Текст книги "Оборотень (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Йонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

– Пожалуй! – сказал он. – Будем ждать лучшего. Я еще не потерял надежды! Если посланник похлопочет, король вряд ли откажет; но нельзя рассчитывать на полное прощение… вероятно, предстоит изгнание еще на несколько лет… и тогда вы поедете со мной.

– Если вы непременно желаете быть вместе с той, которая была… могла быть… причиной вашей смерти. О, каждым своим словом я, казалось, наносила вам смертельную рану, – и она заплакала.

– Ничего подобного! Они только доказывал» верность моей невесты Божьей правде и мне, и мое сердце наполнилось гордостью за нее, слушая эти слова, ободрявшие меня в самую тяжелую минуту.

При виде его мужества, она как будто потеряла самообладание. До сих пор она старалась поддерживать дух сэра Филиппа и леди Арчфильд, но, увидев его, не могла уже более сдерживать своих слез.

– О, я вас погубила! – сказала она.

– Нисколько! Есть из-за чего и поплакать. Но не падайте духом, моя Анна. Мне случилось бывать в худшем положении, когда предо мною торчали жерла восьми турецких пушек. Ядра, благодарение Богу, пролетели через мою голову. Может, теперь пронесет беду!

На пути к Железным Воротам я, кажется, отдал бы все человеку, который покончил бы всe мои несчастия пистолетным выстрелом. Но вот я здесь! Может быть, Всемогущий Творец привел меня сюда не только для спасения бедного Седли, но и чтобы я мог очистить мою собственную совесть… и если прощение не выйдет, все же для меня это лучшая смерть. Нет, конечно; все шансы к тому, что вам с другими удастся отстоять меня. я только хотел сказать, что даже если б последовала неудача, то и тогда для меня лучше понести заслуженное наказание, чем умереть с тяжестью на душе; я постараюсь, чтобы они все осознали это, и теперь, облегчив мое сердце, я чувствую себя счастливее, чем в продолжение всех этих семи лет. Если б я только был уверен, что бедняга остался жив, я умер бы, кажется, спокойнее, хотя эти слова и звучат странно. Может быть, после того преследующий его дух беспокойства уляжется в нем.

– О, какое мужество в вас! – Я пришла с надеждой поддержать вас, а вместо того вы ободряете меня.

– Так будет лучше, моя дорогая. Сейчас я запечатаю и адресую это письмо, и вы отдадите его м-ру Феллоусу, для передачи посланнику.

Тем временем Анна могла несколько успокоиться. Окончив письмо, он поднял ночник и поднес его к стене со словами:

– Смотрите, – на шероховатом кирпиче было нацарапано: «Алис Лайл. 1685. Благодарю Господа за это убежище».

– Тюрьма леди Лайл! О, это ужасное предзнаменование!

– Я считаю это добрым напутствием даже и тому, кто не может, подобно ей, считать себя пострадавшим невинно, – сказал Чарльз. – Стучат… еще один поцелуй… мы скоро увидимся. Не оставайтесь долго в городе и лучше отдайте мне все свое время. Да, ведите ее домой, сэр Эдмонд; она должна отдохнуть перед поездкой. Бодритесь, моя дорогая, и не плачьте всю ночь; я уверен, что ваши мольбы перед Богом и людьми не пропадут даром.

Глава XXX
В "ВОЛШЕБНОМ ЦАРСТВЕ

Было февральское утро, когда Анна, с большою надеждою в сердце, села на лошадь позади слуги м-ра Феллоуса; такой способ езды был признан скорейшим. Она видела, как поднялось солнце за С-т-Катерин Гилем и глядела на серые туманы, еще наполнявшие долину Итчена, и на башни собора и коллегии, едва видневшиеся за ними. Выйдет ли когда ее собственная жизнь из окружавшего ее тумана! Мимо изгородей, белевших от мороза, они выехали на покатые равнины, уже начинавшие зеленеть на более высоких местах, куда падали лучи солнца, но еще белые внизу. Проезжая по узкому проходу между двумя холмами, над которым свесились ветви нескольких тисовых деревьев, они внезапно были окружены толпою всадников в черных масках. Ехавший с нею слуга был свален на землю ударом по голове в то время, как ее схватил кто-то, набросив платок на лицо.

– О, сэр, – закричала она, – отпустите меня! Я еду по делу жизни и смерти.

Наброшенным платком ей заткнули рот и несли ее некоторое время; когда произошла остановка, она освободила свой рот от душившего ее платка и смогла произнести:

– Возьмите все, только отпустите меня! – и она стала искать деньги, которыми снабдил ее на дорогу сэр Филипп, и часы, подарок бывшего короля.

– Нам ничего не нужно, кроме вас самой, – отвечал какой-то голос. – Не бойтесь, вам ничего не сделают: но вы должны следовать за нами.

После того ей связали руки и завязали глаза; когда она закричала:

– М-р Феллоус! О! где вы? – ей ответили:

– Никакого вреда не сделано попу; его освободит первый проезжий. Нам нужны только вы. Теперь я должен предупредить вас, потому что мы не желаем вас душить; крику вашего никто не услышит. В противном случае, мы должны будем заткнуть вам рот; так что вам лучше хранить молчание и никакого вреда вам не будет сделано.

Теперь, с вашего позволения, мистрис…

При этом ее подняли на лошадь и привязали поясом к всаднику, сидевшему впереди. Тут опять она стала молить отпустить ее, потому что всякая задержка ее грозила смертью человеку.

– Мы все это знаем, – был ответ. Отвечавший ей голос, судя по тону и произношению, видимо, принадлежал воспитанному человеку и потому все это казалось совершенно необъяснимым и наводило на нее еще больший страх. После того лошади быстро двинулись; она слышала звук копыт, и по их мягким ударам догадалась, что они ехали по дерну; она знала, что на много миль вокруг Порчестера тянулись равнины, держась которых можно было избежать всякой встречи. Она пробовала угадать по солнечному свету, проникавшему через повязку, в каком направлении они ехали, и ей показалось, что к югу. Все дальше и дальше, поляна, казалось, не имела конца. Она не могла судить о времени, но ей казалось, что полдень уже давно прошел, когда она услыхала прежний голос.

– Сейчас будет остановка, и мы пересадим вас на другую лошадь, мистрис; но опять предупреждаю вас, что наши здешние товарищи не обратят на ваши слова никакого внимания, и всякий крик и сопротивление только повредят вам. Потом, судя по звуку, почва под ними изменилась на более твердую, наконец, последовала остановка – послышались грубые голоса, ржанье и топот лошадей; и к ней подошел прежний ее похититель со словами:

– В этом проклятом месте ничего не достанешь; приходится выбирать между плохим пивом и молоком, Что вы предпочитаете?

Она должна была согласиться на это предложение и попросила немного молока; ее сняли при этом с лошади и вместе с молоком подали кусок грубого ячменного хлеба, причем послышался тот же голос;

– Я предложил бы вам ветчины, но она так отдает гарью, как будто сам Старый Ник коптил ее в своей печке.

Все это показывало, что она была окружена не грубыми людьми, но какой могла быть цель похищения бедной, зависимой девушки? Уж не захватили ли ее по ошибке вместо какой-нибудь богатой наследницы. В ней промелькнула такая надежда, и она спросила:

– Сэр, знаете ли вы что я – Анна Вудфорд бедная девушка, бесприданница…

– Мне известно это, мистрис, – был ответ, – Позвольте мне опять подсадить вас?

Ее опять посадили позади одного из всадников, привязав к нему кушаком, и они опять поехали по более крепкой почве и временами, как ей казалось, между кустарником. Опять потянулось то же бесконечное пространство, потом опять дерн и, наконец, ей послышался шум моря.

Другая остановка; опять ее сняли с лошади, но не надолго, и потом они поехали по воде. «Осторожнее!» – послышался голос. Чья-то рука, видимо, принадлежавшая джентльмену, поддержала ее, и скоро ее ноги почувствовали под собою доски – дно лодки; ее посадили на низкую скамью. Опустив за борт руку, она почувствовала плеск воды и по вкусу узнала, что эго была соленая вода.

– О, сэр, куда вы везете меня? – воскликнула она, когда отваливала лодка.

– Это вы скоро узнаете, – отвечали ей.

Ей вежливо опять была предложена еда, и она не отказалась; помня, что при упадке сил может только увеличиться грозившая ей опасность.

После того как они отъехали от берега, вместе с плеском весел она слышала звуки еды и грубые голоса. Раздавалась команда по-французски и слышались слова еще какого-то неизвестного языка. Наступала ночь; что они сделают с ней? А судьба Чарльза зависела от нее!..

Но, несмотря на испытываемые ею ужас и беспокойство, она так устала, что заснула и потеряла счет времени; ее разбудили сильные колебания лодки и голос команды. В первый раз в жизни она почувствовала мучения морской болезни; она не сознавала, как долго все это продолжалось; привязанная к скамье, она чувствовала только одно желание – потонуть и успокоиться, хотя временами ей приходила в голову смутная мысль о каком-то важном деле, – она уж не помнила о каком, – которое она должна исполнить прежде, чем умереть.

Слышались громкие голоса команды, проклятия, ругательства по-французски и по-английски и на каком-то еще другом языке.

Она смутно поняла, свет берегу указывал им место высадки, но сомнительно, чтобы они могли попасть туда.

– Развяжите ей глаза, – сказал кто-то, – пусть она хлопочет сама о себе.

– Не надо.

После этого налетела волна, лодка встала почти вертикально и моментально погрузилась, кто-то упал на нее и сильно ушиб; вторая страшная волна, потом тишина; удерживавшая ее веревка была развязана; лодка скреблась о дно: видимо, ее втаскивали на берег. Потом ее взяли на руки, как ребенка, и некоторое расстояние пронесли по воде; затем опять показался свет, она была в доме, ее посадили в кресло, к теплу у огня, среди говора нескольких голосов, затихших, когда упала ее повязка. Свет ослепил ее, голова ее кружилась; она чувствовала такую слабость, что все предметы завертелись перед нею, – и тут повторилось старое видение. Пред нею стоял Перегрин Окшот. Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресел.

– Выпейте это; вам будет лучше. – К ее губам поднесли рюмку и она сделала несколько глотков, и это оживило ее; она опять открыла глаза и при ослепительном свете, в богато убранной комнате, увидела ту же фигуру, стоявшую около нее, с рюмкой в руке.

– О! – вскрикнула она. – Вы живы?

В ответ он взял ее руку и поднес к своим губам.

– Тогда… тогда… он спасен! Благодарю тебя, Боже! – проговорила она слабым голосом, и опять закрыла глаза в совершенном изнеможении, не сознавая хорошенько, каким путем все это устроится и откуда должна прийти помощь.

– Где я? – проговорила она как во сне. – В стране эльфов?

– Да; чтоб сделаться ее царицей. – Слова эти мешались с ее отуманенным сознанием. Она почти ничего не чувствовала, кроме того, что около нее хлопотала какая-то женщина и что ее повели в другую комнату, где с нее было снято ее мокрое платье и ее положили в постель, дав ей при этом с ложки еще чего-то укрепляющего, и где она тотчас же впала в глубокий сон от полного изнеможения. Сон продолжался долго.

Все это время ее преследовали ощущения качающейся лодки и все тело ее болело; вокруг нее, не умолкая, раздавался какой-то рев и грохот, и как в тумане представлялись какие-то странные видения, так что когда она наконец проснулась, то долго не могла отличить действительности от грезы, к тому же голова ее была тяжела и все тело страшно болело. Странный грохот все еще продолжался и, казалось, потрясал самую кровать, на которой она лежала. При слабом свете, проходившем через маленькое окно с занавеской, она увидела небольшую каморку с брусьями на потолке, в которой стояли большой сундук, стул и стол. На полу лежал соломенный матрац, и Анна подозревала, что ее разбудил кто-то, перед тем спавший на нем. Ее часы лежали на стуле около нее, но не были заведены, и свет в окне не усиливался, так что она не могла определить время. Постепенно припоминая все свои страшные приключения, она с ужасом сознавала, что была пленницей, между тем как все ночные видения отошли в область грез.

Захваты людей, которых отвозили на плантации, были одним из ужасов того времени. Но если это так, что же будет с Чарльзом? При этой мысли она поднялась на постели и хотела встать, но нигде не было видно ее платья, и она только заметила маленький дорожный мешок с необходимыми туалетными принадлежностями.

В этот момент в комнату вошла женщина с чашкою горячего шоколада, и на руке у нее была часть ее одежды. Это была толстая, добродушного вида женщина с обветренным лицом, в высоком белом чепчике и с золотыми сережками в ушах; на ней была короткая черная юбка и пестрый передник.

– Мсье хочет знать о здоровье мадемуазель, – сказала она точно заученную фразу, и когда в ответ последовало множество вопросов на этом же языке, она покачала головой и сказала:

– Не понимаю. – Однако она принесла остальную ее одежду, свечку и теплой воды, так что Анна могла встать и одеться. При этом она сильно недоумевала, где она могла быть, – если на корабле, то не было движения качки, хотя звуки и подходили. Уж не во Франции ли она? При всей казавшейся ей бесконечности путешествия, для этого все-таки слишком мало прошло времени, да и кто же, находясь в своем уме, решился бы сделать подобный переезд в такую погоду в скрытой лодке.

Она посмотрела в окно, маленькое отверстие с толстым стеклом, через которое можно было только разобрать темную стену перед ним. Увы. Она действительно была пленницей! Но в чьих руках? С какою целью? Что будет с другим пленником в Винчестере? То, что она видела в прошлый вечер, – была ли это действительность, или только фантазия ее расстроенного мозга? Что ей делать? Хорошо, что она верила в могущество молитвы.

Она не смела переступить порог комнаты, потому что до нее доносились грубые мужские голоса; но вот кто-то постучался в дверь, и к ее величайшему удивлению перед нею предстал Ганс, черный Ганс, показывавший свои белые зубы и сообщавший ей, что для мисс Ан готов завтрак. Занавес, закрывавшая дверь, была отдернута, и она вышла в другую комнату; здесь, в открытом камине, горел огонь, с потолочной балки спускалась лампа, все стены ее были покрыты коврами и толстыми материями ярких цветов, так что она имела вид палатки. Посередине ее, теперь уже без всякого сомнения, стоял Перегрин Окшот в таком костюме, который обыкновенно носили кавалеры того времени по утрам – просторный кафтан, но с кружевными манжетами и воротником, в шелковых чулках и башмаках, и в шелковой шапочке вместо парика, который обыкновенно надевали при полном костюме. Шапочка была оливкового цвета с красной кистью на боку, что придавало ему его обычный однобокий вид, напоминавший принца с хохлом. Время изменило его настолько, что фигура его стала еще тоньше, вертлявее и черты лица осунулись и побледнели.

Он низко поклонился ей с обычною иностранною вежливостью, всегда возмущавшею его сверстников, и протянул свою тонкую руку с множеством украшавших ее колец, чтобы подвести молодую девушку к маленькому столу, где для нее был приготовлен изящный завтрак, обнаруживавший искусство Ганса.

– Я надеюсь, что вы отдохнули и будете кушать о аппетитом.

– Сэр, что все это значит? Где я нахожусь? – сказала Анна, гордо выпрямляясь с природным достоинством, в котором было ее единственное спасение.

– В волшебном царстве, – сказал он, улыбаясь и накладывая на ее тарелку.

– Говорите серьезно, – просила она. – Я не могу есть, пока не пойму всего. Теперь не время шутить! От моего приезда в Лондон зависит жизнь человека! Если вы спасли меня от этих людей, то отпустите меня.

– Разве теперь возможно тронуться с места, – сказал он, – посмотрите сами.

Он отдернул при этом занавес и вывел ее из комнаты, открыв после этого сперва одну дверь, потом другую; и она увидела проливной дождь и громадные волны, верхушки которых ветер срывал и нес с такою силою, что он едва мог закрыть отпертые двери.

– Никто не может теперь тронуться с места, – сказал он в то время, когда они опять вернулись в теплую светлую комнату.

– Это ужасная буря. Такой, говорят, не бывало много лет. Окна изнутри должны были закрыть щитами, а то вышибло бы стекла. Попробуйте произведения Ганса, вы давно знакомы с ними. Будете пить чай? Вы помните, как ваша мать научила мою заваривать его, и как она простила мне мою злобную шалость, когда я прыснул в нее водой из спринцовки.

В манере этого странного существа было столько кроткого и успокоительного, что Анна, ввиду полной невозможности бороться с бурею и сознавая необходимость подкрепить свои силы, согласилась сесть к столу и приняла участие в предложенном завтраке, а также выпила чаю, который подавался без молока в удивительных китайских чашечках, но с неподходящими по рисунку блюдечками.

– Наши сервизы часто подучаются разрозненные, – сказал с улыбкою Перегрин, прислуживая ей как принцессе.

– Умоляю вас, скажите мне, где мы находимся! – просила его Анна. – Не во Франции?

– Нет, не во Франции! Я бы желал быть там.

– Тогда… Может быть, это остров?

– Да, это так называемый Остров, – сказал он. – это тот самый старинный сдвиг скалы, что зовут Трещиной Черной Шайки.

– Черная шайка! О! ведь это где скрываются пираты, разбойники!

Вы спасли меня от них. Может быть, мне грозили плантации.

– Вам нечего бояться. Никто не прикоснется к вам. Все будут являться к вам только по вашему желанию, моя царица.

– И когда этот шторм утихнет… О! – в это время налетел такой порыв ветра, что казалось волны должны были смыть их жалкое убежище, – вы поедете со мной и спасете жизнь м-ра Арчфильда? Вы еще не знаете…

– Я все знаю, – прервал он ее, – но зачем мне хлопотать о его жизни? Если я стою живой здесь, то, конечно, не по его милости, и зачем я буду отдавать свою жизнь за него?

– Вы не знаете о его раскаянии. И ваша собственная жизнь? Что вы хотите сказать?

– Люди не прячутся в Трещине Черной Шайки; если их жизни не грозит Биль Голландец[28]28
  Прозвище Вильгельма Оранского между якобитами.


[Закрыть], – отвечал он. – Не пугайтесь, царица моя; хотя я не могу, подобно Просперо, своими чарами поднять бурю, но она даст мне время рассказать вам, чтобы вы поняли, кто и что я такое и как мне удалось возвратить к себе моего доброго ангела. Пожалуй, так будет лучше, чтобы сразу не поразить вас своими действиями.

Новый ужас охватил Анну, не знавшую о его намерениях; но она не хотела предупредить того, чего смутно опасалась; уверенная, что только самообладание может спасти ее; так как бежать отсюда не представлялось никакой возможности, то она решилась выслушать его, сидя у огня камина в этой рыбацкой хижине, как она видела теперь, убранной разной добычею, вероятно, морского разбоя.

Рассказ его был длинный, далеко не последовательный и с перерывами, и все время его глаза, один желтый, другой зеленоватый, были устремлены на нее; она испытывала впечатление от этого взгляда, знакомого ей с детства, в котором было что-то отталкивающее и в то же время привлекающее, с одной стороны страх, с другой – влечение, как будто воля ее независимо от ее желания должна была подчиниться ему.

Несколько раз Перегрина вызывали и после полудня он просил позволения, чтобы его друзья обедали вместе с ними, так как другого удобного места в эту бурю для них не было.

Глава XXXI
СЕМЬ ЛЕТ

Какая-то странная судорога пробежала по фантастическому лицу и всей фигуре Перегрина, когда Анна спросила его:

– Так это действительно были вы?

– Я… или мой двойник? – спросил он. Когда?

Она сказала, и он, по-видимому, был удивлен.

– Так вы были там? Ну, вы все услышите. Вы знаете мою тогдашнюю обстановку: ваша мать, мой добрый ангел, в могиле, мой дядя далеко, отец, делающий все, чтобы довести меня до полного отчаяния, и Марта Броунинг, уже готовая наложить на меня свои большие красные руки…

– О, сэр, она действительно любила вас, и она гораздо умнее и снисходительнее к другим, чем вы думали.

– Я знаю, – он едко улыбнулся. – Она похоронила этого громадного шотландца, который был убит во время драки с контрабандистами еще при Протекторе, со всеми почестями в нашем семейном склепе, причем была произнесена скучнейшая проповедь о моем безвременном конце. Ха! Ха? – засмеялся он презрительно.

– Не смейтесь, сэр! Если бы вы только видели тогда своего отца! Отчего же никто не разъяснил ошибку?

– Может быть, никого не случилось поблизости, кто знал, или желал возиться с судом, – сказал он. – Ну, дома сделалось просто невыносимо: к тому же вы уезжали и не хотели даже взглянуть на меня.

Рыболовство было одной из тех забав, на которые не смотрел, косо мой отец, и он спускал мне, если я иногда пропадал по ночам, думая, что я со старым Пит Перрингом, таким же строгим пуританином, как и он сам; но у меня были друзья поживее и посмелее его. У них были знакомства среди французских беспошлинных торговцев по части коньяка и шелков, и когда они убедились, что на меня можно положиться, то ужасно стали дорожить мною, благодаря моему знакомству с французским языком. Таким образом я приобрел много друзей среди нормандских рыболовов и знал много укромных уголков по берегам, где можно было укрываться. Наконец я решился улизнуть вместе с ними и добраться к моему дяде в Московию. Благодаря картежной игре и выгодной продаже разных драгоценностей, накопившихся у меня во время моей службы при посольствах, мне удалось собрать изрядную сумму денег, и был еще один добрый ангел, которого я хотел взять с собою, если б мне удалось захватить его и связать ему крылья.

Теперь вы знаете, какие надежды у меня были в голове, когда я увидел вас одну, собирающую цветы в то утро.

Анна в отчаянии сжала свои руки; Чарльз действительно явился защитником правого дела.

– У меня было все обдумано, – продолжал он; – мой дядя с радостью встретил бы вас и примирил бы Я меня с отцом, или в противном случае, оставил бы мне и все свое состояние и устроил мою карьеру. Какое было дело этому неуклюжему олуху, да еще имея свою жену, мешаться между нами? Я ожидал, что скоро покончу с ним и научу его, как мешаться в чужие дела – В неповоротливый медвежонок, между тем как я брал В уроки у лучших учителей фехтования в Париже и Берлине; но иногда эти большие, сильные парни, благодаря их собственной неловкости, берут верх. И у него было злое на уме – это я видел по его глазам. Я полагаю, что пробудил в этом грубом деревенском пар не чувство ревности, благодаря некоторому вниманию к его несчастной маленькой жене. Как бы там ни было, он налетел на меня, как порыв ветра, и шпага его сделала свое дело. Толкуйте о его невинности!

Почему же он не убедился, был ли я жив, а спустил меня головою вниз в склеп?

Анна пробовала защищать его, но ответом была только злая, полупрезрительная улыбка; наконец он прервал ее словами:

– Ш-ш, ваша защита только увеличивает мою ненависть.

Сердце упало в ней при этих словах, но она больше не прерывала его, хотя слушала, пожалуй, с меньшей внимательностью, обдумывая свой образ действии.

– Не подозревая того, – продолжал он, – увалень этот распорядился для меня самым лучшим образом. Хотя я и не ожидал такой удачной встречи с вами так рано, но у меня в склепе было двое здоровых нормандцев, которые должны были выскочить оттуда, как только услышат мой свисток. Когда я полетел вниз к ним, бесчувственный и истекая кровью, как теленок, они не отнеслись к этому так равнодушно, как ваш защитник наверху, но перевязали рану и пытались остановить кровь. Услышав шум шагов над собою и зная, что наше предприятие имело не совсем красивый вид в глазах закона, они поспешили унести меня, бросив на месте все, что было со мною. Было ли это преследованием?

– О, нет; это, вероятно, были косцы.

– Конечно. Это место пользовалось дурною славою в народе; без сомнения, на них наводил ужас тот громадный шотландец, который теперь покоится в моей могиле; французы не знали туда дороги, так что все оставалось скрыто, пока не начала своих розысков м-рис Марта. Я пришел в сознание уже в лодке, откуда меня передали на борт дожидавшегося нас маленького люгера, который вместо Ольдерне, где я намеревался скрепить наши брачные узы, направился прямо в Гавр. На судне случился один иезуитский монах, которого я раньше встречал в свите герцога Бервика; но Портсмут оказался для него не совсем безопасным местом из-за дела епископов. Его уже было схватили, и он был обязан своею жизнью только здоровым кулакам бретонских и нормандских матросов, взявших его па судно. Это послужило мне в пользу, потому что без него вряд ли я был в состоянии выдержать способ лечения моих друзей. По приезде в Гавр он поместил меня в монастырь, где святые отцы прекрасно ухаживали за мною; и перед своим окончательным выздоровлением я решил соединить свою судьбу с ними или, скорее, с их церковью.

– О! – воскликнула Анна.

– Мне не удалось завладеть тою, близость которой всегда укрощала сидевшего во мне демона, а кровопускание почти прикончило его. Я был тих и смирен, как ягненок, находясь у добрых отцов. Кроме того, как часто говорил мой приятель в Турине, и они повторяли то же самое, – мое еретическое крещение принесло мне мало пользы, и я все время оставался «сосудом исполненным зла», каким меня считал и мой отец. Четки королевы также отчасти действовали на меня. Все старое кончилось, и предо мною точно открывалась новая жизнь. Господи! в каком тогда я был благочестивом настроении, когда она окрестила меня в день св. Петра. В честь его я был назван Пьер, или Пирс, оставив начальную букву моего прежнего имени.

– Пирс! О! не Пирс Пигвиггин?[29]29
  Piers Pigwiggin – известный тогда в Англии под этим именем предводитель якобитской шайки авантюристов и пиратов.


[Закрыть]

– Извините, Пьер де-Пильпиньон. Я имею право на это имя: но об этом после. Теперь я могу смеяться, пожалуй, плакать, при воспоминании о том возбужденном состоянии, в котором я тогда находился, точно я раздавил соблазнявшего меня змея и победил его, бросив вас, карьеру и свое положение. Было решено, что я посвящу себя церкви (не смейтесь!), и меня отправили в их лондонскую семинарию отчасти с целью сопровождать туда двух отцов, не знавших ни слова по-английски. Они правильно рассуждали, что там мне не грозила опасность быть открытым своим отцом, но они ошиблись в одном, что мы долго удержимся в этом месте. Дела принимали серьезный оборот, и становилось не безопасным показываться на улицах. В это время от одного друга в Голландии понадобилось доставить отцу Пьеру, или королю, весьма важное письмо, заключавшее известие о нахальной декларации принца Оранского – это было в вечер на Всех Святых – и мне было поручено, переодевшись в светское платье, которое сидело па мне лучше, чем на них, доставить его по назначению.

– А теперь все понятно.

– Привидение нумер первый! Я знал, что вы были где-нибудь поблизости и хотя я не заметил вас, взглянув на окна, но должно быть, ваш взгляд подействовал на меня, потому что в этот момент я почувствовал какое-то потрясение, не предвещавшее ничего доброго католической партии. С тех пор мы жили в постоянном страхе, среди разных слухов, тайных известий и попыток; наконец на мою долю, как ловкого и небольшого веса парня, выпала большая честь быть одним из гребцов, перевозивших через реку принца и королеву. М-сье де-С-т Виктор принял меня. Он сказал мне, что в лодке будут две няньки, но не знал их имен, и я не мог подозревать, сидя с вами в темноте, как близко мы были тогда друг от друга. Только на один момент я видел ваше лицо, в то время, как вы садились в карету, и я благословлял вас в душе за то, что вы делали для ее величества.

Дальше он рассказал, как сопровождал отцов иезуитов при их бегстве из Лондона в большую английскую семинарию в Дуэ. Временно убежденный ими, что его чувства к Анне были только искушениями врага рода человеческого, он посвятил все свои силы занятиям и когда однообразная жизнь и возвратившееся здоровье способствовали пробуждению страстей и всех худших стремлений его природы, он старался побороть их постом и бичеванием. С горечью и озлоблением он рассказывал ей о своей борьбе с демоном и самобичеванием он старался победить его; но, к его огорчению, Пьер, монах в семинарии Дуэ, оказался так же бессилен противостоять ему, как и Перри Окшот, поучаемый проповедями м-ра Горнкастля.

Вскоре после того среди семинаристов распространилось известие, что маркиз де Нидемерль показывает их парк знакомым ему английским кавалерам и дамам. Так как большая часть их были из английских фамилий, то, понятно, они интересовались их именами; таким образом, Перегрин услышал, что в числе их был молодой Арчфильд из Гэмпшира со своим воспитателем, а среди дам была мисс Дарпент, дочь французского юриста, переселившегося в Англию во времена Фронды. Имя Анны не было упомянуто, так как она считалась в числе прислуги. Перегрин, бывший перед тем с каким-то поручением в городе, увидел издали своего врага, разгуливающего под руку с красивой дамой и совершенно позабывшего о своей хорошенькой маленькой жене, которую он испугал до смерти.

– О! вы не знаете, с каким нежным чувством он постоянно вспоминает о ней.

– Нежное чувство! Такое же, с каким обо мне вспоминают в Сквуде? Моя человеческая, или, пожалуй, демонская натура, была не в силах противостоять искушению попугать его. Я бросился в церковь, накинул на себя белый подрясник, бывший под рукой, захватил свечку, и… Я и не подозревал, кто была дама, опиравшаяся на его руку; меня тянуло тогда в С-т-Жермен, где, как я думал, вы находились. После этого все старое возобновилось во мне с новою силой. Я выкинул после того еще несколько фокусов среди семинаристов, в которых искренне покаялся; но чувство тоски одолевало и для меня стало ясным, что мой демон еще более восторжествует надо мною, если я предамся лицемерию. Отцы были очень добры ко мне, но вряд ли они поняли меня, хотя и были иезуитами. Они, во всяком случае, согласились с моими доводами (может, предвидя, что я только осрамлю их), что я не годился для монашеской жизни и что нам лучше расстаться, прежде чем преследовавший меня демон доведет меня до какого-нибудь бесчестного поступка. Они даже снабдили меня рекомендательными письмами к французским офицерам в отряде, осаждавшем Турне. Я немного был знаком с герцогом Бервиком в Портсмуте, и это привело к тому, что я сделался секретарем герцога Шартрского. Человек, знающий языки, приобретает некоторую цену среди французов, хотя они относятся с презрением ко всему иностранному.

Перегрин не вдавался в подробности, рассказывая эту часть своей истории, и потому Анна не могла составить себе понятия о тех задатках, которые уже обнаруживал тогда будущий герцог Орлеанский, регент Франции, но она ясно видела, что в это время так называемый им демон взял полный верх над молодым человеком. Она недаром провела несколько месяцев в С-т-Жермене и знала о распущенности нравов парижского общества, прикрытых внешним видом приличий, восстановленных мадам де Ментенон.

Но, по-видимому, у Перегрина в это время еще бывали сильные порывы раскаяния, и насмешливый тон, с которым он относился к ним в своем рассказе, производил на нее самое тяжелое впечатление.