Текст книги "Оборотень (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Йонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Глава XXV
ЛЕГЕНДА О ПЕННИ-ГРИМЕ

– Нан, – сказал маленький Филипп задумчивым голосом, глядя на красные угли догорающего камина в столовой, – когда волшебницы перестанут похищать маленьких мальчиков?

– Я не знала, Филь, чтобы они когда-либо похищали их.

– О, да, они похищают их, – и с этими словами он подошел к ней, широко раскрыв свои голубые глаза. – Бабушка Дирлов рассказывает, что они похитили маленького мальчика, которого звали Пенни-Грим.

– Бабушка Дирлов – глупая старуха, если она передает моему мальчику такие россказни, – сказала Анна, стараясь скрыть свое беспокойство.

– Но Ральф говорит, что это правда и он знает его.

– Как же он может знать его, если его похитили?

– Они положили другого вместо него, – отвечал мальчик смущенно, будучи не в силах восстановить последовательность рассказа. – Он был эльф – злой и завистливый, который всегда мучает людей; и волшебницы похищают его каждые семь лет. Да… это так… они похищают его каждые семь лет.

– Кого же они похищают, Филипп, я не понимаю, – мальчика пли эльфа? – сказала Анна полушутливо, крайне удивленная, что старая история повторяется в таком виде.

– Эльфа, конечно, – сказал мальчик, нахмурив брови, – он возвращается назад, а они опять его уносят. Да и последний раз они похитили его совсем; но теперь прошло семь лет, и бабушка Дирлов говорит, что он опять явится!

– Нет! – воскликнула Анна в порыве невольного ужаса. – Разве кто-нибудь видел его, или воображает, что видел? – прибавила она, чувствуя, что теряет способность продолжать свое спокойное отрицание.

– Дженни, дочка бабушки Дирлов, видела его сама, – был ответ. – Она видела, как он стоял на берегу, ночью, при лунном свете, и когда она вскрикнула, он исчез, как дым.

– Она видела его? Какой же он? – спросила Анна, теряя свой спокойный тон наставницы и вспомнив, что Дженни Дирлов была горничной в Порчестере.

– Маленький человечек, весь набок и с пером в шляпе. Ральф говорит, они всегда такие, – и Филипп старался изобразить на своем хорошеньком личике гримасу Ральфа. Этого было достаточно, чтобы убедиться, что есть некоторые основания, для появления рассказа, и Анна ничего не ответила. Филипп продолжал: – Нан, мне семь лет, как вы думаете, могут они утащить меня?

– Нет, нет! Филипп, этого нечего бояться. Я не верю, чтобы волшебницы похищали, но старухи, вроде бабушки Дирлов, болтают, что они иногда таскают маленьких детей, если их оставляют одних до крещения.

Мальчик глубоко вздохнул и снова спросил:

– Разве Пенни-Грим – маленький ребенок?

– Так говорят, – отвечала Анна, повторяя новое имя и мучимая мыслью, что ребенок узнает когда-нибудь об участии его отца в этом исчезновении. Во всяком случае, она была очень довольна, когда разговор был прерван появлением сэра Филиппа. Он был в высоких сапогах и теплом кафтане, так как собирался осматривать стада своих овец около Портсдоун-Гиля, и его маленький тезка радостно закричал, выражая желание сопровождать дедушку.

– Но мороз очень сильный, как вы думаете, мисс Анна, не слишком ли это далеко для него?

– Нет, сэр, он крепкий маленький мужчина; такая прогулка будет полезна для него и если только он не будет долго без движения, то не озябнет. Беги. Филипп, и спроси у няни свою теплую куртку и толстые башмаки с гамашами.

– Бабушка не совсем охотно доверяет его мне, сказал сэр Филипп со смехом. – Я часто говорю ей, что она далеко не так заботливо относилась к его отцу; я помню, как тот раз пришел весь покрытый ледяной коркой, так что едва мог снять платье; но она боится, что Филипп мог наследовать болезнь матери.

– Я не замечаю никаких признаков болезни, сэр.

– Бабушки всегда боятся за своих внуков, особенно когда у них только и есть один – птенец. Да, зимнее путешествие по Германии – нелегкое дело, и почта не приходит. Ну, мой мальчуган, ты совсем теперь похож на медведя! Бедные овечки будут бояться, что ты пришел за их ягнятами.

– Я буду рычать на них, – и Филипп стал издавать звуки, действительно способные расстроить нервы любой овцы, если б ему позволили выполнить свое намерение. Дедушка и внук вышли вместе, но сэр Филипп остановился на минуту в дверях и сказал:

– Анна, миледи желала видеть вас; я боюсь, что недостаток известий сильно тревожит ее, и для успокоения сказал ей, что это хорошее предзнаменование.

Несколько минут Анна смотрела вслед удаляющимся; бодрый старик твердыми шагами шел вперед; ребенок весело резвился около него; суровый на вид слуга Ральф, без которого мальчик никогда не выходил из дому, следовал за ними, о чем-то задумавшись, а Кипер, единственная собака, допускавшаяся в овчарни, степенно выступал, видимо, гордый оказанным ему преимуществом. Затем Анна пошла к леди Арчфильд, сильно беспокоившейся, что ее маленький любимец будет долго оставаться на холоде. Леди Арчфильд действительно не могла так легко относиться к своему внуку, ввиду его резвой натуры, как в прежние времена к своему сыну. Анне пришлось успокоить ее и развлекать все время, пока не пришел Д-р Вудфорд, чтобы читать и беседовать с нею.

Обед, который подавался в час пополудни, ждал возвращения дедушки и внука. Наконец они пришли, но маленький Филипп слегка посинел от холода и имел более серьезный вид, чем обычно, причем, дел строго заметил, что он вел себя как плохой мальчик, шалил, бегал в опасные места, скользил по льду там, где не следовало. Он проворчал при этом, что, кажется, Седли должен был понимать, что нельзя было пускать его туда.

Заведенный порядок не допускал, чтобы даже такой всеобщий любимец, как Филипп, разговаривал во время обеда; мальчик, видимо, был взволнован, и слезы выступили на его глазах. Анна услышала, что старый Ральф при этом проворчал про себя: «Слишком хорошо понимал». Его хозяин, слегка глуховатый, не расслышал этих слов, и принялся рассказывать о своих ягнятах и о том, как Седли присоединился к ним по дороге, но отказался от обеда.

В этот вечер Филипп вел себя тише обыкновенного; он сидел у ног Анны около камина и наполнял отрубями маленькие мешочки, которыми нагружал игрушечную тележку, чтобы везти ее на мельницу, но не болтал при этом, как всегда. Анна думала, что он устал, но, услышав его вздох, посадила его к себе на колени; он положил голову на ее плечо и тихо сказал:

– Я видел его.

– Кого? Отца твоего? О, дитя мое, – воскликнула Анна в испуге.

– Нет, я видел Пенни-Грима.

– Что? Милый Филь, расскажи мне, как и где?

– В конце большого, широкого пруда; он подымал кверху руки и делал страшные гримасы. – Мальчик дрожал при этом и прижимался лицом к Анне.

– Продолжай, Филь; ведь он не может вредить тебе. Расскажи же мне. Где ты был?

– Я бегал по льду. Дедушка так долго разговаривал с овчаром Билем и смотрел, как режут турнепс, а я озяб и устал и убежал с Седли к большому пруду; мы стали скользить по льду; вы не можете себе представить, какой там красивый, крепкий лед. Седли учил меня, как можно далеко прокатиться до самого конца пруда, около большого дерева и кустарника. Я побежал, но не успел докатиться, как кто-то выскочил из кустов, замахал руками и сделал такую рожу (он повторил гримасу).

После этого он опять прижался к ее груди и заплакал. Анна знала то место и в свою очередь вздрогнула от ужаса; это был небольшой пруд, каких много в меловых округах, – мелкий с одного конца, но глубокий и опасный, с пробивавшимися ключами, в другом конце.

– Дорогой Филь, – сказала она, – хорошо, что тебя остановили; лед легко мог проломиться, и что же тогда сталось бы с моим маленьким мужчиной!

– Седли позволил мне, – сказал он в свое оправдание. – Он поощрял меня свистом идти дальше. Когда я упал, Ральф и дедушка и все стали бранить меня, а Седли тогда уже не было. За что они бранили меня, Пан?

Я думал, что не следует ничего бояться, как папа.

– Да, если этим можно помочь кому-нибудь; но какая же храбрость в том, чтобы бегать по тонкому льду, где можно утонуть, – сказала Анна. – О, милый мой, дорогой мальчик, какое счастье, что ты увидел того, – кто бы он ни был! Но почему ты называешь его Пери… Пенни-Гримом?

– Это был он, Нан! Но он просто казался маленьким человечком. Он весь был как-то на один бок и у него торчал хохол на сторону, точно принц с хохлом в вашей французской книжке.

Из этих последних слов Анна убедилась, что ребенок видел призрак, являвшийся семь лет тому назад; он не повторял того народного описания, которое передавал утром, но говорил что-то другое, собственное. Она спросила, видел ли его дедушка.

– О, нет, дедушка был в овчарне, и пришел только, когда Ральф стал бранить меня. Нан, разве этот злой мальчик приходил утащить меня?

– Нет, не думаю, – отвечала Анна. – Но кто бы он ни был, я уверена, он явился потому, что Бог всегда хранит свое маленькое дитя и предостерегает его, чтобы он не катался по льду на глубоком пруду. Возблагодарим Бога, Филь. Он посылает ангелов своих, дабы охранять тебя и оберегать на всех твоих путях. – Говоря это, Анна принялась успокаивать встревоженного ребенка, пока он не заснул. Тогда она уложила его на софу, накрыла плащом, все время раздумывая о странном происшествии, и, наконец, пошла в буфетную разыскивать старого слугу.

– Ральф, что это рассказывает мастер Филипп? – спросила она. – Что он видел?

– М-рис Анна, я ничего не могу сказать об этом происшествии; я знаю, что ребенок был на краю гибели, я никогда больше не доверю его Седли… нет, ни за что на свете.

– Вы в самом деле думаете, Ральф?…

– Что же мне остается думать, мэм, узнав, что он заставлял ребенка кататься по льду в таком месте, где он наверное должен был утонуть. Видите ли, если придут плохие вести о мастере Арчфильде, чего Боже упаси, мальчик остается единственной помехой для Седли, чтобы получить наследство, а он по уши в долгу.

Кто бы ни был тот, кого видел ребенок, он спас его жизнь.

– А вы видели его?

– Нет, мэм; не могу сказать, чтобы видел. Я услышал только крик мальчика, когда он упал. Я, видите ли, был в овчарне, и закурил трубочку, чтобы согреться; когда же я поднимал его, он кричал как сумасшедший; «Это был Пенни-Грим, Ральф! Уведи меня скорей. Он хочет утащить меня». Но сэр Филипп ничего этого не слышал; он сделал только выговор мастеру Филиппу за его безрассудство и за то, что он кричал, когда упал, а мне за то, что я оставил его одного.

– А м-р Седли… видел он это?

– Пожалуй что и видел, потому что был бледен как полотно, а глаза точно выскочить хотели; но, может быть, причиной была и нечистая совесть.

– Что же сталось с ним?

– Правду сказать, мэм, я думаю что он отправился после того в гостиницу «Брокас-Армс», чтобы потопить свои страхи в вине. Если только у него есть страх.

– Но это явление, этот призрак… что бы там ни было? Кто рассказал Филиппу о нем? Что говорили о нем?

Ральф неохотно заговорил об этом:

– Помилуйте, мэм, ходили нелепые бабьи толки, будто видели опять этого неудачного сына майора Окшота, считавшегося оборотнем. Перри или Пенни, как они его называют. Болтают, что волшебницы утащили его, что теперь исполнилось семь лет и он должен вернуться. Другие говорят, что его убили и что показывается его дух; но я думаю, что это одни пустые россказни, и уверен, что ничего такого вовсе и не было на пруду. Вот что я думаю.

Анна не могла не согласиться с его мнением, но она была сильно смущена и находилась в большом страхе и недоумении. Если предположить, что это был призрак Перегрина Окшота, то странным казалось, что он явился для спасения ребенка его врага, но чудное верование в ангела-хранителя, явившегося для его спасения, казалось еще менее основательным. Но мучительнее всех этих таинственных соображении были ужасные догадки Ральфа, явно подтверждавшиеся рассказами мальчика об этом происшествии. Опасность была так велика, так близка, что нельзя было молчать, и она передала всю эту историю дяде, когда он вернулся, хотя ничего не сказала ему о появлении призрака.

Она знала, что он не поверит в него, но, кроме этого соображения, ее заставлял молчать впервые слышанный намек на то, что Перегрин был убит в поединке; могла ли она говорить об этом теперь, когда все росла надежда на возвращение Чарльза. Она подробно сообщила ему предположение Ральфа, подтверждавшее детский рассказ Филиппа, что дядя заставлял маленького наследника Арчфильдов кататься по льду, причем ему грозила верная гибель, если б он не упал; она просила предупредить об этом его деда, чтобы он мог принять меры для обеспечения безопасности ее любимца.

К великому ее огорчению, д-р Вудфорд не захотел поднимать тревоги. Он не был такого дурного мнения о Седли, чтобы считать его способным замышлять тайное убийство, и не особенно доверял прозорливости Ральфа, к тому же, он был убежден, что нервы его племянницы сильно расстроены долгим отсутствием известий, поэтому она была не способна к спокойному суждению. Он находил, что при теперешнем тяжелом настроении было бы слишком жестоко по отношению к старикам и несправедливо в отношении Седли допустить такое ужасное предположение без более веских доказательств. Что же касается безопасности мальчика, о которой так беспокоилась Анна, то он предполагал, что ее можно достигнуть постоянным надзором за ним. Если даже предположить, что ужасное обвинение справедливо, что Седли не захочет подвергаться опасности подозрения, ведь было решено, что он плохой товарищ для своего племянника и что ему нельзя было доверять мальчика. Часто по возвращении домой Филипп употреблял такие слова и задавал такие вопросы, которые огорчали бабушку, так что все были против того, чтобы оставлять мальчика наедине с бывшим военным. И опять приходилось скрывать свое горе бедной девушке, быть под бременем двойной тревоги и облегчить свое горе молитвой.

Когда по стране распространилось известие о заговоре сэра Джона Беркли с целью убийства Вильгельма III, следовало ожидать, что Седли своею болтливостью навлечет на себя настолько сильные подозрения, что подвергнется временному заключению, и хотя он совсем не появлялся в Фэргеме, однако были основания думать, что он по обыкновению посещает таверны и петушиные бои в Портсмуте.

Вероятно, вследствие беспокойства и волнения у сэра Филиппа сделалась подагра; Анна и ее питомец большую часть времени проводили или в саду или на улицах города. Большие дороги действительно были небезопасны. В местности около порта всегда совершалось много преступлений, но они усилились с тех пор, как сэр Филипп перестал быть мировым судьей; носились слухи о дерзких грабежах на больших дорогах и о том, что их совершает сборище бродяг, называвших себя Черною шайкой и имеющих своим предводителем какого-то Питера Пигвиггина. Про грабителей говорили, что они наполовину контрабандисты, наполовину якобиты и что главный притон их где-то на берегу острова Вайна.

Глава XXVI
СКЛЕП

Скучные зимние дни уже стали удлиняться, когда однажды дверь залы шумно распахнулась и маленький Филипп вбежал, забывая поклониться, со словами:

– Вот толстый пакет из-за границы. Гарри должен был много заплатить за него.

– Я почти перестала надеяться, – сказала бедная мать. – Говорите мне сразу самое худшее.

– Не тревожьтесь, миледи, – отвечал муж, – слава Богу, эго его почерк.

Все почувствовали облегчение; на одно мгновение воцарилось молчание; потом подозвали мальчика, чтобы дать разрезать ему шелковый шнурок и сломать печати.

Неописуемая радость! Тут было три письма; одно для м-ра Филиппа Арчфильда, другое для мисс Анны Якобины Вудфорд и третье для самого сэра Филиппа.

Старик взглянул на письмо, увидел слова «лучше» и «возвращение домой» и не мог читать: слезы радости мешали ему теперь, как раньше мешали слезы печали; он был вынужден передать письмо своему старому другу для прочтения вслух. Маленький Филипп носился с полученным посланием, как с сокровищем, хотя не мог его разобрать; он стоял между коленями деда и слушал, что читал д-р Вудфорд.

«Дорогой и многоуважаемый сэр, прошу вашего прощения, что оставлял вас долго без известий; так как мое выздоровление было под сомнением «то я думал, что лучше не тревожить вас передачей всех пережитых колебаний и страданий, которым напрасно подвергали меня хирурги в продолжение долгого времени. Действительно, часто у меня не хватало сил ни думать, ни говорить; наконец, несмотря на множество затруднений и почти в бессознательном состоянии, мой уважаемый друг Греам перевез меня в Вену, где мне наконец вынули пулю и где я пользовался самым внимательным уходом и заботливостью матери моего друга, близкой родственницы оплакиваемого виконта Донди. Рана моя зажила окончательно, и хотя я еще в постели, но друзья уверяют меня, что я на пути к полному выздоровлению, за что воздаю благодарность Всемогущему Творцу с еще большим усердием, чем я делал раньше, пока не знал, что значат страдание и болезнь. Как только я в состоянии буду двинуться дальше, что. по уверению моих друзей, произойдет недели через две или три, – я предполагаю направиться домой. Не могу выразить, как пламенно я желаю увидеть вас всех и как я скучаю по дому. Раньше у меня не было времени задумываться об этом, но теперь я лежу, представляю себе все ваши лица: отца, матери, сестры и той, которую я надеюсь назвать своею; рядом с нею я рисую маленькое личико моего Филиппа. Я обдумал многое из своей прежней жизни и понял все свои ошибки и искренне прошу вас простить меня, особенно же за мое отсутствие в продолжение последних лет. Надеюсь вернуться. чтобы доставить вам большее утешение, чем во время моей бурной и безрассудной молодости. Хотя теперь я не способен к дальнейшей службе, но хочу посоветоваться с вами, уважаемый сэр, прежде чем решить, удобно ли мне теперь оставить ее.

Никакие слова не могут выразить, как я признателен вам и как я благословляю вас за ваше согласие и за любовь к моей невесте. Задача всей моей жизни будет состоять в том, чтобы сделаться достойным ее и вас. Больше ничего не может вам сказать любящий и преданный сын ваш Чарльз Арчфильд».

Анна упивалась этими словами, но пока старики читали письмо Филиппа, она поспешно удалилась в свою комнату, чтобы там насладиться своим. Оно было коротко и полно самого нежного чувства.

«Моя дорогая Анна, единственная моя любовь в жизни, ваше письмо дает мне силу переносить мое настоящее положение. Доктора не догадываются, почему мне стало сразу гораздо лучше и почему я улыбался, несмотря на все мучения, которым они подвергали меня! Мы обменялись с вами первым и, я надеюсь, последним письмом, потому что я сам скоро последую за моим письмом и моя бесценная будет принадлежать мне.

Весь твой Ч. А.».

Ей недолго пришлось наслаждаться письмом и покрывать его поцелуями. Филипп скоро был уже около нее, размахивая своим посланием, которое он знал уже наизусть; он бегал по всему дому, сообщая хорошие вести старым слугам, которые в радости собрались гурьбой в зале, чтобы узнать, действительно ли получены известия о возвращении м-ра Арчфильда; счастливый отец сказал внуку, чтобы он поднес каждому из них по стакану вина за здоровье молодого хозяина.

Мысль о выздоровлении Чарльза приводила Анну в совершенный восторг и порождала другую радость: жизнь его упрочивала безопасность его сына. У Седли Арчфильда не будет теперь причин для повторения своих покушений и уже из-за одного этого следовало как можно более распространять хорошую весть.

Д-р Вудфорд согласился съездить в Порчестер для передачи новости, а сэр Филипп на радости предложил Анне сопровождать его, чтобы повидаться с ее друзьями.

Следует ли говорить, что во время поездки Анну занимали женские опасения: покажется ли она своему жениху в двадцать три года такой же привлекательной, как в семнадцать лет?

Анна хорошо знала, что винчестерские красавицы смотрят на нее, как на средних лет гувернантку. Хотя зеркало убеждало ее, что у нее были такие же мягкие бархатные глаза, густые волосы и нежно-розовые щеки, но некому было уверить ее, что она не утратила своего прежнего цветущего вида и что она только выиграла в общем изяществе и благородстве своей фигуры, так что завистливые барышни говорили, что она задает «придворный тон».

«Я узнаю по его глазам, – говорила она себе, если он будет разочарован, тогда я верну ему его слово; но как будет страдать мое сердце при этом и как мне будет тяжело уступить Филя другой мачехе. – Однако давно она не чувствовала такого спокойствия как теперь, когда ехала на резво бегущей лошадке на свежем мартовском воздухе; начиналась оттепель, и растаявшие капли ярко блестели на солнце, а море расстилалось в легком тумане. Старый замок, знакомый ей с детства, предстал перед нею во всем своем величии, когда они повернули к пасторату и она увидела тот знакомый уголок, где всегда росли крокусы, открывавшие теперь свои золотистые чашечки навстречу солнечным лучам, напоминая ей те дни, когда она была такая же радостная. Она смотрела на эти цветы, и ей казалось, что она снова может быть счастлива.

В гостиной м-рис Феллоус она встретила неожиданную гостью – м-рис Окшот.

Так как семейство Арчфильдов всегда отличалось домоседством, то Анна не видела эту леди в продолжение нескольких лет, и была обрадована встречей с ней. Следы оспы смягчились на ее лице, и материнство придавало ему более выразительности; то, что было угловатого в девушке, до некоторой степени смягчилось в замужней женщине, хотя она была одета просто, но вид ее не поражал уродливою пуританскою строгостью, и хотя она и не была красива, но наружность ее внушала уважение.

Она ждала мужа, который только что пошел с м-ром Феллоусом переговорить с офицером, командующим партией солдат, занимавших замок.

– Я убеждена, – говорила она, – что-нибудь да выяснится; может быть, тайна и кроется под этими сводами.

Сердце Анны так сильно забилось, что она почувствовала, будто задыхается.

Д-р Вулфорд спросил, что подразумевали леди.

– Если духи, сэр, и другие невидимые силы, о которых нехорошо говорить, являются то здесь, то там, очевидно этому есть какая-нибудь причина.

– Я не понимаю вашей мысли!

– Вы, мужчины, и духовные в особенности, всегда последними узнаете об этих явлениях. Бедный старый майор не верит ни единому слову, но вы верите, мистрис Вудфорд, я вижу это по вашему лицу. Вы сами видели что-нибудь?

– Не здесь, не теперь, – пробормотала Анна. – А вы видели, мадам Феллоус?

– Я слышала, что девушки говорят о каких-то нелепых страхах, – сказала Наоми; – отчасти тут играет роль их собственная фантазия, но, может быть, они слышали что-нибудь от караульных. Этих ветрениц ведь не удержишь; они все бегают за солдатами.

Вероятно. Наоми надеялась этим намеком направить разговор на более безопасную тему о домашних неприятностях, но мистрис Окшот совсем не желала отвлекаться от интересующего ее предмета и воскликнула.

– Да нет, они видели его, я ручаюсь за эго!

– Его? – спросил простодушно доктор.

– Да, его, или, по крайней мере, весьма похожего на него, – сказал мистрис Окшот, – моего несчастного зятя Перегрина Окшота; вы помните его, сэр? Он всегда говорил, что вы и мистрис Вудфорд лучше относились к нему, чем его родные, исключая его дядю сэра Перегрина. Что касается меня, то я никогда не придавала значения всем нелепым слухам, которые ходят о нем в народе, будто он был подменен ребенком или хуже того, что он был отпрыском самого сатаны. У него было больше ума и здравого смысла, чем у всех остальных, но они устроили ему собачью жизнь, хотя и сами не знали лучшей. Если бы он был со мною в Эмсворте, я показала бы им, чем бы он мог быть, – и она тяжело вздохнула. – Я не удивилась, когда он исчез. Я была уверена, что он не мог долее выносить притеснений и убежал. Я ждала до тех пор, пока можно было ждать известий от него, и вышла, наконец, замуж за его брата, потому что я видела, что они дома не могут справиться без меня.

Замечательная откровенность! Но доктор и Анна оба подумали, что следовало бы Перегрину подчиниться своей судьбе и он был бы свободнее и счастливее, чем ожидал, несмотря на то, что мистрис Марта говорила на чистейшем гэмпширском наречии.

Наоми спросила:

– Так вы уже не думаете, что он скрылся?

– Нет, я уверена, что было нечто худшее. Вы помните, мистрис Вудфорд, ту ночь, когда жгли огни в честь оправдания епископа?

– Да, я помню.

– И после этого, как вы знаете, никто уже не видал о. Площадь была переполнена народом. Кричали со всех сторон.

– Вы были там? – спросила Анна удивленно.

– Да, в своей карете с дядей и теткой, которые жили у меня; кроме Робина, ни один из молодых франтов не хотел знать меня, исключая весьма немногих, которые гонялись за моими карманами, – сказала Марта с добродушным смехом. – Ужасно мы тогда испугались ссоры, возникшей между матросами перед нашим отъездом! Что же может быть проще, чем то, что кто-нибудь из них напал на бедного Перри? Вы знаете, он всегда носил с собою рапиру, привезенную из Германии, с янтарем на рукоятке, и мозаичную табакерку, приобретенную в Италии. Легко можно представить себе, что бедного юношу отправили на тот свет с целью воспользоваться этими безделушками.

Анна была довольна подобными предположениями, но дядя ее спросил мистрис Окшот, почему она убеждена в этом теперь больше, чем когда-нибудь.

– Потому что, – сказала она взволнованно, – нет никакого сомнения, что его видели много раз в виде духа и всегда за этими развалинами.

– Кто же видел его, мадам, позвольте вас спросить?

– Горничная мистрис Феллоус видела его однажды ночью за буковым деревом, как раз вот там. Часовой Том Гарт из нашего прихода видел какую-то фигуру. когда отворял старый склеп в башне и заговорил с нею, но она исчезла раньше, чем он успел выстрелить. И еще был случай: наш могильщик в одну лунную ночь выглянул из окна своего дома и увидал, как он говорит, самого м-ра Перегрина, стоявшего между нашими фамильными могилами, точно бедный юноша хотел спросить, почему не нашлось здесь места и для него.

Когда я услышала это, я сказала своему мужу; будь уверен, он был убит в ту ночь и брошен в какую-нибудь яму, поэтому он не может найти себе покоя. Я заплачу хоть сто фунтов, но не оставлю розысков, пока тело его не будет найдено и предано христианскому погребению; а начать надо со старого склепа в Порчестере. Вначале мой тесть не хотел ничего слышать об этом так же, как и мой муж, но деньги мои, и я знаю, как заставить Робина взяться за дело.

Страшные чувства волновали Анну во время этого разговора. Она всегда была того мнения, что Марта должна взяться за поиски в склепе и дала себе слово добиться этого, если привидение снова явится. Замечание, что смерть приписывается матросам, разбойникам и бродягам, которые, как было известно, скрываются в окрестностях, казалось, исключало всякую опасность в подозрении. Тем не менее, она не могла подавить в себе смутного чувства тревоги при возникновении дела, которое оставалось тайною в продолжение семи лет. И она, и дядя ее не сочли нужным упоминать о явлении, виденном маленьким Филиппом, но, к удивлению Анны, Наоми тихо и нерешительно сказала:

– Замечательно, когда муж мой случайно был в церкви в сумерки, около середины лета, он видел какую-то фигуру вблизи могилы мистрис Вудфорд; фигура исчезла раньше, чем он мог заговорить с нею. Он забыл об этом явлении, но когда, возникли все эти слухи, он вспомнил, что оно подходило к описанию привидения.

Здесь дамы были прерваны приходом м-ра Феллоуса и Роберта Окшота, превратившегося в тяжеловесного, неуклюжего молодого человека.

– Ваше решение будет исполнено, мадам, – сказал он на том же гэмпширском наречии, на котором говорила его жена. – Не то, чтобы капитан Генслоу верил сколько-нибудь слухам об этих духах, этого нет, но он ужасно рассердился, когда услышал о страшных видениях в замке. Он послал за караульным, который был тогда на часах, сделал ему выговор за то, что он не донес ему об увиденном, и приказал сержанту с солдатами отворить склеп; так что вы можете пойти посмотреть, если вам хочется.

– Я непременно пойду, – сказала Марта Окшот, которая казалась выносливой и относилась к этому вопросу гораздо серьезнее, чем ее муж, а может быть, и сомневалась, будет ли следствие произведено без нее как следует.

Анна была в ужасном страхе и чувствовала, что ей делается дурно при мысли о том, что она может увидеть; но беспокойство ее было слишком велико, чтобы остаться. Мистрис Феллоус извинилась, что дети не позволяют ей сопровождать общество.

Анна никогда не могла без трепета входить во двор старого замка, обычное, любимое место игр ее детства, полное воспоминаний о Чарльзе и Люси, заключавшее, между прочим, и кладбище, на котором покоилась ее мать. Она шла точно во сне, радуясь, что ее оставляют одну, м-р Феллоус вел под руку мистрис Окшот, а Роберт с жаром объяснял д-ру Вудфорду, что он взялся за это дело только для того, чтобы успокоить свою жену, так как нельзя же не питать снисхождения к женским капризам. Хотя, по правде сказать, эта высокая, крепкая и решительная особа, шедшая впереди, по-видимому, была подвержена нервным припадкам и капризам меньше, чем какая-либо другая женщина. По ее требованию муж ее явился сюда и, благодаря ее же настойчивости, дело не было брошено, когда капитан, осмотрев плотный дерн, постучав ногой по единственному камню, имеющемуся на виду и смяв пучок крапивы, растущей подле, объявил, что вход заделан так крепко, что бесполезно рыть далее. Она же попросила позволения предложить четырем солдатам по полкроне, если они откроют склеп, и по гинее, если они отыщут там что-нибудь. Капитану ничего не оставалось, как согласиться, хотя с презрительной улыбкой, и работа началась. Он ходил взад и вперед с Робертом, разделяя его надежду, что желание леди будет удовлетворено еще до обеда. Оба духовных лица также прогуливались вместе, рассуждая, по своему обыкновению, о значении веры в привидения. Обе женщины следили, затаив дыхание, за тем, как выбрасывались кирпичи, которыми было заложено отверстие, пока темное углубление не осветилось наружным светом. Когда отверстие расширилось, то совершенно неожиданно оказалось, что в склеп ведут несколько каменных ступеней, а там где они сломаны, начинаемся грубая деревянная лестница.

Принесли фонарь из караульной замка, попробовали прочность лестницы и один из солдат спустился вниз; склеп оказался вовсе не так глубок, как эго вообще предполагали, и скоро солдат крикнул, что он достиг уже дна. Другой солдат последовал за ним, и немедленно послышался радостный крик. Очевидно, что-то нашли! – Вероятно, старую заржавленную цепь, – пробормотал Роберт; но его жена вскрикнула. Оказалось, что нашли шпагу в ножнах, пояс сгнил, рукоятка потускнела, но она была серебряная.