы эти перемешивались с разговором о голландских ценных бумагах и векселях, найденных в потерпевшем крушение ост-индском корабле, и как можно извлечь из них наибольшую выгоду. Баркли и Берфорд были так увлечены этими разговорами, что почти не обращали внимания на молодую девушку, и только когда она встала, чтобы уйти, Берфорд произнес что-то вроде извинения, что дела помешали ему съездить за священником. Он слышал, что Саламандра[30]30
  Лорд Кутс, один из любимых генералов Вильгельма III, Его называли так за его необыкновенное хладнокровие под неприятельским огнем.


[Закрыть] был в замке и что красные кафтаны шныряли повсюду, так что если Анник будет готова к завтрему, они непременно должны отплыть. Если Пиля все еще одолевают сомнения, то католический поп окрутит их не хуже морского из Портсмута. Анна опять заперлась в своей комнате. Она чувствовала потное отчаяние, и ей оставалась только одна надежда на Того, Кто раньше вывел ее из чужой страны.

Звон стаканов и шум картежной игры раздавались далеко за полночь. Она только что задремала, как ее разбудил страшно испугавший ее легкий стук в дверь и тихий голос, звавший – «Геник». После того как бретонка подошла к двери, чрез которую проходил слабый свет, ей передали в руки фонарь и записку, заключавшую эти слова: «Обдумав все, я решил избавить от нового пугала родственных мне эльфов в Порчестере. Одевайтесь скорее, и я выведу вас отсюда».

Анна не сразу поняла значение записки: ужасная мысль, что в случае казни Чарльза, виселица будет в Порчестере, не сразу пришла ей в голову. С быстротою молнии ее охватило самое радостное чувство; Перегрин смягчился, и оба они с Чарльзом будут спасены. Она быстро оделась с помощью Геник, причем руки ее дрожали, сунула монету в руку доброй женщине и с благодарностью в сердце открыла дверь. При ярком огне из корабельных обломков она увидела бледное лицо Перегрина; на нем была шляпа с широкими полями и короткий плащ, он был вооружен шпагой и пистолетами за поясом, на столе стоял фонарь; около него был Ганс в таком же плаще. Он приветствовал ее наклоном головы, приложив палец к своим губам, подал другую руку Анне, показывая ей примером, что она должна ступать как можно осторожнее; Анна увидела, что он был в туфлях. Сопровождавший их Ганс нес в руках фонарь и его сапоги. Но рев наступающего прилива, казалось ей, заглушал все другие звуки. Они прошли в молчании мимо дальних хижин, потом предстояла крутая тропинка, высеченная ступенями в скале, которые местами обсыпались; их заменяли деревянные обрубки с веревкой, представлявшие подобие лестницы. Перегрин шел впереди Анны, Ганс позади. У каждого висело по фонарю на шее, так что руки у них были свободны, чтобы поддержать ее или пособить, когда могло понадобиться. Как могла она подняться туда, этого она никогда не могла рассказать впоследствии. Она говорила иногда в шутку, что ее облегченное от горя сердце поднимало ее на эту высоту-, но в глубине души и в серьезные минуты она чувствовала, что только одни ангелы могли поддержать ее при этом ужасном подъеме. Все выше и выше поднимались они. Наконец, они дошли до небольшой площадки, где можно было стоять; перед ними подымался другой высокий утес. Становилось светлее – бледная полоса занимавшегося рассвета виднелась на горизонте, распространяясь по небу и по воде, волны еще блестели в последних лучах луны, и в вышине чистого неба сверкала Венера – звезда надежды занимавшегося дня.