Текст книги "Оборотень (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Йонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

– Анна, Анна! – сказал Чарльз тихим голосом, в котором слышался восторг. – Вы сами сознались. Теперь нет греха в этом. Даже вы не можете этого сказать.

Она опустила голову и ничего не отвечала, но этого молчания было достаточно для него.

– Мне довольно и этого! – сказал он, – вы согласны ждать. Я буду знать, что вы ждете моего возвращения домой и мне ни в чем не будет отказа. Обещайте мне хоть это.

– Вам нечего бояться, – прошептала Анна. – Что заставит меня? Достаточно этой тайны, помимо другого.

– Значит, есть другое? Э, моя дорогая? Неужто я должен удовлетвориться только одним этим?

– О, сэр!., м-р Арчфильд, я хочу сказать… О, Чарльз!

В это время м-р Феллоус повернулся к своему воспитаннику с вопросом насчет привала в деревне, высокие крыши домов которой виднелись из-за деревьев.

Когда после этого он помогал Анне слезть с седла, в его обычной манере вежливого кавалера было еще нечто другое, и он не выпустил ее руки, пока горячо не поцеловал ее несколько раз.

После того Чарльз более уже не мучил ее просьбами, чтобы она разделила с ним его изгнание. Может быть, он убедился, хотя и с неохотой, что она была права; но нельзя было не заметить той нежной преданности, с которою он ухаживал за ней, когда они обедали, а также во время их дальнейшей езды и отдыха в поле, посреди гигантских сенных стогов и сельских домов, обвитых виноградными лозами, с навесами, под которыми виднелись красивые коровы и сытые лошади. Опустошения войны становились менее заметными, по мере того, как они удалялись от границы, их окружал веселый улыбающийся ландшафт, облитый солнечным светом, и дюжие крестьяне имели такой вид, как будто они никогда не слышали о мародерах, в то время как пасли своих красивых коров и вежливо отвечали, когда к ним обращались с просьбою о кружке молока для лам.

Молодые люди испытывали то почти райское блаженство и покой, которые иногда выпадают нам, даже при всем сознании их кратковременности, Чарльз и Анна знали, что им предстоит скорая разлука, что их будущее темно; но теперь они были счастливы одним сознанием, что любили друг друга и что были вместе; здесь как будто повторялись времена их детства, когда по какому-то взаимному соглашению он стал защитником Анны, в то время маленькой девочки, только что привезенной из Лондона, не привыкшей к грубым деревенским манерам и пугавшейся выходок Седли. Тогда в Чарльзе впервые пробудилось рыцарское чувство, составлявшее лучшую сторону натуры мальчика, и он не последовал примеру своего кузена, презиравшего девочек, как низшие существа. Дорогой они обменивались дорогими воспоминаниями, и только когда между высокими башнями и крышами Остенде показался широкий горизонт моря, – они осознали близость того горького будущего, которое их теперь ожидало. Тут Анна почувствовала, что отказ от первого предложения Чарльза теперь был бы для нее гораздо труднее. И в ней пробудилось какое-то смутное желание, чтобы он возобновил его, и в то же время примешивался страх, что у нее не хватит ее прежней твердости. В своей вновь пробудившейся любви к нему она видела его больного, раненого, умирающего вдали от всех, среди венгров, турок, немцев, лишенного всякой помощи и надежды, что кто-нибудь из близких узнает о его судьбе. Она даже чувствовала какое-то разочарование в его примирении с ее отказом, хотя добрый голос в ее сердце говорил ей, что это только облегчало ее искушение. Кроме того, в натуре его была известная сдержанность, не допускавшая с его стороны возобновления всяких разговоров о том, что уже было раз решено, и это доказывало его уважение к высказанному ею решению. Может быть, успокоившись после своего первого порыва, он потом будет благодарить ее, что она удержала его от опрометчивого поступка, который бы поставил ее в большие затруднения. Привязанность, испытанная временем, вообще не имеет того характера горячего порыва, пренебрегающего всеми препятствиями, в котором часто забывается о страданиях, предстоящих любимому существу. Во всяком случае, чувства ее были так потрясены, что ночью Наоми шепотом спросила ее:

– Дорогая Нань, нет ли еще кого-нибудь, кто вас так называет?

Анна, у которой на душе прибавилась новая тайна, обняла ее и только сказала:

– Не спрашивайте меня! Я еще не знаю, что будет. Я не могу вам сказать.

Наоми была настолько рассудительна, что ограничилась после этого одними ласками.

После соблюдения разных строгих формальностей при проезде через укрепленные ворота и подъемный мост и обычного осмотра их багажа, путешественники направились к высокому дому, где под вывескою «Фламандский лев» помещалась гостиница с просторным внутренним двором и галереями, обвитыми роскошными виноградными лозами. Здесь, хотя дамы и были помещены в отдельную комнату, кавалеры должны были довольствоваться общей залой в обществе купцов разных национальностей, в числе которых было и несколько англичан. Еда была за общим столом в большой комнате, выходившей окнами на двор, где также постоянно обедали испанские, бельгийские и швейцарские офицеры местного гарнизона. Здесь с Чарльзом встретились два молодых английских джентльмена, так же как и он путешествовавших по Европе, и с которыми он познакомился ранее; они чрезвычайно обрадовались ему, и особенно обществу двух английских леди.

– Неудивительно, что наш неутешный вдовец сделался веселее, – сказал один из них со смехом, так что Анна даже покраснела; и новые знакомые потребовали, чтобы теперь места за столом около дам по праву принадлежали им, так как другие пользовались этим всю дорогу.

Анна была недовольна этим и не могла заставить себя быть внимательною с раздушенным кавалером в большом кружевном воротнике, осаждавшим ее своими любезностями.

Разговор главным образом касался кораблей, на которых можно совершить переезд. Кавалеры отправлялись через два дня в Лондон; но другой корабль должен был отойти из гавани в Соут-Эмптон на следующий день, и гэмпширская партия единогласно решила воспользоваться им, хотя там и не обещали хорошего помещения.

После обеда для возлюбленных было мало случаев остаться наедине, потому что молодые англичане желали непременно сопровождать дам при осмотре картинных галерей, парков и дворца; и Чарльз, принимая во внимание нравы того времени, сам не хотел дать повод к каким-нибудь толкам, которые могли быть весьма обидными для Анны.

Анна все время незаметно следила за ним и думала с трепетом в сердце, вернется ли он вместе с ними домой, чтобы там возобновить свои просьбы; так как пока он не обнаруживал намерения оставить их.

«Гэмпширский Вепрь» должен был отплыть на рассвете, так что пассажирам пришлось с вечера, после ужина, перебраться на борт корабля, когда уже опускались вечерние сумерки, и дальний запад еще горел отблеском заката.

Анна почувствовала в лодке, как рука Чарльза охватила ее стан; потом он взял ее руку, снял с нее перчатку и надел кольцо на ее палец – все это было сделано в молчании. Она все еще чувствовала его объятие и на палубе, посреди суматохи и шума падающих тюков товара и криков со всех сторон, почти оглушавших ее. Среди толкотни полупьяных матросов им грозила опасность быть сшибленными с ног, а то и за борт; и м-р Феллоус убедил дам сойти вниз, взяв под руку мисс Дарпент, как только узнал, где находится каюта. Анна почувствовала, что Чарльз почти снес ее вниз. После того он крепко обнял ее, поцеловал в губы и в обе щеки и прошептал; «Так лучше, моя дорогая! Да хранит вас Бог!» Вслед за нею почти скатилась по крутой лестнице Сусанна, и Анна очутилась в маленькой каюте, одна с двумя своими спутницами. Счастливые дни для нее кончились.

Глава XXII
НЕОЖИДАННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Ha кольце было вырезано одно слово Fides. Вот все, что могла разобрать Анна, несмотря на солнечное июльское утро. В каюте было темно и страшная духота, но Анна не могла выйти, потому что мисс Дарпент и ее горничная были так больны, что она должна была ухаживать за ними.

Она даже едва могла оставить их, когда позвали к завтраку в капитанскую каюту, где она оказалась единственною из пассажиров среди служащих корабля, среди которых она скоро почувствовала себя так неловко, хотя они и старались по-своему быть любезными, что была рада опять уйти в каюту, которую, при всех ее неудобствах, она предпочитала палубе.

Она слышала, что м-ра Феллоуса страшно укачало, и про него ходили шутки, что это к лучшему для него; потому что если б матросы узнали, что на корабле священник, то ему пришлось бы плохо.

Так Анна и не видела, когда показался родной берег, и только по крикам наверху и замедлившемуся движению корабля догадалась, что они были уже близ острова Вайта; скоро после того, когда они вошли в пролив Солент, она могла утешить своих спутниц, что их бедствия кончились, и помогла им собраться, чтобы выйти на палубу.

Когда она, наконец, поднялась наверх, в то время, как корабль уже стоял на якоре, на фоне красных крыш и белых колоколен Соутгампгона и зеленеющей массы Нью-Фореста, они увидели м-ра Феллоуса в поисках своего воспитанника, отсутствия которого он ранее не заметил благодаря своей болезни во время путешествия. Нигде не было видно ни Чарльза, ни его слуги, но его человек подал совсем растерявшемуся воспитателю пакет. В то время, как они плыли в лодке к берегу, м-р Феллоус прочел письмо, повергшее его в страшное беспокойство. В нем повторялось многое из того, что Чарльз ранее сообщал Анне о своем убеждении, что при настоящем положении дел ему лучше было найти какую-нибудь почетную службу за границей, чем оставаться без дела дома, и что он считал лучшим, во избежание всяких затруднений и неприятностей для его родных, уехать, не повидавшись с ними.

Он выражал свою искреннюю благодарность за все, что сделал для него м-р Феллоус, и за всю ту пользу, которую он принес ему. При этом он прилагал длинное письмо к его отцу, в котором отвергал всякое участие в своем плане его доброго и уважаемого наставника.

– Если б, – сказал несчастный м-р Феллоус, – у меня было малейшее подозрение, я обратился бы к английскому консулу, чтобы задержать его. Но кто бы мог подумать это. Он был всегда послушен и рассудителен не по годам. Я бы скорее готов был допустить подобную штуку со стороны президента нашей коллегии. Ведь он был вчера с нами на корабле.

– Он посадил меня в лодку, – сказала мисс Дарпент. – Кто видел его последним? Кажется, вы, мисс Вудфорд.

Анна должна была сознаться, что видела его на борту корабля, и румянец, покрывший при этом ее щеки, настолько выдал ее, что м-р Феллоус сказал:

– Не мое дело выговаривать вам, но если вы знали о его исчезновении, то вам придется отвечать перед его родными.

– Сэр, – сказала Анна, – мне действительно было известно о его намерении вступить в императорскую армию, но я не знала, когда и как он это сделает.

– Я не задаю вам вопросов. Вам нет надобности оправдываться передо мною, молодая леди; но сэр Филипп и леди Арчфильд, видимо, не подозревали, что может случиться, когда они просили нас ехать назад через Париж. Конечно, я не сожалею об этом в другом отношении, – добавил он с вежливым поклоном Наоми, также покраснейшей пои этом. Он избегал дальнейших разговоров с мисс Вудфорд, и она с ужасом думала о том предубеждении, которое возбудила против себя. Девушки уже ранее условились между собою, что Наоми останется в доме ректора в Порчестере, пока ее родные в Вальвине не будут извещены о её приезде, и за нею не придет ее отец или брат.

Они высадились на маленькой верфи между угольными барками и направились вверх по улице к гостинице; здесь, после обеда, который они съели с большим аппетитом, м-р Феллоус, обменявшись несколькими словами с Наоми, на время оставил их для приведения в порядок их туалета и отправился нанимать лошадей для дальнейшего путешествия.

Тут Наоми не могла удержаться и сказала:

– О, Анна! Я просто не могу поверить, чтобы вы сделали это. Я ужасно огорчена!

– Вы не знаете всего, – сказала печально Анна, а то вы не подумали бы так дурно обо мне.

– Я знала, что у вас были объяснения с ним. Я вижу новое кольцо у вас на пальце; но как я могла предположить, чтобы вы могли сочувственно отнестись к такому поступку единственного сына против своих родителей?

– Полноте, Наоми? – воскликнула Анна, которая не в состоянии была удерживать свои слезы. – Неужто вы не верите, что мне также тяжело, что он поехал воевать с этими свирепыми турками? Конечно, я удержала бы его, если б… если б я не знала, что там для него будет лучше. Нет! я не могу вам сказать почему, но я знаю, что это так; и даже до самой последней минуты, когда он помогал мне подняться на корабль, я надеялась, что он сперва пойдет домой.

– Но вы обручены с ним секретно?

– Я не обручена; я знаю, что я ему не ровня, я говорила это ему все время; но он сам надел мне это кольцо, в темноте, в лодке, и как я могла вернуть его!

Наоми покачала головой, но слезы ее подруги наполовину убедили ее. Анна не знала, говорила та что-нибудь по этому поводу м-ру Феллоусу, но всю дорогу он относился к ней с холодною вежливостью; и так как во время дальнейшего пути ему пришлось занять место на лошади, позади слуги, то она чувствовала себя отверженною и покинутою. Радостное чувство при виде знакомых полей, холмов и деревьев после целого года отсутствия, самого тяжелого в ее жизни, было отравлено; вместо радости сердце ее сжималось теперь в ожидании грозящих ей дома новых бедствий – горя, болезни, смерти.

Вначале она хотела ехать прямо в Порчестер, если бы по справкам в Фэргаме оказалось, что дядя ее был дома, но она заметила решительное желание со стороны м-ра Феллоуса, чтобы мисс Дарпент заехала сперва к Арчфильдам, и какое-то внутреннее чувство побуждало ее сделать то же самое, чтобы успокоить свои сомнения насчет ее дяди. Поэтому она сказала человеку, сидевшему впереди ее, чтобы он повернул лошадь в направлении знакомых тополей перед их домом.

Шум подъезжающих лошадей обратил внимание многих из старой «одетой в синее», знакомой ей прислуги, в числе которых была и женщина с ребенком на руках. Послышались возгласы: «М-рис Анна! Мастер Чарльз должен быть недалеко!», и старый конюх бросился пособлять им.

– О! Ральф, спасибо. Все здоровы? Мой дядя?

– Он здесь, с господином, и через момент на двор выбежала Люси и заключила ее в свои объятия, с восклицанием:

– А Чарльз! мой брат!.. Я не вижу его.

Анна была рада, что появление дяди помешало ее ответу; он обнял ее.

– Мое дорогое дитя, наконец-то! Бог благослови тебя! Здорова и телом и духом!

У дверей показался также сэр Филипп, приветствовавший м-ра Феллоуса и искавший глазами своего сына; после нескольких слов о том, что молодой м-р Арчфильд здоров и все будет объяснено, ему была представлена мисс Дарпент, и все вошли в дом, где их встретила в столовой леди Арчфильд, уже несколько постаревшая; тут же стояла нянька с маленьким наследником дома, которого вынесли, чтобы показать отцу, за ними виднелась фигура Седли Арчфильда. Последовало тяжелое молчание после слов м-ра Феллоуса:

– Сэр, я должен сказать вам, что м-ра Арчфильда нет с нами. Это письмо, по его словам, должно объяснить все.

После того послышалось всеобщее восклицание, между тем, как сэр Филипп надел очки и отошел к окну, чтобы прочитать письмо; единственный ответ на все расспросы, который могли дать Анна и воспитатель, заключался в том, что м-р Арчфильд без всякого предуведомления покинул их, когда они были на борту корабля.

В первых словах, произнесенных отцом: «Отправился в имперскую армию, драться с турками в Венгрии», звучало облегчение.

Бедная леди Арчфильд вскрикнула, Люси страшно побледнела, и Анна уловила выражение радости, промелькнувшее па лице Седли, при этом он воскликнул: – Непокорный мальчишка!

– Ш-ш-ш-ш! – отвечал сэр Филипп, – конечно, он мог бы приехать сюда перед этим, но, пожалуй, это лучшее, что он мог сделать. При настоящем положении вещей, миледи, ему не так-то легко было бы выбраться отсюда. Да! да! Гы, в конце концов, прав, мой мальчик.

Пусть сперва дела немного улягутся здесь, прежде чем приставать к той или другой стороне. Мне, старику, ничего не стоит бросить свою должность мирового судьи, но совсем другое дело для горячей молодой головы, и он совершенно прав, что не захотел вернуться сюда, чтобы проводить время в безделье, подобна многим из богатой молодежи. Это бы только погубило его, я рад, что он настолько умен, что сам понял это. Я уже подумывал о покупке другого имения, чтобы занять его.

– Но война, – сказала со стоном бедная мать, – если б только он приехал, мы отговорили его.

– Война, миледи! Да это будет только отличие для него; если б он приехал сюда, еще, пожалуй, голландец потребовал бы его к себе… и как не заблуждается король Яков, я все-таки не мог бы перенести мысли, чтобы сын мой встал против него. Нет, нет; это самое лучшее, что мог сделать мальчик. Вы должны прослушать его письмо; оно делает честь одинаково и ему, и м-ру Феллоусу. Он бы не в состоянии был написать такое письмо год тому назад, когда покинул нас.

Сэр Филипп тут стал вслух читать письмо. В нем были приведены полные объяснения всех его побуждений, как частного характера, так и в связи с политикой, за исключением одного, самого главного, заставившего Чарльза Арчфильда покинуть на время родной дом. Он просил простить его, что он решился поступить так, не спросив предварительно согласия отца; но он сделал это потому, что временное пребывание дома только бы усилило горе вторичной разлуки. Далее он объяснял, почему он держал все это в тайне от своего спутника, и просил отца не обвинять м-ра Феллоуса в том, чего он не мог подозревать; затем следовали горячие поклоны его сестре и матери; в заключение он высказывал убеждение, что «маленький» не будет нуждаться в его попечениях, пока он находится с ними.

Леди Арчфильд была сильно огорчена и пролила много слез, уверенная, что бедный мальчик все еще горевал и не мог вынести дома без жены, которую она уже теперь называла добрейшим существом в мире; но решительно высказанное мнение сэра Филиппа, что он поступил разумно, не допускало каких-нибудь дальнейших порицаний.

Однако он отвел в сторону м-ра Феллоуса и спросил его, не подозревал ли он каких других побуждений, кроме приведенных в письме, из-за которых его воспитанник хотел бы избежать встречи с своим отцом. На это м-р Феллоус отвечал, что поведение юноши было во всех отношениях примерным, что вначале он казался совершенно подавленным горем, но потом несколько оживился, особенно в последнее время, при встрече со старой знакомой. Несчастный м-р Феллоус, только что собиравшийся сделать самый блестящий отзыв о своем воспитаннике, был поставлен в крайнее затруднение его неожиданным исчезновением и почувствовал большое облегчение, когда увидел, что все объяснения последнего были истолкованы в лучшую сторону, и проступок его признан заслуживающим извинения.

Анна благодарила свою судьбу за то, что ее ничего не спросили насчет скрытых побуждений Чарльза, и Наоми, созерцая происходившую сцену, подумала, что, может быть, она судила слишком строго, когда увидела одобрение отца, и что мать и сестра только горевали, что им не пришлось увидеть дорогого им Чарльза.

Арчфильды и слышать не хотели, чтобы кто-нибудь из приезжих двинулся в тот вечер в Порчестер. Д-р Вудфорд, приехавший для совещания с сэром Филиппом, должен непременно остаться, у него будет еще много времени впереди переговорить с своей племянницей; а Анна с мисс Дарпент должны были рассказать им все о своем путешествии и о Чарльзе; кроме того, они должны были услышать сотню новостей от Анны, о которой они почти ничего не знали, так как ни одно из ее сантжерменских писем не дошло по назначению.

Как знакома была ей эта старая обстановка! Гостиная такая же, как она ее видела в последний раз, и большая столовая с длинным столом, накрытым для ужина, с яркими солнечными лучами, падающими из больших окон. Ей казалось, что только вчера она оставила все это; новостью только был этот годовалый ребенок, полный, розовый, с льняными локонами, выглядывавшими из-под его белой шапочки, который позволил ей взять себя на руки и ласкать, пока читалось письмо его отца. Ребенок Чарльза! Он был теперь ее принцем.

Наконец, его взяли у нее и передали на руки леди Арчфильд, начавшей целовать и жалеть его, что его отец не приехал взглянуть на «бабушкина красавчика», между тем Люси повела гостей, чтобы переодеться к ужину; Наоми и ее горничной была отведена лучшая в доме комната, а Анну она взяла в свою, – полную стольких детских воспоминании для обеих.

– О, как я ее люблю! – воскликнула Анна, когда открылась дверь в эту маленькую обитую деревом комнатку. – Тот же самый цветок! Можно подумать, что и цветы на нем те же, что были при мне.

– Милая Анна, и ты осталась такая же после всех твоих королей и королев и всего, что тебе пришлось испытать, – И две подруги крепко обнялись.

– Ну, уж, эти короли и королевы! Никто из них не стоит моей Люси.

– И теперь расскажи мне все, расскажи мне все, Анна, и прежде всего о моем брате. Изменился ли он, здоров ли?

– Изменился! Он стал теперь таким красивым кавалером, совсем как ваш дядя на портрете, который был убит и о котором всегда вспоминает с такою горестью сэр Филипп.

– Мой отец всегда надеялся, что Чарли будет походить на него, – сказала Люси. – Ты должна сказать ему это. Но я боюсь, что он стал серьезным и грустным.

– Серьезный, но не грустный.

– И ты его видела, Анна, и говорила с ним? Известно было тебе, что он собирается на эту страшную войну?

– Он говорил, но не сказал когда.

– А! Я была уверена, что ты знаешь об этом больше его старого воспитателя. Он всегда считал тебя своею маленькою невестою и всегда был готов открыть тебе свое сердце. Разве ты не могла удержать его?

– Не думай, Люси; он высказывал свои побуждения, как будто уже глубоко обдумал их, и видишь, твой отец также признает их основательными.

– Да; но как-то я не могу представить себе, чтобы наш Чарли мог сделать это на основании одних благоразумных, высоких, скучных доводов, которые обыкновенно приводятся в письмах.

– Ты не знаешь, как он изменился с тех пор, – сказала Анна, и легкий предательский румянец показался на ее щеках. – Кроме того, ему невыносимо теперь быть дома.

– Не говори этого, Нань. Моя мать заблуждается. Но хотя он и любил свою бедную маленькую жену или старался по долгу уверить себя в этом, она просто сживала его со света.

Я думаю, что настоящая причина в том, что отец, кажется, писал ему насчет этой молодой девицы на острове Вайте с ее имениями, – она очень привлекает его этим, потому что Чарльз был бы тогда занят. Ведь говорят же, что Перегрин бежал, чтобы избавиться от женитьбы на своей кузине; может, и Чарли предпочел изгнание по той же причине.

– Он ничего не говорил об этом, – сказала Анна.

– О, Анна, как жаль, что у тебя нет поместья! Ты составила бы его счастье и любила бы его маленького Филя! Анна! ведь так? Я догадалась! – И Люси поцеловала ее в обе щеки.

– Право, право я не давала обещания… я знаю, этого никогда не может быть, никогда… и я не подхожу к нему. Не говори об этом, Люси! Он раз сказал мне об этом, когда мы ехали вместе…

– И ты не могла без обмана ответить ему, что не любишь его? Нет, ты не могла, – и Люси опять поцеловала ее.

– Нет, – призналась Анна, – но я не сделала, как он хотел. Я не дала ему обещания. Я сказала, что на это никогда не согласятся. Он тогда ничего не сказал, но надел мне это кольцо, когда мы были в лодке. Я не должна его носить, я сниму его.

– О, нет, ты должна. Ты будешь носить его. Никто не будет знать о его значении, кроме меня, и мы тогда будем сестрами. Да, Анна, Чарли был прав. Мой отец теперь не даст своего согласия, но он уступит впоследствии, если ему ничего не говорить об этом, пока он не соскучится без Чарльза. Верь мне, моя дорогая будущая сестра.

– Это большое утешение для меня, что теперь ты все знаешь, – сказала Анна, почти готовая поверить ей другую, более опасную тайну, если б Люси в свою очередь не стала поверять ей, что ее преследует своим ухаживанием Седли. Он, к сожалению, все еще в Портсмутском гарнизоне, но ходили слухи, что его полк будет скоро отправлен в Нидерланды, так как он наполовину предан королю Якову. Он, видимо, рассчитывал на приданое Люси, и так как ее отец не верил ходившим слухам о его развратной жизни и не лишен был известной привязанности к сыну своего единственного брата, то Люси боялась, что он может сдаться и устроить таким образом судьбу своего племянника.

– Я почти готова последовать примеру Чарльза и также бежать, – сказала Люси.

– Я полагаю, – решилась спросить ее Анна прерывающимся голосом, – ничего не было слышно о бедном м-ре Окшоте.

– Ничего. Люди его дяди, вернувшиеся из Московии, ничего не знают о нем; думают, что он уехал в плантации. Говорят, что мистрис Марта перейдет к третьему брату, но будто бы она не дает на это согласия.

Анне было ясно, что без нее никаких призраков здесь не появлялось. Люси продолжала:

– Но ты еще ничего мне не рассказала о себе и обо всем, что было с тобою. Анна. Как ты похорошела и еще более стала походить на придворную леди, несмотря на твое дорожное платье. Это те самые часы, что тебе подарил король?

У Анны было много, что рассказать наедине своей приятельнице, с которой она не видалась целый год, а также и другим – о тех разнообразных приключений, которые она испытала за это время. Хозяева были чрезвычайно любезны с своими гостями, и все провели очень приятный вечер.

М-р Феллоус сообщил о своем намерении поехать в Вальвин, чтобы самому известить о приезде мисс Дарпент, которая согласилась погостить в Порчестере, пока за ней не пришлют из дому.

Только на следующее утро Анне представился случай остаться наедине со своим дядей. Спустившись вниз, она увидела, что он уже ожидал ее; он протянул к ней руки и повел ее за собою в обнесенный стеною сад, который лежал позади дома.

– Милое дитя мое! – сказал он. – Как я рад, что моим старым глазам привелось увидеть тебя. Да благословит тебя Бог, поддерживавший тебя среди стольких испытаний в вере Ему и в преданности королю.

– О, сэр! Как я раскаивалась в своем безумии и суете, что не послушала ваших советов.

– Без сомнения, моя девочка; дух кротости и раскаяния не покинул тебя. Я опасаюсь, что тебе предстоят здесь еще дальнейшие испытания, потому что, может быть, нам придется покинуть Порчестер.

– А Винчестер?

– И Винчестер также.

– Значит, новый король возобновляет прежние гонения, о которых вы рассказывали? Ведь его призвали, чтобы он спас церковь.

– Он признает английскую церковь в той же мере, в какой она признает его. Все приходские священники должны принести присягу в верности ему к первому августа, уже близкому теперь, или в противном случае будут лишены своих приходов. Многие из моих братьев и даже наш епископ и соборный динь считают это только подчинением стоящей у кормила правления светской власти и что это может быть сделано без нарушения закона. Но ни сам архиепископ, ни мои старинные друзья, д-р Кен и Фрэмптон, ни мой сотоварищ Стенбюри из Ботли, ни я – мы все невидим, как можно по совести сочетать эту новую клятву в верности со старой присягой королю. Некоторые смотрят на это так, что вследствие его побега мы уже освободились от долга присяги. Но ведь он борется в Ирландии за свой престол. Ты видела его Анна, что ты скажешь: считал ли он себя государем, отрекшимся от своего престола?

– Нет, сэр, конечно; я только и слышала, что он должен вернуть свое.

– Как же я могу, не изменяя своему долгу верности, принять новую присягу Вильяму и Мери как моим законным государям, пока жив король Яков? Правда, что он не был другом нашей церкви и нарушил все законные права англичан, но я не могу сказать, что это освобождает меня от моего долга по отношению к нему. Итак, Анна, нам придется вернуться к той бедности, в которой мы воспитались вместе с твоим добрым отцом.

Конечно, это известие сильно опечалило Анну, но, с другой стороны, ей было приятно, что дядя разговаривал с ней, как с взрослой женщиной, как бывало он разговаривал с ее матерью.

– Первое августа! – проговорила она, как будто это был приговор.

– Да, ходят слухи, что срок будет продлен, но я не вижу в этом большой разницы. Христианину одинаково нельзя нарушать своей клятвы будь то раньше или позже. Состояние бедности получило благословение Господа нашего, но у меня только одно желание, чтобы ты, дитя мое, была устроена.

– Но теперь уже я могу работать для вас, – сказала Анна.

Он только улыбнулся, и тут м-р Феллоус присоединился к ним; он был благочестивым человеком, но смотрел на вопрос с другой стороны и был убежден, что король, тиран и папист, лишился всех своих прав и что не могло быть никаких затруднений отказаться от того что он сам бросил.

Это был, в сущности, бесконечный спор.

М-р Феллоус тотчас же отправился в сопровождении своего слуги в Вальвин, а Наоми с Вулфордами поехала в Порчестер. Несмотря на правила старинных кавалеров, уцелевшие в ее семье, к ней отчасти перешел непокорный дух ее отца, и она не могла понять чувства преданности королю, нарушившему самые священные права его народа и. к тому же, поступившему так бессовестно с членами коллегии Магдалины. Высказанные ею соболезнования по поводу судьбы, ожидавшей Анну, благодаря капризу ее дяди, совсем рассердили ее приятельницу, и та с горячностью защищала и своего дядю, и его сторону.

Дорогой ей старинный сад пасторского дома под серыми стенами замка, крыльцо, увитое розами и жимолостью, похожий на озеро залив между домом и Портсдоун-Гилем, массивные башни старого замка, корабельные мачты в гавани, холмы острова, исчезавшие в синеве летнего дня, – все это с новою силою привлекало сердце Анны, тем более, что уже недолго приходилось оставаться в этом чудном месте, которое предстояло покинуть во имя совести. Не без трепета вспоминала она при этом и о склепе, и в голове ее носились неясные планы, как узнать… одна мысль об этом бросала ее в холод. Но все эти планы были разрушены, потому что со времени войны с Францией главная башня была починена и в ней был помещен отряд солдат; вход в склеп был заделан, и у ворот замка стоял часовой; задняя калитка по направлению к пасторскому дому была также заделана, и хотя прихожане на пути в церковь проходили еще через большой двор, но уже нечего было и думать о прежних одиноких прогулках в этом месте, да они были и не безопасны для молодой девушки, знающей каковы были солдаты того времени.

Взглянув из окна на маленькую бухту, она с трепетом вспомнила, как Перегрин когда-то пустил по ней в лодке Чарльза и Седли.