Текст книги "Оборотень (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Йонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

– Человек? Да он полковник лейб-гвардии и конюший принцессы; и неужто же сестра, хоть и по отцу, не имеет права узнать о ребенке.

– Она не особенно нежная сестра, – отвечала Анна, – вы хорошо знаете, Джен, что многие были бы очень довольны, если бы на самом деле вышло так, как заставлял вас сказать этот человек.

– Ну, что ж, я сказала ему, что ничего подобного не было и захохотала ему в лицо при одной мысли об этом.

– Лучше, если бы вы совсем не говорили с ним.

– Но вы не расскажете об этом? Если бы меня отсюда уволили, то отец наказал бы меня. Я просто не знаю, чего бы он не сделал со мной. Вы не расскажете никому, моя дорогая, и я всегда буду любить вас.

– Мне нет надобности говорить, – отвечала она холодно, но все это надоело и возмущало ее; к тому же она не была уверена, что как другая протестантка, бывшая вместе с нею в парке, она сама не станет жертвой уже ходивших по этому поводу сплетен.

– Вот, Порция, что выходит из того, что вы гуляете вместе с этой глупой Гемфрис, – сказала Ориана. – Она готова болтать со всяким, кто скажет ей вздорный комплимент, хотя она ничего и не выиграет от этого.

– Было бы лучше, если бы она выиграла? – сказала Анна.

– Однако мы все должны заботиться о себе, и я не знаю, что их ожидает. Но я слышала, что мы переезжаем в Виндзор, как только ребенок вполне поправится, чтобы избавиться от злых языков в Кон-Пите.

Это оказалось справедливым, но принц с его свитой не были помещены в самом замке, а в особой пристройке, и королева заходила к своему ребенку каждый день, так как после всего только что пережитого ею она не выносила долгой разлуки с ним. Эмиссары, подобные полковнику Сэндсу, уже не появлялись здесь, но после такого случая леди Стриклэнд не охотно пускала своих подчиненных в какие-нибудь общественные места, так что подняньки редко пользовались прогулками, кроме тех случаев, когда принца выносили на воздух, и они были в числе его свиты.

Анну сильно тянуло в парк, но прогулки были для нее теперь запретным плодом. Она даже не всегда могла получить позволение присутствовать во время службы в капелле Сен-Джорджа; такое желание считалось баловством и слабостью с ее стороны, и ее всегда оставляли дома, когда все другие уходили на какое-нибудь религиозное торжество.

Ей постоянно внушали, что как крестница короля, она должна быть членом его церкви, и одному из множества католических монахов, находившихся при дворе, было поручено поучать ее. При недостатке общения с образованными людьми и отсутствии всяких книг она не могла не заинтересоваться его аргументами. Ее дядя своими наставлениями дал ей в руки некоторое оружие, и она писала ему о всяких затруднениях, возникавших в ее уме, и все это было единственным ее умственным занятием, отвлекавшим от той ужасной тайны, которую она хранила в своем сердце.

Между прочим, одною из главных ее опор в этой борьбе с искушениями было сознание, что ей придется, в случае перемены религии, открыть эту тайну на исповеди.

Эстер Бриджмэн была не в состоянии представить себе как ее Порция могла выносить гнусавое чтение старого английского молитвенника. С своей стороны, она предпочитала одну из двух крайностей: или возбуждающий митинг диссетеров, или пышную католическую мессу.

Но в конце концов, как однажды случайно подслушала ее Анна, когда она обращалась к мисс Дюнор, – это еще лучше для нас. При ее образовании и знакомстве с иностранными языками, ее, наверное, поставили бы над нами и сделали бы помощницей гувернантки или чем-нибудь в этом роде, если бы она не была такой твердой еретичкой и не поддерживала также эту глупую Гемфрис. Мы давно заставили бы ее перейти, если бы не мисс Вудфорд и не ее бабушка в Сити! Порция и без того крестница короля, поэтому, может быть, и лучше, что она не видит, в чем ее выгода.

– Я не забочусь о повышении. Я только хочу спасти свою душу и ее, – сказала Полина. – Я только желаю, чтобы она перешла в истинную церковь, потому что тогда я могла бы любить ее.

И действительно, ее благочестивый пример и тот совершенный покой, который она находила в своей религии, оказывали сильное влияние на Анну. Полина только ждала, когда обстоятельства позволят ей поступить в монастырь, и до тех пор она жила вполне религиозной жизнью, удаляясь, насколько было возможно, при ее добром и строгом исполнении долга, от всех окружавших ее сплетен и мелких интриг.

Анна не могла не признавать почти святой эту девушку, подобную которой ей еще не приходилось видеть и доброту которой она ставила несравненно выше своей. Королева также внушала ей любовь. Мария Беатриче отличалась не только красотой, но достоинством и грацией, свойственными ее дому д’Эсте, она была искренне религиозна, добра со всеми, кто приближался к ней, и искренне преданна своему мужу и ребенку. Одно слово или взгляд ее доставляли величайшее наслаждение Анне, и благодаря ее знакомству с итальянским языком королева иногда обращалась к ней.

Маленький принц после первых бедственных недель своей жизни оставался все время здоров и оказывал заметное предпочтение не только своей матери, но и привлекательному веселому лицу с живыми карими глазами мисс Вудфорд. Ей почти всегда удавалось разными кивками и улыбками успокоить его, когда на него нападал крик, с которым ничего не могла поделать даже его кормилица. Королева с восторгом смотрела, когда он смеялся у нее на руках и размахивал ручонками, и раз даже позвала короля полюбоваться этим зрелищем, и он в награду вынул из своего кармана толстые золотые часы, осыпанные жемчугом, и подал их Анне, при этом его мрачное лицо осветилось улыбкой.

– Что, вы еще не принадлежите к нам? – спросил он в то время, как она приняла от него подарок, стоя на коленях.

– Нет, сэр, я не могу…

– Это нужно изменить. Вы читали записку его величества, покойного короля?

– Читала, сэр.

– И видели отца Живерле?

– Да, ваше величество.

– И все-таки еще не убедились. Этого не может быть. Я с удовольствием бы повысил вас; но около моего сына могут быть только искренние католики. Я пошлю к вам отца Кремпа.

Глава XVII
КАНУН ВСЕХ СВЯТЫХ

– Бедный мой малютка, – жаловалась Мария Беатриче на своем родном языке, прижимая ребенка к своей груди. – И еще они говорят, что ты не мое дитя… ты самое дорогое сокровище у твоей несчастной матери! Жестокие! Жесточайшие! Даже твои сестры ненавидят тебя и не хотят признавать тебя, сокровище моего сердца!

Анне, стоявшей в амбразуре окна, было совестно услышать слова бедной королевы, очевидно, думавшей, что поблизости нет никого, кто бы понимал по-итальянски.

В этот вечер последовало распоряжение приготовиться к отъезду в Вайт-Голь на следующий день.

– И я могу, – сказала Эстер Бриджмэн, – сообщить вам по секрету причину этого, которую я знаю из самого верного источника. Принц Оранский собирает армию и флот для разъяснения некоторых вопросов, особенно же в связи с рождением одного, знакомого нам, молодого джентльмена.

– Неужто у него хватит нахальства? – воскликнула Анна.

– Тут нет ничего удивительного, если вспомнить о ядовитых годах в Кон-Пите.

– Но что же они сделают с нами? – спросила в ужасе Джен Гемфрис.

– С вами – ничего, моя милая, а также и с Порцией; вы обе добрые протестантки, – отвечала Эстер с насмешкой в голосе.

– М-рис Ройер говорила, что это для крестин, – сказала Джен, – и тогда нам сделают новые платья. Я рада, что мы едем в город. Там не может быть такой смертельной скуки, как здесь; смотри целый день на падающие листья – с ума можно сойти.

Многие предсказывали, что если принц действительно высадится, то это будет только повторением попытки Монмута, что сильно пугало Анну, потому что она, вместе с другими обитателями Винчестера, приходила в ужас и негодование ввиду судьбы, постигшей несчастную леди Лайль, и достаточно наслушалась о кровавых ужасах; так что с трепетом смотрела, как страшный лорд-канцлер, с его красным лицом, высаживался из кареты.

Вначале казалось, что двор как будто успокоился под влиянием этих предсказаний; хотя по приезде в Вайт-Голь был сделан строгий допрос всем свидетелям, присутствовавшим при рождении принца, и показания их были напечатаны в виде особого отчета, который, по-видимому, должен был прекратить все сомнения; но Джен Гемфрис, которая провела день у своего отца в «Золотом Ягненке», сообщила, что люди только смеялись.

Анна негодовала ввиду такой несправедливости и еще более привязалась к королеве и маленькому принцу. Кроме того, Полина продолжала привлекать ее своим примером, и, кроме того, патер Кремп оказался в диспутах сильнее отца Живерле или, может быть, он касался ее более слабых сторон; но только в ней начинали пробуждаться сомнения и мелькала мысль, не понапрасну ли она приносила себя в жертву, когда перед ней открывался лучший путь.

Но сознание одной выгоды и поверхностное отношение к религии среди большинства окружавших ее возбуждали ее отвращение и удерживали от решительного шага. Она не могла не заметить, что в то время, как Полина продолжала убеждать ее, Эстер совершенно прекратила свои убеждения и даже старалась удержать ее.

Перед самым крещением, или, скорее присоединением к церкви, леди Повис, от имени короля и королевы, предложила ей место помощницы гувернантки; причем ей приходилось бы проводить большую часть времени в играх с маленьким принцем, и она сразу заняла бы высшее положение в его штате, но, конечно, все это при условии ее перехода в католичество.

Уже одно соображение, что она избавится при этом от фамильярностей Джен и Эстер, было достаточным искушением.

– Мадам, я благодарю вас, я благодарю их величества, – сказала она, – но я не могу сделать этого таким образом.

– Я понимаю вас, мисс Вудфорд, – сказала леди Повис, бывшая благородной женщиной в полном значении слова. – Ваши побуждения в этом случае должны быть выше даже собственных подозрений. Я уважаю вас за это и не сделала бы вам такого предложения, иначе как по особому повелению, но я все-таки надеюсь, когда эти сомнения исчезнут, что вы все-таки присоединитесь к нам.

Для нее было огорчением, когда на это место назначили Эстер Бриджмэн, менее ее подходившую для этого, так как ее менее любил ребенок, и манеры ее не отличались благовоспитанностью, не говоря уже о том, что она не знала никакого другого языка, кроме своего собственного, да и на том говорила неправильно и с акцентом, который мог перейти к принцу. Но, несмотря на все это, она заняла высшее место, и во время крещения стояла впереди мисс Вудфорд, находившейся в задних рядах вместе с прислугою.

Настроение двора к этому времени улучшилось вследствие полученного известия о гибели Голландского флота во время шторма.

Д-р Вудфорд стеснялся писать откровенно своей племяннице, опасаясь повредить ей, и она только догадывалась, что он сильно беспокоился на ее счет.

Наступил вечер на праздник Всех Святых, когда должна была происходить вечерня в королевской капелле С-т-Джемского дворца, превращенной тогда в католическую, проповедь должен был говорить один известный доминиканский монах, и все собирались туда. В этот же вечер в Кон-Пите предполагалось другого рода торжество; так как добродушная принцесса Анна разрешила устроить здесь ужин, за которым должны были следовать разные игры и гаданья, приличные такому вечеру, и на который были приглашены свободные от занятий низшие придворные чины и из Вайт-Голя.

Полина Дюнор стремилась на проповедь, а Джен Гемфрис мечтала об ужине, между тем как Эстер Бриджмэн колебалась между тем и другим, явно предпочитая игры, но не смея показать этого: она уверяла, что ей чрезвычайно хочется послушать святого человека, но что она готова уступить другим, если не окажется места для всех. Впрочем, ее вывело из этого затруднения то обстоятельство, что даже две главные няньки решили соединить проповедь с концом ужина. Полагали достаточным, если с принцем останется кормилица и две подняньки (протестантки); но первая, которая сильно избаловалась во дворце и к тому же была совсем молодой, своенравной женщиной, подняла такой плач, ввиду того, что лишалась праздника, что ее побоялись расстроить, и м-рис Лэбади решилась смотреть сквозь пальцы на ее отсутствие в детской, полагая, что мисс Вудфорд и одна справится с ребенком в тот краткий промежуток, когда все разойдутся, – кто на ужин, кто в церковь.

– Но вы не боитесь остаться совершенно одна, – спросила ее с некоторою нерешительностью м-рис Лэбади.

– Чего же мне бояться? – отвечала Анна. – Внизу у лестницы стоят двое часовых, и кто же может попасть к нам сюда?

– Я бы ни за что не осталась здесь одна, – воскликнуло несколько голосов сразу.

– И еще в такую ночь! – сказала Эстер.

– Но почему же?

– Говорят, что он ходит, – прошептала Джен с ужасом в голосе.

– Кто ходит?

– Старый король? – спросила Эстер.

– Нет, покойный король, – сказала Джен.

– Неправда… сам Оливер Кромвель… сам старый Нол! – послышался другой голос.

– Ничего подобного, говорю я вам, – сказала Джен. – Это покойный король. Я слышала это от леди, которая сама его видела, или от ее родственника, что все равно, – в длинной галерее, в черном бархатном кафтане, с кружевными манжетами и шейным платком, аккуратно накрахмаленным.

– Чего вы смеетесь, мисс Вудфорд?

– Кто ему их стирает? – едва могла проговорить сквозь смех Анна.

– Я говорю вам, что слышала это от людей, которые не соврут. Джентльмен готов был присягнуть. Он подошел со свечкой и ничего не было, кроме стены. Только представьте себе это.

– И нам приходится жить среди этого, – сказал другой голос.

– Я ни за что не решилась бы остаться одна ночью в этих пустых комнатах, – сказала прачка.

– И я тоже, хоть бы тут было двадцать принцев, – прибавила швея.

– И я слышала шаги… – сказала м-рис Ройер, – и точно кто застонал. Неудивительно, после всего, что здесь было. Да… шаги точно стражи!

– Это как в старом доме нашего сквайра, где…

И тут пошли рассказы со всех сторон, и только объявление о приближении ее величества положило конец всем этим разговорам.

Анна оставалась при своем решении. Она была рада уединению, потому что хотела обдумать свое положение, а также все доводы патера Кремпа, подействовавшие более на ее чувства, чем на рассудок, и возбудившие в ней сомнение, не заставляло ли ее одно только строгое исполнение наставлений матери и дяди и опасения мирской выгоды отринуть, может быть, истинный путь к спасению, а вместе с тем и закрыть для себя всякую дорогу к успеху в жизни.

При этом воображение увлекло ее в сторону от догматического спора. Ей вспомнилось, как весело когда-то она проводила канун этого самого праздника вместе с Арчфильдами и другими винчестерскими друзьями, как прыгали тогда раскаленные орехи и молодежь кричала от восторга, чем были недовольны некоторые из старших, как потом ей сказали, что все это одна суета; тогда же она узнала о помолвке Чарльза Арчфильда с Алисой Фиц-Поберт. За этим следовали другие картины. Она вспомнила все слышанные ею рассказы о привидениях, и в то время как она сидела со своим вязаньем в полутемной комнате, прислушиваясь только к ровному дыханью ребенка в колыбели, при отблеске огня в камине и слабом свете прикрытой абажуром лампы, – странные фантазии и грезы проносились перед нею; то она пугалась каждого треска в деревянной обшивке стены, то ей представлялись чудовищные фантастические образы в темных углах комнаты, которые, когда она подходила ближе, оказывались знакомыми предметами – мебелью или платьями и чепчиками м-рис Лэбади. Она стала повторять вполголоса разные гимны и отрывки из знакомых стихотворений, иногда прерывавшиеся шумом и криками, изредка доносившимися сюда с улицы, потому что комната находилась в задней части дворца, выходившей в парк. Она стала думать о последнем шествии короля Карла из С-т-Джемса в Вайт-Голь и об ужасном окошке*[22]22
  Из него Карл I вышел на эшафот, устроенный перед Вайт-Голем.


[Закрыть] в банкетной зале, которое ей показывали; отсюда ее мысли перелетели к знакомому подземелью на дворе замка, и ей ясно представилась открытая дверь, заросшая крапивой и мелким кустарником… безвестная могила товарища ее детства, так горячо любившего ее и ее мать. Доселе все ее помыслы были обращены только к живым, за которых она молилась; и теперь, когда она подумала об этом подвижном, странном существе, столь любившем ее и которого так жалела ее мать, когда она вспомнила, как внезапно он был повержен в неведомую тьму, ее охватило какое-то чувство сожаления и нежности к нему вместо прежнего отвращения и ужаса, и ее тянуло присоединиться к тем, которые через два дня, в день Всех усопших, будут молиться об успокоении умерших. Она испытывала при этом то странное, необъяснимое чувство, которое можно выразить только словом – «жутко». Чтобы побороть его, Анна подошла к окну и открыла маленькую створку во внутренней ставне; ей представился вид освещенного луною парка с длинными тенями, отбрасываемыми деревьями на серебрившуюся траву, и эта мирная картина наполнила покоем и ее сердце.

Вдруг через лужайку по направлению к дворцу прошла знакомая фигура, – худощавая, немного согнувшаяся на сторону, с особой походкой, как будто слегка прихрамывая, с пером на шляпе, в коротком, иностранного покроя плаще. Анна смотрела на нее широко раскрытыми глазами и с сильно бьющимся сердцем, стараясь убедить себя, что это обман зрения, но когда фигура вошла в луч света, падающий от лампы над дверями, лицо ее осветилось на один момент. Оно было покрыто мертвенной бледностью, и черты его, без сомнения, принадлежали Перегрину Окшоту.

Она отпрянула от окна и упала на колени, закрыв лицо руками; так она оставалась несколько минут, почти в бессознательном состоянии, пока голоса возвращавшихся людей не заставили ее сделать страшное усилие над собою и принять спокойный вид, чтобы избежать всяких расспросов и догадок. Это были м-рис Лэбади и Полина Дюрон; из них первая зашла взглянуть, все ли благополучно с принцем, прежде чем направиться в Кон-Пит.

– Отчего вы такая бледная? – воскликнула она.

– Не видели ли вы чего-нибудь?

– Я… да это могло показаться. Я видела умершего! – отвечала, запинаясь, Анна.

– Ну, тогда это просто фантазия молодой девушки, – сказала добродушно старшая нянька. – Мисс Дюрон не расположена к веселью, и она останется с его высочеством, а вы лучше идите вместе со мной, чтобы разогнать этот бред.

– Благодарю вас, но я не могу, – отвечала Анна.

– Право, лучше идите, и все эти фантазии пройдут, – сказала м-рис Лэбади; но она сама спешила, не желая опоздать на веселье, и молодые девушки остались одни. Полина была в каком-то восторженном состоянии под влиянием проповеди, трактовавшей о связи между церковью и невидимым миром.

– Вы видели кого-нибудь из своих умерших, – сказала она, – может, он явился к вам с мольбою, чтобы вы присоединились к истинной церкви, где вы могли бы молиться за него и принести святую жертву?

Анна вздрогнула. Это как будто совпадало с стремлениями самого несчастного Перегрина, и когда она вспомнила о его трупе, тлевшем в заброшенном подземелье, ей показалось, что он взывал к ней, чтобы она позаботилась об успокоении его праха и души.

Но что-то заставляло ее молчать. Она не в силах была сказать ни одного слова о том, что видела, и в то время, как Полина продолжала излагать содержание проповеди, столь сильно подействовавшей на нее, Анна слушала ее, совсем не понимая, мысленно занятая решением вопроса, – в силах ли она рассказать все патеру Кремпу, если бы ей пришлось исповедоваться у него, или лучше написать обо всем своему дяде. Она уже стала в своей голове сочинять письмо, начинавшееся открытием ужасной тайны, но затруднения ее росли с каждым мгновением. Как могла она сделать своего дядю участником этой тяжелой тайны, когда, может быть, он сочтет своим первым долгом сделать такой шаг, который навсегда отрежет молодого Арчфильда не только от родителей, сестры и ребенка, но и от родной земли. Но, может быть, д-р Вудфорд не поверит в ее видение, тогда он, пожалуй, отнесет все это, включая и ужасные подробности дуэли, к призракам, созданным её больным воображением; и какие доказательства она может привести, кроме отчаяния Чарльза, исчезновения Перегрина и… того, что могли найти в подземелье.

Но если справедливо все, что говорят патер Кремп и Полина, то ее дорогой дядя сам находится в заблуждении, и тогда для нее вся надежда, – а также и для этой страждущей души, – оставить их. Вот Полина говорит о высоком блаженстве возношения молитв в день Всех Усопших, за всех, чье спасение возбуждает опасение, и за всех, томящихся в муках. Она даже вздрогнула при мысли о своей матери, умершей, как ей раньше казалось, в вере и страхе Господнем. Будет ли считать ее патер Кремп за душу, находившуюся в неведении, искупление которой должно совершиться уже в том мире? Ее ужаснула такая мысль о матери. Но если справедливо, что земные молитвы и мессы могут помочь ей?

Анна была в таком состоянии, что ее странно поразили голоса подруг, возвратившихся с ужина и рассказывающих о событиях вечера. Джен Гемфрис без конца болтала о гаданье. Орехи тихо горели рядом, и эго было благоприятно для гвардейца Шо, разделившего с ней свой пополам; но с другой стороны, из яблочной кожицы, брошенной через плечо, выходила буква II, и тот, которого она видела в ряду зеркал, был в золотой цепи, хотя без мундира, а также в его имени не оказалось буквы П; м-рис Бус сказала, – это значит, что она будет три раза замужем, и в последний раз за ольдермэном, а то, пожалуй, и за самим лордом-мэром.

М-рис Ройер дразнила мисс Бриджмэн по поводу буквы И, которая вышла из ее яблочной шелухи, подходившей только к некоему Инкли, находившемуся в числе дворни Кон-Пита, которого эта девица не могла выносить.

Принцесса Анна с мужем спускались вниз, чтобы посмотреть, как летели орехи, и хохотали до слез, пока не пришел лорд Корнбюрге и не сообщил что-то на ухо принцу Георгу, после чего они все ушли. Да, и епископ Батский, который также смеялся с ними, вдруг сделался серьезным и также ушел.

– О! – воскликнула Анна, – разве епископ Батский здесь?

– Да, несмотря на то, что он в немилости. Говорят, что он будет служить завтра в вашей протестантской капелле.

Анна привезла с собою рекомендательное письмо от дяди на случай, если она встретится с его старым товарищем, который часто ласкал ее еще девочкой в Винчестере. Страх и надежда попеременно сменялись в ее уме при мысли, что она увидит его или будет говорить с ним, сознавая возможною измену его церкви; ее также мучили колебания – доверить ли ему свою тайну, спросить ли его совета. Но успокоенная тем, что вряд ли все это осуществимо, она решила во что бы то ни стало еще раз увидеть это дорогое по воспоминаниям Винчестера лицо; и так как она дежурила одна весь прошлый вечер, то начальством детской было признано, что она вполне заслужила право быть отпущенной утром в церковь, если уж ей так хочется увидеть этого старого еретика, называвшего себя епископом, который не захотел покориться его величеству. Джен Гемфрис также пошла с ней; хотя она не особенно любила посещать церковь в будни, но она была рада всякому случаю вырваться из детской, к тому же, представлялся случай увидеть новую накидку леди Чорчиль.

В этом ей предстояло испытать разочарование, потому что никто из важных лиц не присутствовал в церкви; и на пути туда они слышали, что в высших кругах происходило большое волнение по поводу только что полученной вчера вечером декларации принца Оранского, что духовные и светские лорды призывают его встать на защиту свободы Англии и расследовать все обстоятельства и показания в связи с рождением принца Вельского.

Люди только пожимали плечами и обменивались при этом многозначительными взглядами, потому что разговаривать тут было неудобно. Когда в церкви Анна увидела опять прекрасное лицо д-ра Кена, выражающее столько кроткой доброты и в то же время мужества и силы, то старые воспоминания нахлынули на нее с такою силою, что сразу изменили направление ее мыслей, прежде чем он успел произнести хотя одно слово. Она сразу узнала его голос, когда пели псалом и, закрыв глаза, могла опять вообразить себя в старом соборе, с его громадными арками и столбами; она вспомнила о своей матери и сразу рассеялся весь туман, окутывавший ее с прошлого вечера.

В ней пробудилось страстное желание говорить с ним; и в то время как он выходил в процессии из капеллы, его добрые глаза остановились на ней, и он, видимо, узнал ее; прежде чем она покинула свое место, к ней подошел один из пасторов и, по его желанию, проводил ее к нему.

Он протянул ей руку, и она низко присела перед ним.

– Мистрис Вудфорд, – сказал он, – племянница моего старого друга! Он писал мне о вас, но я не имел случая встретиться с вами.

– О, милорд! я так жаждала увидеть вас и говорить с вами.

– Я остановился в Лимбете, – сказал епископ, – но это слишком далеко, чтобы везти вас с собою; но, может быть, мой добрый брат, – и он обратился к капеллану, – уделит нам комнату, где мы можем поговорить наедине.

Желание его было исполнено, и в их распоряжение была предоставлена гостиная капеллана в Кон-Пите; нескольких ласковых слов д-ра Кена было достаточно, чтобы она открыла ему все свое сердце. Нет надобности передавать его ответы на возникавшие пред нею вопросы в связи с догматическим учением; честолюбие, как выяснилось потом, было ее главным искушением, а не религия. Она преувеличивала, сама не сознавая этого, те затруднения, которые казались ей непреодолимыми, в связи с вопросами, поставленными патером Кремпом, и прикрывала этим скрытое в глубине души желание выйти из своего подчиненного положения.

Все это сразу заметил епископ; и хотя с большою нежностью и осторожностью, но твердо привел ее к сознанию, что главный источник искушения заключался в ее честолюбивой натуре.

– Это правда, – сказал он, – что труднее всего вынести испытание, происходящее от нашего собственного заблуждения; но вы раскаялись, дитя мое, и я надеюсь, что с Божиею помощью вы пройдете по тому тяжелому пути, усеянному трудностями и для нас всех, где мы должны одновременно соблюсти преданность Богу и верность королю. Прежде всего помните Бога, помазанник Его следует потом. Нет ли у вас еще чего сообщить мне? Я вижу беспокойство на вашем лице, и у меня достаточно времени.

Тут Анна рассказала ему все последние события в Порчестере и свое видение вчерашнего вечера. Его кротость и сочувствие открывали ему самые сокровенные тайны ее сердца, и, к ее удивлению, он не считал ее видения непременно обманом зрения. Ему было известно слишком много подобных примеров, чтобы окончательно отрицать возможность их существования.

То, что она видела, можно было объяснить на основании одного из предположений. Или это был призрак, созданный ее собственным воображением, или молодой человек вовсе не был убит, и она видела его самого.

Чарльз Арчфильд утверждал, что смерть была несомненна. О нем с тех пор ничего не было слышно, и если он остался жив, то невозможно было допустить его появление в саду около Вайт-Голя. Что же касается того, что она могла обознаться, то епископ сам настолько помнил эту оригинальную фигуру, чтобы согласиться с нею в маловероятности такого случая. Если же это был его дух, то зачем он посетил ее?

– Может быть, это было знамение, – проговорила с затруднением Анна, что она должна открыть все, чтобы прах его был предан христианскому погребению. Но что же ей делать, ведь она обещала молодому Арчфильду хранить его тайну? Правда, это было ради его жены, и она уже умерла; но следовало подумать о нем и о прочих членах семьи. Что ей было делать?

Епископ подумал немного, и потом сказал, что, по его мнению, она не должна говорить об этом без согласия самого Арчфильда, кроме того случая, если бы благодаря ее молчанию подвергался опасности другой человек.

Это, по мнению епископа, было более благоразумным путем, хотя и сопряженным с большими трудностями, но он утверждал, что Анна, сама по себе, не имела права объявлять ничего. Ей оставалось только ждать и нести одной свое бремя; но его удивительная доброта и сочувствие, с которым он говорил, настолько успокоили и подкрепили ее, что, когда он отпустил ее с своим благословением, она в первый раз почувствовала себя спокойною с того самого ужасного летнего утра; хотя она и ушла от него, полная смирения и раскаяния в своем увлечении земным величием и готовая примириться со своею теперешней судьбою, как вполне заслуженным наказанием, а также испытанием ее твердости.