Текст книги "Оборотень (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Йонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

И даже молодой м-р Арчфильд, усаживая свою старинную подругу в карету, должен был сознаться ей, что он совсем потерял голову. Его мать, конечно, желала ей добра, но она не принимала в расчет ее воспитания, и его жена – что он мог сделать для нее. Она только мучила себя и всех окружающих.

Даже если бы и согласился на это его отец, она совершенно не годилась бы в хозяйки своего собственного дома; и бедному Чарльзу только оставалось проклинать ее опекунов, не имевших понятия о том, как следует воспитывать молодую женщину. Это хуже, чем плохо обученная собака.

М-рис Вудфорд, выслушав все это, была сильно огорчена, и не только за своих знакомых.

– Но, мое дорогое дитя, – сказала она, – ты не должна допускать таких откровенностей с его стороны. Они очень опасны, когда касаются женатых людей.

– Все это произошло в несколько мгновений, мама, и я не могла его остановить. Он так несчастен, – и в голосе Анны слышались слезы.

– Тем более нет причин не слушать о том, в чем он сам скоро будет раскаиваться. Если бы он не был так молод, то было бы уже совсем непростительно и неразумно с его стороны рассказывать о неприятностях и беспокойствах, с которыми часто бывают соединены первые года брачной жизни. Мне очень жаль бедного юношу, который не мыслит ничего дурного, поверяя все это подруге своих детских игр; но он не имеет права говорить так о своей жене, особенно молодой девушке, слишком неопытной, чтобы помочь ему советом. Если он повторит это в другой раз, обещай мне, что ты заставишь его замолчать, хотя бы пришлось прямо сказать ему об этом.

– Я обещаю! – сказала Анна, едва сдерживая слезы и подняв голову с подушки. – Я ни за что не поеду больше в Фиргам, пока там этот лейтенант Седли Арчфильд. Если это военные манеры, то я не могу выносить их. Он особенно низок и отвратителен, когда нападает на мастера Окшота.

– Я полагаю, многие делают то же самое, дитя мое, и он часто дает к этому повод, – добавила м-рис Вудфорд, – не особенно довольная такою горячею защитой.

– Он, во всяком случае, лучше Седли Арчфильда, – сказала девушка. – Он никогда не позволяет себе таких нахальных любезностей, как тот, когда он встретил меня одну в прихожей, и я должна была отбиваться от поцелуя; к счастью, в это время сошел с лестницы незамеченный им м-р Арчфильд-Чарли и закричал: «Я попрошу вас вести себя приличнее с леди в доме моего отца».

– Тут вопрос не столько касается происхождения, сколько женского достоинства и скромности. Я надеюсь, он скоро уедет.

– Я боюсь, что нет, мама; я слышала, что армия собирается в Портсмуте, под командою герцога Бервика.

– Ну так, пожалуй и к лучшему, что тебе придется сидеть дома со мной. Ну, спокойной ночи. Спи спокойно и не думай больше об этих невзгодах.

Тем не менее, дочь и мать долго не могли заснуть в эту ночь. Дочь испытывала волнение вследствие возбужденного чувства женского тщеславия, хотя и грубо польщенного. Она была скромной, благоразумной девушкой, с хорошими правилами и большой сдержанностью, но она не могла оставаться совершенно равнодушной, когда прохожие на улицах Портсмута поворачивали головы и засматривались на нее, хотя все это имело свою неприятную сторону, но все же льстило ее женскому тщеславию.

Кроме того, она страдала за Арчфильдов. Старшие могли теперь обвинять себя; но чем же был виноват бедный Чарльз, которого они так необдуманно связали на всю жизнь с созданием, не умевшим ценить его; еще тяжелее было слушать выговоры за его доверие, когда тут ничего не предполагалось дурного – и она даже покраснела от мысли при этом.

Может быть, м-рис Вудфорд угадала эти мысли, потому что она не спала всю ночь, раздумывая о тех опасностях, которые угрожали ее дочери, и на утро не могла сойти вниз. Ей сообщили, что днем приезжал мастер Перегрин Окшот узнать о ее здоровье, и она не удивилась, когда вскоре после того к ней пришел ее брат. В то время между сословиями дворянства и духовенства лежала еще достаточно глубокая пропасть, чтобы затеваемый брак мог казаться мезальянсом, и д-р Вудфорд отчасти с недовольным видом сообщил ей о настоятельных просьбах Перегрина руки ее дочери.

– Бедный мальчик! – сказала м-рис Вудфорд, – это большое несчастье. Ты, конечно, воспретил ему говорить об этом.

– Я сказал ему, что мне трудно представить себе, как он мог обратиться к нам с таким предложением, не заручившись согласием его отца. Он, по-видимому, надеялся, что, получив благоприятный ответ, он потом вынудил бы его дать согласие, не замечая, как все это вышло бы неблаговидно, и как должно было раздражить майора.

– Тем более, что майор желает передать ему Марту Броунинг, невесту покойного Оливера.

– Он не сказал мне этого.

М-рис Вудфорд передала ему все рассказанное ей Перегрином.

– Несчастный майор, – заметил при этом д-р Вудфорд, – все его обращение с сыном как будто направлено к тому, чтобы свести его с ума. Но даже если бы он и дал свое согласие, то вряд ли Перегрин был желанным мужем для нашей девочки.

– Конечно нет, как мне ни жаль его! Хотя, если бы она и отвечала на его любовь, – чего, к счастью, не существует, – то я, пожалуй не решилась бы воспрепятствовать этому браку, ввиду того, что она могла быть орудием Провидения, избранным для его спасения.

– Он уверял меня, что никогда не обращался к ней с этим предложением.

– И я надеюсь, никогда не обратится. Хотя и не похоже на то, чтобы она могла полюбить его, но она относится к нему дружелюбнее других. В натуре моего ребенка есть доля честолюбия, под влиянием которого она может стремиться к высшему положению в свете. Ввиду этой, а также и других причин, мы должны, мой добрый брат, постараться найти другой приют для моего ребенка, когда меня не станет. Не смотри на меня так; ты знаешь не хуже меня, что вряд ли я увижу весну, и я хочу воспользоваться этим случаем, чтобы поговорить с тобою о моей дорогой дочери. Конечно, ты был бы самым нежным отцом для нее, и я была бы рада оставить ее с тобой, чтобы она заботилась о тебе, по обстоятельства так сложились, что она не может остаться здесь без материнского надзора. Теперь, благодаря моей болезни, она должна проводить все свое время около меня; но что будет, когда меня не станет?

– Она вполне хорошая и скромная девушка.

– Хорошая и разумная, но велика ли ее опытность? С одной стороны, этот мастер Окшот, с его безумным характером, и я не знаю, на что он может решиться, доведенный до полного отчаяния своим отцом: а это уединенное место и море близко.

– Леди Арчфильд с удовольствием возьмет ее к себе.

М-рис Вудфорд тут передала ему рассказ Анны о нахальном поступке Седли, но д-р не придал этому большого значения, не предполагая, чтобы его полк был переведен на стоянку по соседству; тогда м-рис Вудфорд, с крайней неохотой, сообщила все неудобства ее положения в доме между глупенькой молодой женой и старинным товарищем ее детских игр.

– Еще что? – сказал д-р, всплеснув руками. – Я никогда не думал, чтобы скромная молодая девица могла доставить столько хлопот, но я полагаю, что причиною этому красивое личико. Уже три опасности! Что же ты предлагаешь?

– Я желала бы поместить ее в доме какой-нибудь доброй и благочестивой леди, которая заботилась бы о ней и потом выдала бы ее замуж.

Такова была, как ты знаешь, и моя девичья жизнь, и я была очень счастлива в семействе леди Синднич, пока я не познакомилась с твоим покойным братом, и тогда началось для меня еще большее счастье. В первый же день, как только буду в силах, я напишу своим старым друзьям, м-рис Эвелин и м-рис Пепс, а также м-рис Элеонор Уоль, которая, я слышала, вышла за сэра Теофиля Огльторпа, и ради нашей прежней дружбы возьмет к себе мою дочь. Она доброе, простодушное существо, ирландка по происхождению и, наверное, будет беречь ее.

В этом плане не было ничего унизительного. Большая часть дам высшего общества держали тогда при себе молодых девиц из духовного звания или из среды образованной буржуазии в качестве компаньонок, гувернанток, а то и камер – фрау, смотря как случалось. Их не путали с прислугой, они участвовали в разных домашних удовольствиях и потом выходили замуж в своей среде; конечно, их положение изменялось в зависимости от нрава хозяйки дома, начиная с доверенного ее друга и кончая домашней рабыней.

Д-р Вудфорд не имел причин возражать своей сестре, но ему было тяжело после восьми лет лишиться общества своей племянницы и перейти к прежней холостой жизни; хотя он сознался при этом, что ему было не по силам уберечь красивую молодую девушку от грозивших ей опасностей; и с глубоким вздохом в конце концов он должен был согласиться с мнением ее матери, которое всегда ценил очень высоко.

Письма были написаны и в свое время на них были получены весьма любезные ответы. М-рис Эвелин предлагала, чтобы молодая девица приехала к ней и оставалась у нее, пока откроется подходящее место; а леди Огльторп, добродушная ирландка, весьма преданная королеве, обещалась при первом случае поговорить с самим королем или с принцессой Анной о дочери храброго капитана Вудфорда. В течение года могла открыться вакансия в детской, в Вайтголе или в Кокните[17]17
  Дворец, где жила принцесса Анна, находившаяся в замужестве за принцем Датским, – будущая королева Англии.


[Закрыть], это уже превосходило желания м-рис Вудфорд. Она скорее поместила бы свою дочь в дом какой-нибудь семейной дамы; но она знала, что ее старая приятельница иногда любила обещать более, чем могла исполнить. Она не говорила подробно об этом своей дочери и сообщила ей только, что знакомые добрые дамы обещали позаботиться о ней и найти ей место. Анна была поражена, что мать уже хлопотала об устройстве ее судьбы, и не расспрашивала ее.

Охватившее ее вскоре затем сознание, что мать ее уже близка к могиле, совершенно убило ее; она старалась не думать об этом, не допускала мысли о такой утрате. Но в глубине ее души таилось чувство, что уж если такое горе неизбежно, то для нее тяжелее всего было бы остаться в Порчестере… а там, сколько могло быть блестящих шансов для крестной короля, для дочери чуть не дворянина.

Услышав как-то, что майор Окшот справлялся о ее здоровье у ворот их дома, м-рис Вудфорд просила его зайти.

Он вошел, ступая осторожно своими тяжелыми сапогами.

– Я огорчен видеть вас в таком положении, – сказал он в то время, как она протянула ему свою исхудалую руку. – Может быть, вы чувствуете потребность духовного утешения? Бывают минуты, когда наши нужды заставляют нас забывать о разнице в формах и обрядах.

– Мне дорога молитва добрых людей, – сказала м-рис Вудфорд, – но, говоря правду, я не это имела в виду, когда просила вас зайти ко мне.

Он был, видимо, разочарован, потому что только хотел было вынуть из кармана маленькую переплетенную в черное Библию, рубец на переплете которой ясно говорил, что она не раз сопутствовала ему в битвах; может быть, из желания угодить ему, а также и ради духовного единения, она попросила его прочесть из священного писания и помолиться вместе с ней.

При всей своей наружной нетерпимости, он был в душе искренне благочестивый человек, и потому в молитве его не было ничего такого, к чему бы она не могла присоединиться хотя и была членом епископальной церкви; но прежде чем он поднялся с колен, она сказала: – Еще одну молитву за вашего сына, сэр.

Он произнес несколько слов горячей молитвы о заблудшей овце; на глазах старика блеснула слеза, а она плакала; потом он сказал: – О, мистрис! сколько я молился за моего бедного мальчика!

– Я уверена в этом, сэр. Я знаю, что вы чувствуете глубокую любовь отца, и вот почему я, умирающая женщина, хотела поговорить с вами.

– И я с радостью выслушаю вас, потому что вы были всегда добры к нему и сделали для него больше добра, если это возможно для такого неисправимого, чем кто-нибудь другой.

– Кроме его дяди, – сказала м-рис Вудфорд. – Я боюсь, что слова будут напрасны, если я скажу, что, по моему мнению, единственная надежда сделать из него хорошего, полезного человека, утешение для вас, вместо источника одних горестей, это – послать его к сэру Перегрину.

– Это невозможно. Мой брат не выполнил условия, на котором я доверил ему мальчика; он ввел его в светское и развращенное общество, вследствие чего ему стали противны строгие и благочестивые обычаи его семьи, и кроме того повез его в папистские страны, где он заразился всяким нечестием.

М-рис Вудфорд вздохнула, и всякая надежда на успех покинула ее.

– Я понимаю ваш взгляд, сэр. Но, может быть, я не ошибусь, сказав, что трудно найти достаточно занятий для молодого человека, чтобы отвлечь его от всяких искушений в таком именье, где сам хозяин еще вполне бодр и деятелен.

– Защита от искушения должна исходить от самого себя, – отвечал майор, – но я согласен с вами, и когда ему минет двадцать один год, он, как я надеюсь, вступит в брак с своей кузиной, благочестивой и добродетельной молодой девушкой, и будет управлять ею имением, которое еще больше моего.

– Но если… этот брак противен ему, разве это поведет к их обоюдному счастью?

– Мальчик жаловался вам? Ничего, я не обвиняю вас. Вы всегда были его лучшим другом; но он должен знать, что это дело касается его и моей собственной чести. Правда, м-рис Марта не походит на придворных красавиц, которыми он, к своему несчастью, привык восхищаться, но тут я только помышляю об его истинной пользе. «Слава обманчива, и красота преходяща».

– Совершенно верно, сэр; но позвольте мне только сказать одно, – я ужасно боюсь, что молодые люди плохо выносят стеснение.

– То есть, что они не хотят склонить свою гордую голову под ярмо.

– О, сэр! но с другой стороны, – «отцы, не раздражайте детей своих». Простите меня, сэр; я говорю только из одной дружбы к вашему сыну и из опасения, чтобы излишняя, в его глазах, строгость не довела его до какой-нибудь крайности, могущей сильно огорчить вас.

– Извинений с вашей стороны совершенно не требуется. Я благодарю вас за участие в нем и за ваши откровенные слова. Я могу действовать только по своему разумению, насколько оно мне доступно.

– И мы вполне соглашаемся в нашей общей молитве за него, – сказала м-рис Вудфорд.

Тут они расстались, пожелав друг другу Божьего благословения. М-рис Вудфорд одинаково жалела и отца, и непокорного сына, для которого она сделала все, что могла.

Это было ее последним свиданием со знакомыми. Начались восточные мартовские ветры и неожиданно последовал ее конец, так что она даже не успела проститься с своими близкими. Когда ее положили на маленьком кладбище за стенами замка, никто не проявил такой ужасной печали, как Перегрин Окшот, оставшийся, здесь после того, как доктор увел домой свою племянницу и его видели лежащего в слезах на ее могиле.

Но Седли Арчфильд, полк которого все-таки был прислан в Портсмут, рассказывал про него, что на другой день после похорон он присутствовал на петушином бою, а после того участвовал (хотя и не пил сам) в офицерской попойке, в одной из таверн, потешая публику иностранными песнями, фокусами и разными штуками.

Глава XI
ЕДИНСТВЕННАЯ НАДЕЖДА

Последний удар обрушился на Анну Вудфорд так неожиданно, что несколько дней она ходила как во сне. В первый день к ней приехала леди Арчфильд и обошлась с ней совсем по-матерински, Люси также бывала у нее, насколько то позволяла «молодая», которая в это время чувствовала себя настолько подурневшей, чтобы оскорбляться на всякое внимание, оказываемое кому-нибудь другому. Она даже стала ревновать Люси к ней, из-за чего у нее произошла ссора с мужем; и ее свекровь, как ни тяжело это было для нее, должна была согласиться, что лучше, если Анна будет реже видеться с ними.

Анна чувствовала себя столь одинокой и забытой, что с нетерпением ожидала минуты, когда покинет это место. Она очень любила своего дядю, но он был настолько поглощен приходской работой, своими книгами и обширной перепиской о церковных делах, что совсем мало бывал в ее обществе. Немудрено, что лишенная матери, поглощавшей все ее внимание и любовь, отрезанная от Арчфильдов, она почувствовала в себе стремление в Лондон, к королевскому двору, казавшемуся ей настоящим, ее обществом. Она написала письма, как наказывала ей мать, и с нетерпением ожидала на них ответа, чувствуя, что предпочла бы что угодно своему настоящему одиночеству.

Ответы пришли в свое время. М-рис Эвелин обещала найти добрую, благочестивую леди, которая бы согласилась принять Анну в свое семейство; письмо леди Огльторп заключало более неопределенные обещания места в высших сферах, под влиянием которых сильно разыгрывалось воображение Анны в те долгие часы, которые в период строгого траура она должна была проводить, по принятому обычаю, в полном уединении.

Между тем, наступила весна знаменательного 1688 г. (бегство Якова II), когда такая опасность грозила Англиканской церкви, и доктор поэтому редко бывал дома; в это же время до него доносились весьма неутешительные слухи о Перегрине Окшоте. Ненависть, с которою смотрела на него окрестная молодежь, благодаря его иностранным манерам, еще не представляла большого зла, но доктор подозревал, что его злой язык способствовал этому не менее его светских манер.

По слухам, его отец был крайне недоволен им, потому что он открыто объявил, что ему противны строгие домашние порядки, и пропадал целыми днями, предаваясь, как предполагали, всяким излишествам и разврату. Так как его редко видели в обществе молодых сельских дворян, то казалось вероятным, что он нашел себе самого низкого сорта товарищей в Портсмуте. Кроме того, в своем необдуманном разговоре он постоянно оскорблял чувства отца, державшегося партии Вигов. Он говорил с увлечением о пышности Людовика XIV и открыто высказывал свои взгляды, что величие нации было лучше обеспечено таким королем, который не нуждался в советах народа или парламента, – «этого собрания бессмысленных болтунов», как он будто бы выразился о Палате Общин.

Он расточал похвалы красоте и грации королевы Марии-Беатриче и насмехался над этою «высохшею Орлеанскою палкою», как он называл человека, в котором видели все свои надежды протестанты; он не стеснялся даже заявлять, что папство, как религия, более подходит благовоспитанному джентльмену, чем вера Вигов, с ее томительной скукой и нытьем. Никто не мог сказать, насколько все это высказывалось серьезно или просто говорилось ради одного противоречия, особенно направленного против его отца, бывшего в постоянном раздражении на сына, с которым он не в силах был справиться.

В самом разгаре негодования, возбужденного между местными судьями по поводу незаконного изгнания их лорда-лейтенанта графа Гейнсборо и замены его молодым герцогом Бервиком, Перегрин стал расхваливать этого юношу, которого он видел несколько раз. Когда никто из местных дворян не поехал с визитом к нежеланному пришельцу, при его вступлении в должность Портсмутского губернатора, только один Перегрин был у него и обедал с ним. Трудно было описать гнев и стыд, испытываемые майором, из-за общения его сына с человеком, которого, по его происхождению и религии, он считал исчадием самого ада. Но Перегрин преспокойно отвечал ему, что он видел не много протестантов, которые бы могли сравниться с герцогом Бервиком.

Весна 1688 г. была беспокойным временем. Как громовой удар разразилось над священниками государственной церкви повеление о прочтении с церковных кафедр Королевской декларации об индульгенции. Англиканская церковь была спокойна только в течение двадцати восьми лет, теперь, при таком неконституционном захвате прерогативы, она отдалась на жертву католикам и, с другой стороны, – диссентерам; хотя последние и сознавали, что индульгенция была только замаскированным наступлением Рима, и потому она не возбуждала их сочувствия. Все равно, как говорил м-р Горнкастль, им предстояло быть следующими жертвами, и он так же твердо решился, как и д-р Вудфорд, не читать индульгенции в своей церкви; для последнего, конечно, закрывалась при этом всякая дорога к повышению.

Везде на расхват читались письма с известиями.

Стоявший во главе епархии епископ Мю не принимал участия в петиции, поданной королю другими; но арест престарелого Кена, оставившего такую хорошую память между жителями Гампшира, когда он еще был каноником Винчестера, еще свежие воспоминания о так называемых кровавых ассизах Джеффриса, о казни Алисы Лапль – все это сильно возбуждало умы.

В это время пришло известие, что у короля родился сын, тотчас же окрещенный по католическому обряду, чем Яков II предполагал окончательно закрепить оковы, наложенные на страну Римом, отстраняя в то же время от права на престол свою старшую сестру. Верные церкви люди, подобные Арчфильдам, все еще не теряли надежды, припоминая, сколько уже умерло младенцев в королевском семействе; но в Оквуде майор и его капеллан покачивали головами и толковали о грехах, к великому негодованию Перегрина, утверждавшего, что королева – ангел и что Виги только подозревают других в своих же собственных хитростях.

Майор был вне себя, и дело дошло почти до открытой вражды между ним и его сыном; однако Перегрин все еще продолжал жить дома, и ходили упорные слухи, что с наступлением его совершеннолетия и с окончанием срока траура по его брату, он будет обвенчан с м-рис Мартой Броунинг и станет жить особым домом в Эмсворте.

При таких обстоятельствах д-р Вудфорд с немалым удовольствием сказал своей племяннице:

– Дитя мое, получено прекрасное для тебя предложение. Леди Гассель, которую ты знаешь, возвратилась в Страттон; она слышала о тебе у леди Майлдмей. Ее старшая дочь только что вышла замуж и ей нужна компаньонка для второй; ей рассказывали, что ты говоришь по-французски и итальянски и вообще, что ты хорошо образована. Тебе, кажется, не особенно нравится это предложение?

– Но, сэр, если я поступлю в такое семейство, это не повредит вашим шансам на повышение при дворе?

– Не думай об этом, дитя мое.

– Кроме того, так как уже было письмо от леди Огльторп, пожалуй, будет не совсем удобно взять другое место до получения ее вторичного извещения.

– Ты думаешь так, Анна. Но дом леди Россель будет для тебя безопаснее придворной жизни.

Анна знала это, но ее подавляло воспоминание об осиротелом доме. Там будет, пожалуй, так же скучно, как в Оквуде, тогда как при дворе ее, может быть, ожидает повышение.

Но она только сказала:

– Моя мать желала, чтобы я обратилась к леди Огльторп.

– Это правда, дитя мое. Но мне думается, что если бы при ней пришло приглашение от леди Россель, то она с радостью бы приняла его.

То же самое говорил тайный голос и в душе самой девушки, но она не послушалась его.

– Может быть, сэр, – сказала она, – если бы уже не было другого предложения. Это семья Вигов, кажется?

– Такая семья лучше, чем паписты, – отвечал доктор. – Мне говорят, что леди Россель совсем святая. Следует ли сказать правду?

Анна вспомнила при этом об Оквуде, и идея святой не показалась ей привлекательной.

– Как скоро нужно послать ответ? – спросила она.

– Кажется, она желает, чтобы ты встретила ее в Винчестере на следующей неделе, и если ты понравишься ей, то можешь ехать вместе с нею в Страттон.

Доктор надеялся, что леди Огльторп не будет иметь успеха в своем ходатайстве; но еще до истечения недели от нее было получено формальное извещение о назначении Анны Якобины Вудфорд одной из нянек к его высочеству принцу Вельскому, так как его величество изволил вспомнить о заслугах ее отца и что он крестил ее.

«Если вашим родным покажется, что это назначение ниже вас, – писала леди Огльторп, – то вы еще можете отклонить его».

– О, нет, я ни за что не отклоню его! – воскликнула Анна. – Я ведь не могу это сделать, сэр?

– Леди Огльторп говорит, что можешь, – отвечал доктор; – и что до меня, племянница, то я предпочитаю должность гувернантки няньке.

– Но ведь это к принцу! – сказала Анна. – Это начало чего-нибудь лучшего.

– Но в чем может заключаться это лучшее? – вот вопрос, – сказал ее дядя. – Я не буду стеснять тебя, дитя мое, потому что ходатайство этой придворной дамы было сделано по желанию твоей матери, которая хорошо ее знала; но что до меня, то я чувствовал бы себя спокойнее, если бы ты находилась в другом месте, где менее искушений.

– Двор теперь совершенно не похож на то, каким он был при покойном короле, – защищалась Анна.

– В некоторых отношениях это так; но, с другой стороны, главная опасность его в самой религии, которая бы должна очистить его.

– О, не бойтесь, дядюшка, ничто не заставит меня сделаться паписткой.

– Не будь слишком уверена, Анна. Те, которые сами идут на искушение, иногда оказываются без поддержки.

– Право, сэр, я не думаю, чтобы моя мать могла наметить для меня такую дорогу, которая привела бы меня к искушению.

– Конечно, Анна, как я уже говорил, я не могу препятствовать твоему выбору; мать твоя просила о покровительстве леди Огльторп, но в то же время я убежден, что если бы ей предоставлен был выбор, она остановилась бы на пути, менее опасном и более скромном.

– Но милый дядюшка, – продолжала все еще защищать свой выбор девушка, – подумайте, как могут пострадать ваши собственные шансы на повышение, когда узнают, что вы предпочли поместить меня у вдовы лорда Росселя[18]18
  Невинно казненный при Карле II патриот из партии Вигов.


[Закрыть], а не у королевы.

– Это нисколько не должно повлиять на твой выбор. Я не верю, чтобы кто-либо из истинных друзей нашей протестантской церкви встретил покровительство со стороны его величества; пока сам архиепископ и мой праведный друг, епископ Батский, подвергаются гонениям, мне стыдно было бы подумать о личном возвышении. Брось думать об этом, дитя мое.

– Но это только из любви к вам, дорогой дядя.

– Я знаю это, дитя. Я не сержусь на тебя; только ты сперва подумай и помолись – почта уходит еще только завтра.

Она много думала, но только совсем не то, что предполагал ее дядя. Пред глазами ее проносились воспоминания добродушных принцесс, высоких зал, освещенных восковыми свечами, блестящих костюмов – тех времен, когда она еще был в Чельзи[19]19
  Квартал Лондона.


[Закрыть], а не в тихом Винчестере.

Она искренне любила своего дядю, и что бы он ни говорил, ей от души хотелось содействовать его повышению, и его самоотречение только усиливало ее желание похлопотать за него; несмотря на скромный характер ее будущей должности при дворе, она надеялась обратить на себя внимание принцессы Анны и с самоуверенностью молодости, уже мечтала, что ей удастся подняться выше и добыть всякие милости и почести своим друзьям. Ее дядю сделают епископом Чарльза – пэром (подумать только что его жена будет обязана пасторской племяннице), Люси она найдет отличного мужа, и даже бедный Перегрин получит такое назначение, которому бы не воспротивился его отец. Она была обязана воспользоваться представлявшимся случаем; кроме того, разве преданность ее крестному отцу – королю допускала возможность отказа с ее стороны; и ее мать, когда она писала леди Огльторп, наверное, имела в виду нечто подобное. При этом все-таки она не была совершенно отрезана от своего дяди, состоявшего королевским капелланом. Это последнее соображение еще несколько утешало доброго доктора, когда он увидел, что ее выбор был окончательно сделан; и он позаботился насчет ее путешествия в столицу, вместе с леди Ворзли из Гаткомба, с которою она должна была встретиться 1 июля в Соутгамптоне.

В ожидании отъезда, доктор приложил с своей стороны все усилия, чтобы подготовить свою племянницу для борьбы против соблазнов католицизма, которые наверняка ожидали ее. Леди Огльторп и другие знакомые дамы уверяли его, что леди Повис и леди Стрикланд строго следили за тем, чтобы оградить от всякого зла находящуюся в их ведении детскую маленького принца; но он главным образом боялся вредных католических влияний, и Анна, с своей стороны готовая на борьбу, охотно слушала его наставления. Ей предстояло теперь позаботиться об удобствах дяди в ее отсутствие и закупить разные необходимые мелочи по хозяйству, которые откладывались раньше, а также разные необходимые вещи для ее путешествия; хотя главные заботы об ее туалете предоставлялись ее покровительнице. Поэтому дядя отправился с нею для покупок в Портсмут, и сам сопровождал ее по разным лавкам, так как улицы торгового города не были безопасны для молодой девушки без провожатого; он вооружился при этом книгою; которою развлекался в то время, как она выбирала в лавках разные хозяйственные принадлежности, а также перчатки и платки для себя.

Они обедали за общим столом в гостинице, и тут доктор Вудфорд встретился со своими большими приятелями – м-ром Станбюри из Ботли и м-ром Ворзли из Гаткомба, что на острове Уайт, которые, подобно ему были против чтения королевской декларации об индульгенции как несогласной с конституцией, и также сильно беспокоились о судьбе дорогого для них епископа Батского. Неизбежно они вступили в пространный диспут поэтому вопросу, и по окончании обеда согласились пойти вместе в дом одного общего знакомого, знатока канонического права, чтобы разрешить некоторые спорные пункты, оставив Анну в отдельной комнате гостиницы, куда привела ее хозяйка.

Анна знала, что такое собрание затянется долго, и как бы предвидя его, заранее запаслась вязанием, с которым и села в глубину выходящего на улицу окна. Отсюда ей представлялась самая разнообразная картина, рыночные торговки, возвращающиеся с пустыми корзинками домой, гурты свиней, прогоняемых для снабжения судов в гавань, бочки с сухарями, солониной, пивом, которые катили туда же, матросы в широких коротких шароварах, солдаты в остроконечных шапках, с портупеями и офицеры разных служб, двигавшиеся по разным направлениям. Она сидела погруженная в мечты, совершенно спокойная в своем одиночестве, когда заметила худую фигуру человека в черном костюме, который, уловив ее взгляд, снял свою шляпу с пером и низко поклонился ей. Она ответила на поклон и думала, что он прошел далее, но была крайне поражена, вдруг увидев его возле себя.

– Вот случай, – воскликнул он, – которого я уже давно искал, м-рис Анна, и я благословляю судьбу за него.

– Я рада видеть вас перед отъездом, – сказала Анна, протягивая дружески руку своему старому товарищу детства, которого она всегда жалела, но между тем не могла встретить без какого-то неприятного чувства.

– Так это правда? – воскликнул он.

– Да, я еду вместе с леди Ворзли из Соутгамптона на следующей неделе.

– О! Но разве это должно быть так? – продолжал он, и Анна, почувствовав над собой его прежнее влияние, гордо подняла голову и сказала:

– Моя дорогая мать желала, чтобы я была с ее друзьями, но в то же время мне нельзя отказаться от назначения короля, хотя мне очень жаль уезжать отсюда.

– Вас, без сомнения, ослепили все эти блестящие побрякушки придворной жизни.