Текст книги "Оборотень (СИ)"
Автор книги: Шарлотта Йонг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)
– Мне вряд ли придется увидеть их, – отвечала сухо Анна. – Вероятно, я буду в каких-нибудь скучных задних комнатах Вайтголя или С-т Джемса.
– Неужто так? Вы захотите вернуться… о, дама моего сердца, мой добрый ангел! Выслушайте меня. Скажите только слово, и ваш дом будет моим и я вашим преданным рабом.
– Ш-ш, ш-ш, сэр! Я не могу слушать этого, – сказала Анна, взглянув беспокойно на улицу в надежде увидеть дядю.
– Но выслушайте только меня! Это моя последняя надежда… последний случай… я должен говорить… вы обрекаете меня на то, чего и сами не знаете, если не выслушаете меня.
– Уверяю вас, сэр, я не должна и не буду вас слушать.
– Должны! Разве вы не должны спасти человеческое существо от гибели? Я любил вас и молился на вас с тех самых пор, когда вы вместе с вашею святою матерью подняли меня из того ужаса, которым было окружено мое детство. Вы моя единственная надежда, – продолжал он, увидев, что она несколько смягчилась. – Никто, кроме вас, не может избавить меня от демона, преследующего меня с тех пор, как я родился.
– Это богохульство, – сказала она, стараясь принять более строгий вид, так как начинала чувствовать его власть над собой.
– Что мне за дело, если это правда! Чем я был, пока вы с вашей матерью не сжалились над бесноватым существом! Моя старая нянька сказала, что со мною может быть перемена через каждые семь лет. Одна благодатная перемена уже произошла во мне семь лет тому назад. Дайте же мне возможность теперь достигнуть другой, еще более блаженной… более спасительной… иначе последует такая же перемена в худшую сторону.
– Но… я не могу. Нет! Вы сами должны видеть, что я не могу… даже, если б хотела, – наконец проговорила она, полная искреннего сожаления к нему и стараясь не оскорбить его чувства.
– Не можете? Это должно быть возможно. Я знаю, как сделать. Дайте мне только ваше согласие и я сделаю вас своей… я сам сделаюсь достойным такой святой девушки, как вы, если только это возможно человеку.
– Нет, нет! Это нехорошо… вы уже обручены…
– Ничего подобного… не верьте этим сказкам. Я никогда не мог дать обещание этому страшилищу, выбранному для меня отцом…нет, если бы даже меня подвергли пытке. Вот что я вам скажу. Позвольте мне взять вашу руку, позовите сюда хозяйку дома, дайте мне слово, – и мой отец должен будет сознаться, что он бессилен связать меня с Мартою.
– О, нет! Это будет грех… Никогда. Кроме того… – сказала Анна, пряча назад свои руки в страхе, чтобы как-нибудь, против своей воли, не допустить его схватить их, и в то же время придумывая, как выразить ему, что она не расположена довериться человеку, которого она жалела от всей души, но вместе с тем боялась как сверхъестественного существа. Опасаясь ее дальнейших возражений, он прервал ее.
– Это предупредит тысячу других, более тяжких грехов. Перед нами два пути. Или дайте мне сейчас слово… ваше драгоценное слово, и поезжайте в Лондон, а я между тем добьюсь разрешения моего отца и вашею дяди, чтобы последовать за вами. Этой надежды будет достаточно, чтобы поддержать меня в предстоящей борьбе, заглушить сидящего во мне демона и пробудить во мне столько терпения, чтобы я мог вынести эту ужасную жизнь, пока не восторжествую и не привезу вас с собою домой.
Она начала возражать прерывающимся голосом против такого бесчестного поступка, но он не дал ей договорить.
– Вы не дослушали меня. Есть еще другой способ. Я знаю людей, которые пособят мне. Мы можем встретиться на рассвете, тайно обвенчаться в одной из здешних церквей, и я тотчас же могу отвезти вас к своему дяде, который примет вас к себе, как родную дочь. Или мы можем отправиться… и это будет самое лучшее… в одну из тех чудных стран, виденных мною, и я пробью себе там дорогу шпагой или пером, вдохновленный вами. У меня достаточно средств. Мой дядя позаботился об этом. Говорите! В ваших руках теперь моя жизнь.
Эти слова страшно перепугали Анну; она отступила на несколько шагов назад и сказала с гордым видом, под которым, однако, скрывался ужас:
– Никогда, сэр! Как вы можете делать подобные предложения. Человек, предлагающий такие планы, никогда не может рассчитывать на уважение леди, руки которой он ищет. Пустите меня, сэр (она находилась в глубине окна), я позову хозяйку, пока не вернется мой дядя.
– Но, м-рис Анна, не бойтесь меня. Не доводите' меня до полного отчаяния. О, простите меня! Только одно отчаяние могло довести меня до этого; но как же я могу удержаться от последних усилий, чтобы заручиться согласием той, в руках которой все мое счастье! Одно ваше присутствие успокаивает меня; только вы одни можете подавить во мне демона и пробудить наилучшие чувства. Сжальтесь над несчастным, который должен погибнуть без вашей помощи!
Он бросился на колени и хотел схватить ее руку.
– Я жалею вас от всей души, мистер Окшот, – сказала Анна сочувственным голосом, однако отступая от него к самому окну, – но вы ошибаетесь. Если во мне есть такая сила, чему я не верю… да, я понимаю, что вы хотите сказать… но если я поступлю дурно, я тотчас же утрачу ее. Благодать свыше может спасти вас без меня.
– Я не буду просить вас поступать дурно… не нужно нарушать тех связей, которыми вы дорожите, потому что дом ваш не похож на мой; но только скажите мне, что я могу надеяться… что, если я окажусь достойным вас, то вы будете моей; что вы пожертвуете мне, несчастному, немного вашей любви.
Это было труднее всего; жалость и сочувствие, и в то же время какое-то отталкивающее чувство, вместе с магическим влиянием этих странных глаз – все это боролось в душе девушки. Она боялась его почти так же, как своей собственной слабости. Наконец, она сказала, с большим усилием:
– Я искренно жалею вас, я от души сочувствую вашему горю; я буду ужасно рада вашему счастью и всякому хорошему известию о вас, но…
– Но… я вижу… одно безумие с моей стороны думать, что такое отверженное существо может возбуждать что-нибудь, кроме отвращения, в женщине… но хоть скажите мне, что вы не любите никого другого.
– Нет, никого, – ответила она, точно под магическим влиянием его взгляда.
– Тогда вы не можете запретить мне смотреть на вас, как на мою путеводную звезду… надеяться, что если я могу…
– Вот идет дядя! – воскликнула Анна с чувством большого облегчения. – Встаньте и успокойтесь, м-р Окшот. Конечно, я не могу помешать вам думать обо мне, если это принесет вам какую-нибудь пользу; но есть гораздо высшие предметы для размышления, которые помогут вам побороть зло и стать счастливее.
Он схватил ее руку и поцеловал ее, и она не отнимала ее; потому что она действительно жалела его и к тому же ее дядя уже был близко, и все должно было кончиться.
Перегрин исчез в другую дверь в то время как д-р Вудфорд поднимался по лестнице.
– Я заказал лошадей, – начал он. – Мне сказали, что здесь был молодой Окшот.
– Он был, но ушел, – и она не могла скрыть при этом своего волнения.
– Ты покраснела, молодая девица? О, безумный малый! Но, я надеюсь, ты не думаешь о нем.
– Нет, но мне жаль его. Разве вы знаете, сэр?
– Знаю. Конечно, и твоя мать знала, Анна. Это была одна из причин ее желания, чтобы ты находилась под более надежным надзором, чем у меня. Эта горячая голова просил твоей руки у нас обоих, но мы не хотели волновать тебя, зная, что его отец будет против этого; и, кроме того, он не был в наших глазах подходящим для тебя мужем, хотя он и будущий наследник Оквуда. Я рад, что ты настолько рассудительна, что соглашаешься с нашим мнением.
– Я не могу не сожалеть о его несчастном положении, сэр, – отвечала Анна; – но другое… мне даже страшно подумать об этом… он слишком похож на домового.
– Так лучше, моя девочка, – сказал ее дядя. – Знаешь ли, получены очень хорошие известия насчет епископов[20]20
Семь епископов Англиканской церкви, подавшие протест Якову II и заключенные им в Тауер.
[Закрыть].
Из Лондона только что приехал один джентльмен и рассказывает, что это был совершенный триумф; в то время как епископов везли в барже в Тауер, целые толпы народа стояли по берегам реки, испрашивая их благословения, и они посылали его со слезами на глазах.
Со стороны короля будет чистым безумием, если только он прикоснется к ним. Когда я был мальчиком, то народ запирал епископов в Тауер; не думал я тогда, что доживу до того времени, когда их посадит туда сам король.
Всю дорогу домой д-р Вудфорд говорил о предстоящем суде, и, пожалуй, уже начинал раскаиваться, что племянница его едет в самый центр католической пропаганды в Англии, где так мало стеснялись в средствах обращения. Встав утром с постели, он уже подумал – нельзя ли изменить ее назначение, но его удерживало чувство верности королю, и в тот же день, после полудня, случилось другое происшествие, ясно доказывавшее, что бедная девушка должна покинуть Порчестер.
Она пошла вместе с ним проститься с некоторыми из жителей ближайшей деревни; и так как его задержали у одного больного, то он позволил ей идти домой одной по освещенной солнцем дороге, у подножия Портсдоуна, всего какие-нибудь четверть мили, так что замок был ясно виден в конце ее. Часто ей случалось прежде ходить по ней одной, и она никак не ожидала встретиться с двумя офицерами, пересекавшими ей путь с одной из боковых дорог около холма; один из них был Седли Арчфильд, и, увидев ее, он закричал: «А, моя красавица! Ни одна девушка не пройдет здесь без пошлины!» И они оба расставили свои руки…
– Сэр, – сказала Анна, гордо выпрямившись, – вы ошибаетесь.
– Нисколько, милая моя; тут нет исключений; – при этом они оба захохотали и хотели обнять ее, в то время как она отступала назад, стараясь сохранить спокойствие, и прибавив:
– Мой дядя здесь близко.
– Тем более нет основания спешить, – и они приблизились к ней. В этот момент между ними появился Перегрин Окшот, соскочивший с лошади с криком:
– Негодяи! Оскорблять леди!
– Леди, нечего сказать! – пасторская племянница. Через несколько секунд, показавшихся ей очень долгими, она уже была у дверей хижины, куда вбежала с криком: «Спешите, сэр! Скорее… обнажите шпаги, может быть пролита кровь, если вы опоздаете!
Он поспешил на ее призыв, не говоря ни слова, потому что в те времена, когда все носили оружие, подобные столкновения под городом, где стояло войско, были обыкновенным явлением.
Слова ее подтвердились, и войдя на порог дома, он сам увидел, что необходимо спешить, потому что шпаги уже блистали в руках противников и они стояли в оборонительной позе. Анна движением головы отказалась от стула, предложенного ей хозяйкой хижины, и с напряжением следила из дверей за своим дядей, в то время как он приближался и громко кричал им, чтобы они остановились.
Услышав его голос, они отступили назад, с опущенными шпагами в руках, но при этом глаза одного метали грозные взгляды, а другой презрительно пожимал плечами. Увидев это, доктор ускорил свои шаги, так как опасался, что они разойдутся, только отложив поединок. Он поспел вовремя и стал убеждать и доказывать, что если он сам прощает оскорбление, нанесенное его племяннице, то никто из них не имеет права думать о мщении; но каковы бы ни были его убеждения, он, во всяком случае, заставил двух молодых людей подать друг другу руки, прежде чем они разошлись, – с таким, впрочем, выражением на лицах, которое ничего не обещало хорошего в будущем; и он невольно вздохнул при этом.
– О, сестра, сестра! Ты была права. Лучше, если бы я мог отправить девушку прежде, чем возбудилась эта ссора. Но, может быть, я посылаю ее в такое место, где ей предстоят еще большие искушения и опасности. Но она хорошая девушка; Бог благослови и сохрани ее и здесь и там, и ныне и вовеки! Да хранит он также бедного д-ра Кена в его скорби, пожалуй, уже теперь окончился их суд. А, мое дитя, ты здесь! Напугал тебя этот грубиян? Пожалуй, ты испугалась не менее другого своего защитника. Но скоро ты избавишься от них.
– Да, это главное, что утешает меня при отъезде отсюда, – сказала со вздохом Анна. – Одно утешение… да… но осталась ли бы она, если бы это было предоставлено ей на выбор? При этом в ее уме промелькнула мысль, заставившая ее даже покраснеть, – не то от стыда, не то от сознания своего торжества; «Я, должно быть, имею власть над мужчинами! Я знаю, моя мать сказала бы, что это драгоценный дар, но, с другой стороны, и большая опасность. Я не буду злоупотреблять им; но к чему он меня приведет? А может быть, я только деревенская красавица, и мне суждено век оставаться никем?»
Но все-таки она предпочла бы какого-нибудь другого защитника. Он точно выскочил из-под земли в этот момент, как будто при помощи колдовства.
Глава XII
ОГНИ
Д-р Вудфорд с племянницей едва успели дойти до дверей своего дома, когда услышали за собою стук лошадиных копыт и увидели Чарльза Арчфильда, издали махающего шляпой и кричащего им «ура!»
– Добрые вести, кажется? – сказал доктор.
– Вправду, добрые вести! Не виновны! Гонец с известием был послан сегодня из Вестминстер-Гола в десять часов утра. Все оправданы. Он едва мог пробиться сквозь ликующие толпы народа.
– Ура, ура, ура! – закричал молодой человек, подбрасывая свою шляпу, между тем как д-р Вудфорд с торжественным видом обнажил свою голову и благодарил Бога, что правда еще не умерла в Англии, что эти благородные и всеми почитаемые пастыри были в безопасности и что король был избавлен от совершения еще одной несправедливости и насилия против церкви.
– У нас зажгут по этому случаю огни на Портсдоунском холме, – добавил Чарльз. – Они будут по всей окрестности, на острове и везде. Мой отец уже поехал в одну сторону, чтобы распространить известие и сделать нужные распоряжения. Я еду в Портсмут насчет смоляных бочек. Вы будете, конечно, там, сэр, и вы, Анна.
Видя их нерешительность, он прибавил:
– Моя мать едет и моя маленькая госпожа, и Люси. Они заедут за вами, если вы будете у домика Райдера в девять часов. Раньше десяти не будет настолько темно, чтобы зажигать; и к этому времени мы успеем приготовить громадный костер. Приезжайте, Анна, это последний случай для Люси встретиться с вами; мы так редко видим вас теперь.
Этот довод разрешил последние сомнения Анны, только что хотевшей сказать, что она прекрасно увидит огни с верхушки башни замка.
В душе своей она не только желала еще раз увидеться с Люси, но радость заразительна, и ее вместе с дядей привлекало участие в этом выражении народного торжества, тем более, что она была в полной безопасности, находясь вместе с дамами семейства Арчфильдов. Итак, приглашение было принято, и потом следовали восклицания Чарльза.
– Слушайте! Гавантские колокола! Да! И Гошам! Вот загудел и Портсмут. Это Альверсток. Они уже знают. Салют! Другой.
– Не совсем-то хорошо – с королевских судов, – сказал доктор с улыбкой.
– Напротив, они выражают радость, что король не позволил одурачить себя. Так говорит и мой отец, – прибавил Чарльз. И казалось, таково было общее настроение Англии. Когда Анна со своим дядей вышли из дома под вечер этого летнего дня, высокий холм, подымающийся перед ними, уже чернел от массы народа, толпившегося вокруг громадного костра, сложенного на его вершине. Они успели отдохнуть у дверей дома, назначенного местом свидания, до появления сэра Филиппа, ехавшего верхом рядом с каретой, в которой сидели три дамы и которая была достаточных размеров, чтобы принять в себя д-ра Вудфорда и м-рис Анну. Чарльз находился в толпе среди местной молодежи и военных и морских офицеров, наблюдая за окончательным сооружением костра.
Это была чрезвычайно оживленная сцена, хотя им пришлось наблюдать ее только из окон кареты; потому что все это громадное сборище, – матросов, солдат, горожан и поселян, хотя и пронизанное одною мыслию, было в то же время слишком буйно, чтобы они могли выйти посреди их, тем более что маленькая м-с Арчфильд была нездорова, но, по своему обыкновению, ни за что не соглашалась отказаться от такого удовольствия, и они не могли оставить ее одну в карете. Вероятно, ей столько же было известно о причине торжества, как и множеству мальчишек, сновавших повсюду с своими шутихами и которые с удовольствием укрепили бы их на головах лошадей, если бы их не удерживал страх перед длинными плетьми кучера и конюхов, стоявших перед ними.
Еще не совсем стемнело, когда поднесли огонь к стружкам, и при громких «ура» и криках: «Да здравствуют епископы!», «Долой папу!» запылало с треском и высоко поднялось пламя громадного костра, которому тотчас же отвечали огни на Екатерининских холмах, на острове Вайте и на каждой возвышенности, по всевозможным направлениям, причем появление каждого ответного огня, отражавшегося на летнем ночном небе, толпа приветствовала новыми криками; между тем как огни на судах, стоявших в гавани, отражались в море, по мере того как темнело небо. Потом появилась процессия, состоящая из матросов и низшего класса горожан, которые несли на длинных палках набитую соломой фигуру с головным убором вроде тиары; за нею следовали другие, в пунцовых шляпах и пелеринах, и при оглушительном «ура» всех их побросали в костер, Маленькая м-рис Арчфильд вскрикивала и хлопала от восторга в ладоши, всякий раз как выше поднималось пламя, и болтала без умолку о духах и кружевах, которые она поручала Анне купить для нее в Лондоне, или выражала свое неудовольствие мужем, который находился в группе у самого костра, словами: «М-р Арчфильд всегда бросает меня одну»; но вообще она была в довольно веселом настроении, особенно когда около кареты собралось несколько молодых кавалеров и офицеров, разговаривавших с дамами.
Среди них был и Перегрин с руками, засунутыми в карманы, и с какой-то иронической улыбкой на лице. Его спросили, здесь ли его отец и брат.
– Отца, конечно, нет, – отвечал он. – У него логический ум. Здесь Марта с своим опекуном, и я держусь от нее подальше, а мой брат в самой толпе. Костер все-таки привлекательная вещь, даже если бы на нем жарили нашего прадедушку!
– Как вам не стыдно так говорить, мастер Окшот, – сказала со смехом м-рис Арчфильд.
– Но вы все-таки рады, что добрые епископы спасены, – вставила Люси.
– Из-за чего? – спросил Перегрин, – потому что не хотели сказать: живи и дай жить другим.
– Не за то, что не хотели позволить жить другим, а потому что не хотели сказать это вопреки конституционному порядку, мой молодой друг, – возразил д-р Вудфорд, – и не захотели насиловать нашу совесть. Вообще Перегрин всегда обращался с большим уважением к д-ру Вудфорду, чем к кому другому, но в этот вечер он был под влиянием какого-то злобного чувства, и ответил:
– С какими лицами эти достопочтенные сеньоры будут теперь проповедовать против французского короля.
– Сэр, – вмешался Седли Арчфильд, – я не могу допустить оскорбления епископов.
– В чем оскорбление? – спросил лениво Перегрин, и, несмотря на его непопулярность, все засмеялись. Седли стал горячиться.
– Вы сравнили их с французским королем.
– Самым великолепным монархом в Европе, – сказал хладнокровно Перегрин.
– Французом! – вставил презрительным тоном один из молодых сквайров.
– По несчастью, это так, сэр, – сказал Перегрин.
– Может быть, он и почувствовал бы эту невыгоду, если бы сравнялся по уму с некоторыми из моих рассудительных соотечественников.
– Вы желаете оскорбить меня, сэр? – воскликнул Седли Арчфильд, сделав шаг вперед.
– Понимайте, как хотите – сказал Перегрин.
По-моему, это скорее комплимент.
– О, Боже, они будут драться, – кричала м-рис Арчфильд. – Не давайте им! Где доктор? Где сэр Филипп?
– Полно, моя милая, – сказала леди Арчфильд; – не начнут же эти джентльмены свой поединок около нас.
Д-ра Вудфорда не было видно: он заговорился с знакомым священником. Анна беспокойно искала его глазами, но Перегрин с самым возмутительным хладнокровием сказал:
– Поблизости нет толпы, и если вы выйдете из кареты, то с этого бугра можно отлично видеть огни на более отдаленных холмах.
Он обращался главным образом к Анне, но если бы даже она и рискнула довериться ему посреди этой дикой, окружающей их сцены, то ее предупредила бы м-рис Арчфильд, которая воскликнула:
– О. я пойду с вами! Как мне наскучило сидеть. Благодарю вас, мастер Окшот.
Она не обратила никакого внимания на возражение леди Арчфильд, пока Перегрин помогал ей выйти из кареты; и более ничего не оставалось как следовать за нею, в то время как она шла под руку с своим кавалером, болтая и иногда вскрикивая от удовольствия или страха. Леди Арчфильд и ее дочери тотчас же предложили руки другие кавалеры; только Анна, как недостойная такой чести, осталась одна и должна была держаться позади их, смотря на мелькающие огни отдаленных костров и думая о том, как все переменит для нее завтрашнее утро.
Вслед за тем к ней подошла чья-то фигура и послышался голос Чарльза Арчфильда:
– Это вы, Анна? Я, кажется, слышал голос моей жены?
– Да, она там.
– И с этим чертенком! Хотя бы его родня прибрала его к себе, – пробормотал Чарльз и бросился вперед с криком:
– Это что такое! Вы не должны были выходить из кареты!
Она засмеялась с торжеством.
– Вот видите, сэр, что выходит, если вы оставляете меня с другими, лучшими, чем вы, кавалерами, а сами пропадаете у своего костра! Я ничего бы не видела, если бы не мастер Окшот.
– Идем со мной, – сказал Чарльз, – тебе не следует стоять тут в сырости.
– О, какой ревнивый! – сказала она; но все-таки взяла мужа под руку и вежливо обратилась к своему первому кавалеру. – Благодарю вас, мастер Окшот, – приходится повиноваться своему господину. Если бы не вы, я до сих пор сидела бы в этой старой карете.
Перегрин отстал и приблизился к Анне:
– Это огонь на С-т-Эленс, – начал он. – Это… разве вы не подождете одну минуту?
– Нет, нет! Они собираются домой.
– Разве вы не знаете, что сегодня ночь на Иванов день? Это неделя моего третьего семилетия… моей третьей перемены. О, Анна! От вас зависит, чтобы она привела к лучшему. Скажите только одно слово, и жребий будет брошен. Все готово! Идем со мной!
Он пытался взять ее руку, но его возбужденные слова, произнесенные вполголоса, испугали ее.
– Нет, нет! Вы сами не знаете, что говорите, – быстро проговорила она и поспешила за своими знакомыми и рада была скрыться от него под защитой кареты.
Вскоре они поднялись в гору, и карета остановилась у того места, где им следовало выходить; последние слова, прозвучавшие в ушах Анны, были напоминанием м-рис Арчфильд, чтобы она не забыла об оранжевой воде под вывескою «Цветочного горшка» и они заглушили последнее прощанье Люси.
В то время, как они шли домой, пред ними мелькну, ла в отдалении фигура, освещенная лунным светом.
– Неужели это Перегрин Окшот? – спросил доктор. – в каком злобном настроении сегодня этот молодой человек: он с каждым готов затеять ссору. Я надеюсь только, что это не кончится бедой.
