Текст книги "Оборотень (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Йонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

Седли, бедный родственник, сирота кавалера времен парламентских войн, помещенный на стипендию в Винчестерской коллегии в надежде устроить его потом в церкви, был для нее более подходящей партией; и леди Арчфильд, имевшая слабость по части устройства браков, уже высказывалась в этом смысле. Но отзывы школьных воспитателей мастера Седли, а также собственные наблюдения мистрис Вулфорд далеко не располагали ее к этому дюжему, красивому на вид мальчику, нахальный и жестокий нрав которого не обещал много хорошего ни для его будущей жены, ни для его прихожан.

Неизвестно, вследствие ли угроз этого мальчика или особых предосторожностей, предпринятых жителями соборной ограды, но только Перегрин теперь стал реже обнаруживать здесь свою деятельность и перенес ее на окраины города. У южной его окраины, близ меловых холмов, идущих по берегу моря, росли пять великолепных тисовых деревьев; и здесь, посреди их темной густой листвы и толстых раскидистых ветвей, как-то раз скрывался Перегрин с удочкою в руках, вылавливая что попадалось на крючок у прохожих, проходивших, ничего не подозревая, по дороге, находившейся под деревьями.

Таким способом он вытащил из корзинки рыночной торговки курицу; услышав его дикое «го, го, го!», она подняла голову и увидела «ожившую» птицу парящею над ее головою. В страшном испуге и с криком она побежала к рыночному кресту и там рассказывала о случившемся чуде собравшейся около нее толпе.

Следующим призом была котлета с лотка мальчика из лавки мясника; но тут дело вышло опаснее, потому что с яростными проклятиями и обещая отдуть злобного бесенка, мальчик бросился на дерево, так что Перегрин спасся от него только спустившись с противоположной его стороны и притаившись со своею удочкою в густой листве другого, стоявшего рядом дерева, между тем как раздраженный враг, оглашая воздух ругательствами, яростно потрясал его первое убежище.

Как только враг удалился, он занял свою прежнюю позицию и скоро заметил трех джентльменов, идущих по лугу и что-то вымеривающих. Один из них, маленького роста и худощавый, был одет чрезвычайно просто, насколько допускала мода того века; на другом был серый камзол, разукрашенный кружевами и бантами, третий, высокого роста стройный человек был одет в обыкновенный костюм для гулянья, на голове его был большой с распущенными локонами парик и касторовая шляпа с пером. Продолжая оживленный разговор, они остановились под тем самым деревом, где скрывался Перегрин.

– Такой каскад убьет Версальские фонтаны, если только можно поднять воду на такую высоту. Уверены ли вы в этом, Врен?

– Вполне, насколько можно положиться на гидравлику, сэр; – и небольшого роста господин стал что-то чертить на песке концом своей палки, в виде объяснения.

Представившийся случай был слишком соблазнителен, и опущенный на конце лесы крючок ловко подцепил шляпу с пером, покоившуюся на парике высокого господина, которая медленно поднялась на воздух, между тем как владелец ничего не замечал, углубленный в созерцание рисунка на песке. Перегрин воздержался от своего адского смеха, так как после первой удачи, он смело решился идти далее.

Сняв шляпу с крючка и положив ее на одну из веток, он осторожно спустил крючок и изловчился захватить им один из локонов на макушке парика, как раз в то время, когда владелец его обратился к своему собеседнику со следующим замечанием:

– Э, Оливерова батарея? Освещенный купол, видимый далеко в море? Да наши моряки назовут вас тогда св. Христофором! Га, что это такое?

Почувствовав прикосновение к величественному сооружению, украшавшему его голову, и думая, что это ветка, он сделал шаг вперед, невольно содействуя этим затее Перегрина, так что парик остался болтающимся в воздухе; причем обнаружился голый череп весьма смуглого человека с такими резкими, всем известными чертами лица, что мальчик, помимо восклицаний присутствующих, сразу догадался, кто был жертвою его шалости.

– Что там за чертенок? – воскликнул король, подняв глаза на дерево, между тем как другой спутник его обнажил шпагу. – Кто ты такой? – и в это время Перегрин, цепляясь за сучья, вместе с шляпою и париком, полетел к его ногам. – Ты, видимо, бьешь на королевскую добычу! – продолжал он со смехом, в то время, как сэр Христофор Врен*[9]9
  Знаменитый архитектор, строитель впоследствии (при Анне) собора св. Павла в Лондоне.


[Закрыть] помогал ему надеть парик. – Что за карапузик! совсем бесенок! Как тебя зовут, маленький шут?

– Перегрин Окшот, с вашего позволения, – отвечал мальчик, подымаясь на ноги с испуганным лицом, сохранившим, однако, свое обыкновеннее выражение. – Сэр, я не думал…

– Молодой плут! Есть у тебя королевское дозволение нападать на наших верноподданных? – спросил король с напускною свирепостью. – Разве ты не знаешь, что снимать корону с нашей священной особы – государственная измена, а парик и хуже того? Знаешь ли ты, что я могу казнить тебя на месте?

К его удивлению мальчик воскликнул, сложив свои руки и с умоляющим взглядом:

– О, сэр! Благоволите, ваше величество, сделать это!

– Сделать это? – воскликнул совсем пораженный король. – Слышал, что я говорил?

– Как же, сэр! Вы говорили, что за это следует отрубить голову, и я готов, сэр.

– Ну, из всех прошений, что мне подавали, такого еще не было! – воскликнул Карл II. – Такому мальчишке наскучила жизнь! чего еще ждать? Ну, – и тут он мигнул глазами своим спутникам, – Перегрин Окшот, мы обвиняем тебя в государственном заговоре против парика и касторовой шляпы нашей священной особы и приговариваем тебя к смертной казни посредством отделения твоей головы от туловища. Становись на колени, расстегни ворот и клади голову на этот сук, Киллигрю, исполняй свою обязанность.

К всеобщему удивлению, мальчик исполнил все эти требования, не обнаружив ни малейшего страха или колебания; у него только были плотно сжаты губы, и он слегка побледнел. В то время как он стоял на коленях, холодный клинок шпаги плашмя опустился на его шею, но его напряжение было слишком сильно и он повалился без чувств.

– Стой! – закричал король. – Это уж слишком! Что как он доведет шутку до конца да умрет у нас на руках.

– Нет, нет, сэр, – сказал Врен, – он только в обмороке. Нет ли у кого фляжки с вином, чтобы привести его в чувство.

Тут подошло еще несколько джентльменов из свиты; Перегрин пошевелился, и в то время, как ему хотели влить глоток вина в рот, он спросил слабым голосом:

– Что это, волшебное царство?

– Пока еще нет, мой мальчик, – сказал Карл II, – но, вероятно, будет, когда Врен окончит свою работу[10]10
  Карл II предполагал построить здесь дворец с большим парком? вроде Версаля.


[Закрыть].

Мальчик открыл глаза и, увидев то же лицо и те же знакомые деревья и небо, глубоко вздохнул и сказал:

– Все то же самое! О, сэр, если б взаправду отрубили мне голову, я был бы дома!

– Дома! Что хочет сказать этот эльф!

– Эльф! Таким меня считают… я был подменен в колыбели, – произнес Перегрин в порыве откровенности, привлеченный добродушным видом короля, – и я думал, что на пороге смерти мой народ возьмет меня домой и вернет настоящего.

– Он в самом деле верит в это, – сказал король, которого все это очень забавляло. – Скажи мне, мастер Эльф, кто твой отец, я подразумеваю не своего собрата короля Оберона, но отца того настоящего, как ты говоришь.

– М-р Роберт Окшот из Оквуда, сэр, – отвечал Перегрин.

– Упрямый сквайр земельной партии, – сказал король. – Я не прочь бы взять мальчика к себе в пажи, – прибавил он вполголоса, обращаясь к Киллигрю. – В этих причудливых глазах много юмора и остроты! Ну, господин Домовой, если уж и сталь не берет тебя, иди и придумай какое-нибудь другое средство, чтобы вернуться на свою родину в волшебное царство.

Перегрин не сказал ни слова дома о своем приключении, так что родные его были чрезвычайно удивлены, когда через сэра Христофора Врена было сделано предложение взять его пажом ко двору.

– Да я скорее отдам моего сына пажом к самому Вильзевулу, – ответил на это майор Окшот.

Хотя сэр Христофор и не передал его ответ в тех же выражениях, но, пожалуй, в душе он соглашался с мнением старого пуританина.

Глава III
ВОЛШЕБНЫЙ КРУЖОК[11]11
  Народ в Англии зовет так расположенные кругом грибы на лужайках. Существует поверье, что в таких кружках танцуют ночные феи и эльфы.


[Закрыть]

Приход д-pa Вудфорда был в Порчестере, где находилась старинная крепость, в то время без гарнизона и сильно пострадавшая во время последних войн; она стояла на меловом полуострове, который возвышался над всею этою наносною равниною и вдавался в виде отрога Портсдоуна в самую гавань, так что во время высокой воды, волны разбивались о стены замка. Самая церковь и кладбище находились в пределах стен, в расстоянии около четверти мили от главной постройки, где возвышалась над внутренним двором нормандская цитадель.

Над входными воротами была башня, в которой тогда жил только старый солдат – сторож, с своей семьей. Массивные квадратные башни, нисколько не пострадавшие от времени, также высились по углам громадной толщины стены.

Был летний вечер, и солнце уже садилось, когда д-ра Вудфорда позвали к больному старику, отцу сторожа; его невестка также пошла с ним, чтобы помочь, чем могла, больному.

Их задержали долго, так что солнце давно село, хотя в мягком вечернем полумраке еще был заметен красный отблеск его лучей; почти полная луна стояла настолько высоко, чтобы посеребрить гладкую поверхность моря, и тяжелые тени крепостной стены и башен падали на луг, побелевший от ночной росы.

После душной атмосферы комнаты больного приятно было выйти на свежий ночной воздух; м-рис Вудфорд (одно время приятельница поэтессы Катерини Филлипс, или неподражаемой Оринды того времени) не лишена была поэтического чувства, и под влиянием окружающей картины она даже повторила вполголоса несколько строк Мильтона, между тем как ее зять, на руку которого она опиралась, думал о Гомере.

Внезапно, когда они стояли в тени, они заметили посреди заросшего травою двора маленькую, фантастического вида фигуру, остановившуюся с опечаленным видом у выросших в виде круга грибов, или так называемого волшебного кружка. Войдя в середину круга, фигура сняла шляпу с большими полями, придававшими ей фантастический вид, и поклонилась на все четыре стороны; в то время, как лицо фигуры было обращено к ним, не замечая их, так как они находились в тени, м-рис Вудфорд признала в ней Перегрина Окшота. Она схватила за руку доктора, и они продолжали стоять неподвижно, ожидая, что будет далее; мальчик, между тем, вымочил свою руку в росе и вытер ею лицо, потом он опустился на одно колено и, сложив свои руки, заговорил нараспев жалобным голосом: – Матушка фея, матушка фея! Приходи, приходи и возьми меня к себе! Жизнь мне в тягость. Все ненавидят меня! Мои братья и прислуга – все. И мой отец, и воспитатель говорят, что во мне злой дух, и бьют меня каждый день по нескольку раз. Ни одна живая душа не скажет мне доброго слова! Теперь второе семилетие и ночь на Ивана! О, верни им другого!

Я так устал, я так устал! Добрые эльфы, добрые эльфы, возьмите меня к себе. Матушка фея! Приходи, приходи скорей! Он закрыл глаза и, казалось, переживал минуты страшного ожидания.

Глаза м-рис Вудфорд наполнились слезами. Доктор сделал движение вперед; но едва мальчик заметил присутствие живых существ, как со всех ног бросился бежать по направлению к двери, ведущей к подземному ходу из крепости; он скрылся в тени и вслед за тем послышался крик и шум падения.

– Несчастный ребенок! – воскликнул д-р Вудфорд, – он упал с лестницы в подземелье. Это опасное место.

Они поспешили туда и нашли его лежащим без чувств на ступеньках; он, видимо, ударился головой о край спуска.

– Мы понесем его вместе прямо домой, – сказала мистрис Вудфорд. – Это будет лучше, чем будить Майлса Гетварда и подымать тревогу.

Но д-р Вудфорд понес его один, уверяя ее, что он был совсем легок.

– Кто бы мог подумать, что бедняжке четырнадцать лет, – заметил он; – впрочем, он, кажется, вспоминал о втором семилетии?

– Верно, – сказала м-рис Вудфорд, – он родился после Большого Лондонского пожара, который, как я хорошо знаю, был в 1665 году.

Мальчик все еще не приходил в себя, даже после того, как его перенесли в пасторат, раздели и положили в собственную кровать доктора; он только слабо простонал, когда его укладывали, и на его худом личике было такое жалобное выражение страдания, что эти добрые люди были тронуты до глубины сердца. После того как были перепробованы все домашние средства, д-р Вудфорд на рассвете послал двух слуг: одного – в Портсмут, за хирургом, другого – в Окшот, к родителям ребенка.

Хирург явился первым, хотя утро уже было на исходе. Он нашел, что были сломаны три ребра и сильно контужена голова; так как это был опытный морской врач, то, к счастью для больного, он не принял никаких других мер, кроме кровопускания, и предписал совершенный покой, в котором, по его словам, заключалась единственная надежда на выздоровление пациента.

Он еще сидел за закуской, состоявшей из холодной свинины и эля, когда к дверям дома подъехал майор Окшот. Он выехал вперед верхом, чтобы поблагодарить доктора и м-рис Вудфорд за их заботы о его несчастном сыне и сделать приготовления к его перевозке домой в тяжеловесном рыдване, который тащили за ним четыре лошади; в нем ехала доверенная женщина его жены, чтобы ухаживать вместо нее за больным во время пути.

– Но, сэр, мастер Брент имеет нечто сообщить вам по этому поводу, – отвечал доктор.

– Действительно, сэр; в его настоящем положении – верная смерть, если вы тронете его с места.

– Как бы там ни было по человеческому разумению, но жизнь его в руках Божьих, и он должен ждать своей судьбы, находясь дома.

– Его ожидает там верная смерть, сэр, если его всего изобьют по кочкам Портсдоунской дороги… да я сомневаюсь, чтобы вы довезли его живым, – добавил Брент с морскою откровенностью.

– К тому же, сэр, – сказала м-рис Вудфорд, – м-рис Окшот может быть уверена, что я буду заботиться о нем, как о своем собственном сыне.

– Я много вам обязан, сударыня, – отвечал майор, – я знаю доброту вашего сердца; но, по правде, этот непокорный отрок скорее заслуживает наказания, чем жалости с вашей стороны; иначе зачем ему было покидать свой дом, где он был заперт в наказание за свои проступки, и бежать из него, уподобляясь блудному сыну притчи; он даже, может быть, замышлял что-нибудь против вас или вашей дочери. Если это было так, то он сам попал в ту яму, которую рыл для других.

Их первым порывом было рассказать о случившемся; но присутствие врача и боязнь ухудшить этим положение мальчика удержали их от этого, и м-рис Вудфорд сказала, что с того самого дня, когда он извинился, он не трогал ни ее, ни ее дочери.

– Все-таки, – сказал майор, – нельзя оставить его в чужом доме, где каждый момент его может обуять тот злой дух, который вселился в него.

– Подите, посмотрите на него и судите сами, – сказал д-р Вудфорд.

Когда отец увидел это маленькое лицо, покрытое смертельной бледностью, и неподвижное чело, он был глубоко тронут, несмотря на свою суровость. Вслед за его тяжелыми шагами, больной простонал, и когда он сказал:

– Ну, что, Перри?… – лицо мальчика искривилось страдальческой судорогой, которую хирург приветствовал как признак пробуждения чувств, но вместе с тем почти силою вытащил майора из комнаты, опасаясь дурных последствий.

Майор Окшот и особенно женщина, приехавшая вслед за ним в карете, видевшая больного, теперь окончательно убедились, что и думать нечего перевозить его домой. Кроме того, доверенная служанка была необходима своей госпоже и не могла остаться здесь, как того желал ее хозяин, чтобы ухаживать за больным, к большой радости м-рис Вудфорд, видевшей единственный шанс на спасение мальчика в полном уединении его от всех воспоминаний той домашней обстановки, среди которой он, видимо, испытал столько страданий.

Для майора было, пожалуй, столь же неприятно и противно его принципам оставить своего сына в доме служителя епископальной церкви, как и поместить его пажом ко двору; но другого выхода не оказывалось, и ему оставалось только благодарить доктора и м-рис Вудфорд.

Их главным желанием было, чтобы он оставался вдалеке; в продолжение тех долгих, томительных часов, которые они проводили у постели полуживого мальчика, малейший звук голоса или стук копыт лошади, приехавшей из Оквуда, пробуждали в нем беспокойство и он стонал. Иногда майор заезжал сам, а также ежедневно присылал своих сыновей или слуг в течение первых двух недель, за исключением воскресенья, чтобы справиться о состоянии медленно поправлявшегося больного.

В первые дни он лежал неподвижно в забытьи, только стеная по временам; потом он начал бормотать невнятные слова; вскоре после того, услышав как-то голос своего брата, спрашивавшего о здоровье Перегрина, – испустил такой страшный крик и впал в такой припадок, что м-рис Вудфорд должна была выйти наружу и просить Оливера, чтобы он впредь не говорил под окнами. К ее большому облегчению, когда уже миновал опасный кризис, справки из дому о его здоровье становились реже, и она предупреждала их, сама посылам известия о положении больного в Оквуд.

Мальчик обыкновенно лежал в молчании весь день в темной комнате, так как он не выносил света и шума, но ночью он часто говорил и бредил во сне. Иногда это были отрывки из греческих и латинских авторов, иногда целые главы из библии – грозные воззвания или генеалогии первой книги Паралипоменон; многосложные имена патриархов и еврейских родоначальник ков вылетали из его уст в те минуты, когда ему было особенно тяжело, или он сильнее страдал; из этого м-рис Вудфорд нетрудно было сделать заключение, что эти главы он должен был выучивать дома наизусть, в наказание за разные проступки.

По временам Перегрин разговаривал, как будто он уже находился в волшебном царстве, питаясь земляникой и вишнями – пищею эльфов, обещая волшебные дары ухаживавшей за ним Анне и разговаривая языком пока и Робина о предполагавшихся шутках над людьми, иногда он представлял себя каким-то страшным кобольдом, согревавшим свои могучие члены у огня, в ожидании петушиного крика. Казалось удивительным, как он мог в такой строгой пуританской семье познакомиться со всеми этими сказками; но он, видимо, ловил с жадностью и запоминал все доходившее до него в этом роде, как вести из родной страны. Слушая его в такие минуты, даже м-рис Вудфорд ощущала невольное чувство ужаса и сомневалась, действительно ли перед ней человеческое существо. После того как у него начался подобный бред, она сама или доктор всегда проводили по очереди ночи у его постели; опасаясь того действия, которое могли произвести на прислугу эти странные слова. Иногда им казалось, что это симптомы полного умопомешательства; так как все эти иллюзии только усиливались, по мере его выздоровления.

– Если это так, – сказал д-р Вудфорд, – то бедному мальчику остается только одна надежда на Бога.

Как известно, в те времена ничего не было ужаснее положения помешанного.

– Да, – отвечала его невестка, – трудно представить себе что-либо хуже того, что ему приходилось выносить дома. Когда я слышу его голос, полный ужаса и страдания, то я почти готова сомневаться, что мы сделали ему добро, удержав его отца от перевозки его домой; но, может быть, для него было бы легче сразу умереть от толчков старой кареты.

– Во всяком случае, сестра, мы только стремились исполнить свой долг; хотя на нас, может быть, и пала теперь ответственность за дальнейшее.

Глава IV
ЗЕМНОЕ ЛИ ЭТО СУЩЕСТВО?

Наконец, настал момент пробуждения, и в глазах его блеснула искра сознания. Летний утренний свет пробивался через щели в ставнях, и м-рис Вудфорд заметила вопросительный взгляд на его лице; когда она принесла ему какое-то прохладительное питье, послышался слабый голос, спрашивавший: кто вы?… где я?

– Я – м-рис Вудфорд, мое милое дитя, та самая, что ты видел в Винчестере. Ты теперь в Порчестере. Ты упал и сильно ушибся, но теперь поправляешься.

Ее немного огорчило то выражение разочарования и печали, которое омрачило при этих словах его лицо, и весь тот день мальчик почти не произносил ни слова. Его клонило ко сну, и он сильно ослабел, и несколько раз м-рис Вудфорд замечала слезы на его глазах; по временам при виде ее забот он бросал на нее взгляд, полный какого-то благодарного удивления, как будто все это было ново для него и казалось приятным сном, от которого он боялся пробудиться.

Его видел хирург и объявил, что он уже настолько поправился, что его скоро можно отвезти домой, рекомендуя ему иногда сидеть. Перегрин, впрочем, далеко не был обрадован этим и выразил такое нежелание одеться, даже когда добрый доктор принес для него свое собственное кресло, что его не решились тревожить и оставили в покое на этот день.

Вечером того же дня, когда м-рис Вудфорд сидела с шитьем у окна и когда ввиду наступавшей темноты она оставила свою работу и только что задремала, – ее пробудил голос, сказавший:

– Сударыня!

– Что, Перегрин?

– Подойдите поближе… Вы не скажете никому?

– Нет, что такое?

– Вы знаете, как крестятся паписты? – произнес он едва слышно.

– Я видела, как крестились духовник королевы и некоторые из придворных дам.

– Милая леди, вы были так добры ко мне! Если бы вы только не побоялись три раза перекрестить меня! Они ведь не могут вас тронуть!

– Кто? Что ты хочешь сказать? – спросила она в недоумении, потому что волшебные сказки не были столь близким для нее предметом; но она поняла, когда он добавил испуганным голосом:

– Вы знаете, что я такое?

– Я знаю, что глупые старухи рассказывали тебе всякий вздор, дитя мое; неужели ты в это веришь?

– О, вы не верите, значит, нет надежды. Я должен был знать это. Но вы были так добры ко мне, – и он спрятал свое лицо в подушку.

Она взяла его руку и сказала:

– Кем бы ты ни был, мое бедное дитя, я жалею тебя, потому что я вижу, как ты страдаешь. Расскажи мне все.

– А если вы будете, как все другие, – сказал Перегрин, – я не в состоянии вынести этого, – и он сжал ее руку.

– Вряд – ли, – сказала она нежно, – потому что мне известна старая история, будто тебя подменили в колыбели, и находятся невежественные люди, которые верят этому.

– Все знают об этом, – сказал он внушительным голосом. – Моя мать и мои братья и вся прислуга. Все до последней души в доме, кроме моего отца и м-ра Горнкастля; те не верят ни одному слову из этого и думают, что я нахожусь под влиянием злого чувства, которое можно выбить из меня. Бабушка Мадж и Мол Оуекс знали, как это вышло, с самого начала и заставили бы моих родных отдать меня домой и привести другого, но только мой отец проведал об этом и помешал им.

– Чтобы спасти твою жизнь.

– Какая мне польза от нее. Все меня ненавидят, или боятся. Никто не скажет мне доброго слова. Все неудачи в доме сваливают на меня. Если девчонка в кухне разобьет что-нибудь, – это потому, что я смотрел. Если лесной сторож даст промах по оленю, он клянет мастера Перри. Оливер и Роберт не позволяют мне прикоснуться ни к одной своей вещи; они зовут меня дурачком и смеются, когда мне достается за них. Даже моя мать трясется в страхе, когда я подхожу к ней, и думает, что у нее от меня делается озноб. Что до моего отца и воспитателя, то я вижу от них только розги; хотя я всегда знаю свои уроки лучше этих двух олухов – Нола и Робина. Во всю мою жизнь мне не пришлось услышать столько ласковых слов, сколько я слышал здесь, пока лежал у вас.

Он остановился совсем пораженный; потому что слезы текли по ее лицу, и она поцеловала его в лоб.

– Неужто вы не пособите мне? Я ходил к бабушке Мадж, и она сказала, что для меня представляется благоприятный случай один раз в семь лет. Первые семь лет прошли так, но теперь мне четырнадцать. У меня была надежда, когда король хотел отрубить мне голову, но он только пошутил, как и следовало ожидать. Потом я вздумал попробовать на Иванову ночь в волшебном кружке, но ничего не вышло. И теперь вы могли бы перекрестить меня; но вы не верите этому. Разве вы мне откажете, только попробовать.

– Увы! Перегрин, даже если б я и могла сделать это с верою, неужто ты готов превратиться в бездушный призрак, в игрушку природы и лишиться всех надежд христианина, наследия Божьего?

– Отец говорит, что мое наследие – ад.

– Нет, никогда! – воскликнула она, вздрогнув, притом спокойном выражении, с которым были произнесены эти слова, в тебе есть душа, ты принял крещение и все надежды пред тобою.

– Крещение было уже слишком поздно. О, леди, вы такая добрая и жалостливая, пусть моя мать получит назад своего Перегрина, тупого, рослого парня, какого ей нужно. Она будет вам благодарна за это; а для меня… право, лучше превратиться в огонь, чем продолжать мою теперешнюю жизнь. Никогда еще, пока не попал сюда, не знал я, что такое покой, как называет это, моя мать.

– Перегрин, бедный мой мальчик, если ты дорожишь покоем и моим расположением, то это только доказывает, что ты не эльф и что у тебя человеческое сердце в груди.

– Я тогда бы стал летать около вашего изголовья, навевал бы на вас хорошие сны и удалял бы от вас все, что могло бы повредить или испугать вас, – сказал он искренне.

– Только человеческое сердце может чувствовать так, мой милый мальчик, – отвечала она с нежностью.

– И вы в самом деле не верите… в другое, – спросил он с горячностью.

– Вот во что я верю, мое дитя: были причины твоей слабости тела, – может быть, припадок или конвульсии, в то время, как тебя оставили одного в колыбели. Это объясняет некоторые странности в твоем лице, благодаря которым невежественные няньки вообразили, что ты подменен; по милосердию Божию отец спас тебя от ужасной смерти, чтобы ты вырос и сделался хорошим человеком и верным слугою Божьим. – Она прибавила, услышав его полный отчаяния стон:

– Я знаю, что тебе тяжелее, чем многим другим. Я вижу, эти глупые няньки так воспитали тебя, что тебе казалось, будто и не стоит стремиться к добру и что стремление вредить другим составляет нераздельную часть твоей природы.

– Мстить им для меня единственное удовольствие в жизни, – сказал Перегрин, и глаза его засверкали. – Поделом им.

– И так ты жил до сих пор, – продолжала она, – полный одной ненависти, считая себя каким-то злобным духом, без всякой надежды и цели в жизни; но теперь, почувствовав в себе присутствие души христианской, ты должен бороться со злом, ты должен любить, чтобы заслужить любовь, ты будешь молиться и победишь.

– Мой отец и м-р Горикастль молятся, – сказал Перегрин с горечью. – Я ненавижу это! Они постоянно за этим, просто невыносимо: меня так и тянет встать на голову, вытащить чей-нибудь стул, пощекотать Робина соломинкой, все равно, если меня и высекут за это тут же. Я совсем домовой.

– Но тебе нравится соборная музыка.

– А! Отец называет это язычеством папистов. Много раз я слушал ее, запрятавшись у алтаря в маленьком доме епископа Уайгама, он и не подозревает об этом.

– О, Перегрин, разве мог бы злобный дух безнаказанно спрятаться у самого алтаря? – сказала мистрис Вудфорд. Но я слышу, Ник накрывает ужин, и теперь я оставлю тебя. Да благословит тебя Бог в Своем милосердии, мое бедное дитя, и да наставит он тебя на истинный путь!

В то время как она вышла, Перегрин сказал про себя: Это молитва? Она совсем непохожа на то, как молится отец.

Она спешила теперь посоветоваться с своим зятем по поводу странного настроения своего пациента. Она услышала от него, что ему было известно больше, чем он высказывал по поводу того, что майор Окшот называл безнадежным злом, обуявшим его сына, о его шалостях во время молитв, его ненависти ко всему доброму, о злостных проделках, бывших наказанием для всего дома без сомнения, многое тут объяснялось уверенностью ребенка, что он дитя другого мира; и эти добрые люди серьезно обсуждали вопрос, как его спасти от самого себя.

– Если бы мы только могли удержать его здесь, – сказала мистрис Вудфорд, – тогда еще в нем можно было бы пробудить веру и любовь к Богу и человеку.

– Ты могла бы достигнуть этого, сестра, – сказал доктор, взглянув на нее с нежною улыбкой, – но майор Окшот ни за что не согласится оставить своего сына в нашем доме. Ему ненавистны наши убеждения, и, кроме того, это будет слишком близко к его дому. Вся прислуга знает об этих жестоких баснях про него, и малейшая неудача будет приписана его демоническому происхождению. Я лучше поеду в Оквуд и постараюсь убедить его отца, чтобы он поместил его под надзор какого-нибудь разумного и надежного человека.

Прошло несколько дней прежде чем д-р Вудфорд мог найти время для этой поездки; между тем его добрая сестра всеми силами старалась убедить мальчика, что у него человеческая душа, ответственная за все его поступки, что перед ним была надежда спасения и что он не был злобным, фантастическим существом, действовавшим без всякой мысли, по одному капризному порыву.

При этом нужно было говорить с величайшею осторожностью, потому что ум Перегрина, хотя он и воспитывался в религиозном семействе, был не способен воспринять обыкновенные в таких случаях доводы – отчасти потому, что он серьезно считал себя отверженным людьми, а также вследствие тех жестоких преследований, которым он постоянно подвергался дома. Молитвы и поучения представлялись для него только одним невыносимым стеснением, за которым обыкновенно следовало наказание; Библия и Вестминстерский катехизис были для него ужасным собранием уроков, несравненно более томительным и скучным, чем латинская или греческая грамматика; воскресенье было для него самым ужасным днем не неделе.

Его отвращение ко всему этому, как постоянно ему внушали, доказывало только, что он стоял вне благодати небесной.

Мистрис Вудфорд не решилась оставить его с кем-нибудь в первое воскресенье после того, как к нему возвратилось сознание, и желая избавить его от лишнего утомления, она устроила так, что в этот день он в первый раз встал с постели и сидел в большом кресле, подпертый подушками, у открытого окна, оттуда он мог видеть богомольцев, идущих в церковь и между прочими Анну, в ее беленькой шапочке, с молитвенником в одной руке и с маленьким букетом в другой, семенившей с серьезным видом рядом с своим дядей, – в его черной рясе, белом стихире и с откинутым назад пунцовым капюшоном.

При этом Перегрин не мог удержаться, чтобы не похвастать своей хозяйке, как он напугал женщин в Гаванте, делая им страшные рожи в церковное окно снаружи, и какой крик они подняли, приняв его за самого дьявола. Но она не улыбнулась его рассказу и только печально покачала головой; так что он сказал: «Я никогда не сделаю этого здесь».

– И более нигде, я надеюсь.

После этого, думая, что это будет ей приятнее, как женщине, принадлежащей к епископальной церкви, он рассказал ей, как раз запертый в комнату за то, что положил в похлебку жабу, он выбрался из нее через крышу и стал бить в барабан за ригой во время проповеди благочестивого медника Джона Боньяна[12]12
  John Bunyan, знаменитый пуританин проповедник, автор известной по всей Англии духовной аллегории – Странствие Пилигрима (Pilgrim’s progress).


[Закрыть] и поднял такой шум, что все подумали, будто идут солдаты, и разбежались впопыхах, падая друг на друга, между тем как он «загоготал», сидя спрятанный в стогу сена.