Текст книги "Оборотень (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Йонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Шарлотта Йонг
Оборотень

Глава I
ПОКАЗАНИЕ БАБУШКИ МАДЖ

– Какой безобразный, невзрачный мальчишка, точно гоблин.

– Как есть! Разве ты не знаешь, что он оборотень?

Так разговаривали между собою две маленькие девочки, идя домой из школы, которую содержали в соборном городе Винчестере две благородные француженки, бежавшие сюда от религиозного гонения, предшествовавшего свершению Нантского Эдикта, и которые разнообразили детский учебный курс сказками.

Первую из говоривших девочек звали Анна Якобина Вудфорд; она недавно переехала сюда на житье с матерью, вдовою храброго моряка, к дяде, исполнявшему тогда обязанность соборного пребендария. Другую звали Люси Арчфильд; отец ее был местный дворянин, поместье которого находилось в нескольких милях от Порчестера, в приходе д-ра Вудфорда, на южном прибрежье Гампшира.

В семнадцатом столетии, когда дороги зачастую представляли из себя непроездные канавы и помещичьи усадьбы были совершенно недостижимы, зимой более состоятельные из местного дворянства переезжали на это время с семействами в свой соборный город, где некоторые владели домами; другие же нанимали помещение в домах соборных пребендариев или брали комнаты у кого-либо из богатых местных торговцев. Для старших это был период общественной жизни; для молодежи – время ученья.

Две девочки-погодки, которым было около восьми лет, быстро подружились и шли теперь рука об руку, в соборный дом в сопровождении няньки м-рис[1]1
  В то время английское обращение мистрис применялось к девицам и даже девочкам высших сословий; употребительное теперь мисс было еще мало в ходу, и так обыкновенно называли девушек из среды буржуазии или занимавших подчиненное положение.


[Закрыть] Люси. На этой маленькой девице был надет черный шелковый капор и такая же накидка с капюшоном на розовой подкладке, отороченные бурым мехом; Анна Вудфорд, еще носившая траур по отцу, была закутана в черный плащ, без всяких украшений, за исключением белой полоски вокруг её шапочки, из-под которой выбивались белокурые локоны, представлявшие контраст с её карими глазами, она была выше ростом, держалась прямее, и вообще была красивее своей подруги, у которой был более провинциальный вид, хотя семья ее и занимала высшее положение в обществе.

Они только что оставили за собою соборное кладбище и пошли в узкий сводчатый проход между юго-западным углом собора и массивною каменною стеною, ограждавшею сад дома, где жила семья Арчфильдов, – когда обе девочки обо что-то споткнулись и упали, в то время как позади их раздался чей-то злобный смех. Люси отделалась лишь легким ушибом, между тем как подруга ее ударилась подбородком о землю, так что прикусила язык и сильно расшибла коленки. Нянька вовремя заметила причину их падения и сама избежала его. От стены до стены, у самой земли, в проходе арки была протянута веревка, и они вновь услышали насмешливый крик торжества при этом открытии. Поднявшись на ноги, Люси увидела на одном из соседних памятников злобно ухмыляющееся лицо мальчика.

– Это он! Это он! Злой чертенок! Он никогда не угомонится! Вот подожди, – воскликнула она, сжимая свои маленькие кулаки, когда опять вдали раздался обидный взрыв смеха, – если тебя не высекут за это. Не плачь, милая Аня, дин[2]2
  Dean – главный священник собора.


[Закрыть] и соборные расправятся с ним и зададут ему хорошую трепку. Не ушиблась ты?… О, няня! У нее весь рот в крови.

– Неуж-то она вышибла себе зуб, – говорила нянька, утешая плачущего ребенка. – Пойдешь к нам, моя овечка, я вымою тебе личико и все заживет.

Вся в слезах, с окровавленным лицом и чувствуя сильную боль, Анна пошла за доброю няней; тем более, что она знала, что ее мать, вместе с другими членами высшего городского общества, была в гостях у сэра Томаса Чарнока.

Они обедали по-модному, в два часа, и остались ужинать; в промежутке старики играли в омбр[3]3
  Ombre-так называлась одна из карточных игр того времени, вывезенная из Франции.


[Закрыть], а молодежь танцевала. Обычно члены духовенства не принимались тогда в обществе поместного дворянства; но д-р Вудфорд был из хорошей семьи, королевский капеллан и, кроме того, его покойный брат, один из любимых морских офицеров герцога Йоркского (впоследствии Якова II), был тяжело ранен, сражаясь рядом с ним под Соутволдом. К тому же, Анна Якобина была крестною дочерью герцога и его первой жены, а ее мать – любимой камер-фрау покойной герцогини. М-рис Вудфорд поэтому была везде желанною гостьей, и хотя после смерти своего мужа она не появлялась в обществе, но теперь должна была уступить настоятельным просьбам леди Чарнок, чтобы она посетила ее и, между прочим, научила, как приготовлять эту новую китайскую траву – любимый напиток королевы, пакет которой, как большую редкость, привез недавно из столицы сэр Роберт и которая должна была фигурировать в числе других угощений вечера, к немалому удивлению местных дам.

Уже ранее было условлено, что две маленькие девочки проведут этот вечер вместе; в то время как они входили в сад, перед домом послышались насмешливые слова: «Гагло! Лондонская Нан хныкает. Что это, уж не встретилась ли эта модная барышня с пауком или коровой», – и дюжий, грубого вида мальчик лет двенадцати, в длинной рясе коллегиального школьника, растопырил руки и запрыгал перед ними, загораживая им дорогу.

– Перестань, Седли, – сказал другой мальчик тех же лет, но более приятной наружности, отталкивая его в сторону. – Она ушиблась? Что такое?

– Этот злой чертенок. Перегрин Окшот, – воскликнула с негодованием Люси, – протянул веревку под аркой. Я слышала, как он смеялся, точно домовой, сидя и кривляясь на могильном камне.

Школьник при этом грубо засмеялся, так что Люси закричала:

– Кузен Седли, ты не лучше его!

Но другой мальчик обратился к девочке со словами:

– Не плачь, Анна, моя красоточка. Я задам ему! Хоть я и моложе, но больше его, и проучу эту дрянь, чтоб он не смел обижать мою маленькую невесту.

– Ну и я с тобой! – закричал Седли, всегда готовый на драку.

И они побежали, в то время как нянька вела за руку Анну по широким отлогим ступеням темной дубовой лестницы; Люси же остановилась и провожала со смехом убегавших мальчиков, радуясь предстоящему мщению, особенно когда она увидела, что ее брат захватил с собою отцовскую плеть.

– Только чертенок решится проделывать такие шутки в пределах собора! – сказала она.

– Да еще каналья виг[4]4
  Вигами называли кромвелианцев, пуритан и диссентеров не признававших государственной англиканской церкви.


[Закрыть], что еще хуже, – добавил Чарльз, – но я задам ему!

– Берегись, Чарли, рассердить его, как вдруг он в самом деле из этих… этих творений, – и Люси продолжала вполголоса, – еще они что-нибудь сделают с тобой.

Чарльз громко захохотал.

– Об этом не беспокойся, – сказал он, выскакивая в дверь. – Буль он и в правду чертенок, я все-таки покажу ему, что значит обижать мою сестру или мою маленькую невесту.

Люси пошла теперь в детскую, где нянька утешала Анну, мыла ее окровавленную губу и прикладывала к ней кусочек пуху из касторовой шляпы, а также сушеные цветки лилий, смоченные водкой, к ссадинам на коленках.

– Чарли пошел отколотить его! – объявила она, считая это лучшим лекарством.

– О, но, может быть, тот не хотел этого сделать, – начала было Анна.

– Не хотел? Кто сомневается в нем … злобное отродье! Как ты думаешь, няня, если его родня рассердится на Чарли, могут они повредить ему?

– Не могу сказать, мисс. Хорошо только, что мы не дома, а то у лошадей могли быть за ночь спутаны гривы. Не думаю, чтобы они могли много навредить здесь, в освященном месте.

– Но разве он в самом деле оборотень? Я думала, что не существует.

– Ш-ш, ш-ш, мисс Ан! – воскликнула старуха. – Нехорошо называть, им.

– Но ведь мы на святой земле, няня, – сказала Люси, тревожно посматривая через плечо и прижимаясь к старой служанке.

– Отчего так думают про него? – спросила Анна. – Не потому ли, что он такой безобразный, злой и грубый? Непохожий на лондонских мальчиков.

– Няня, пожалуйста, расскажи ей эту историю, – упрашивала Люси, уже несколько раз прежде слушавшая ее с широко раскрытыми от страха глазами.

– Отчего нет; да и кто, кроме меня, может рассказать вам ее; ведь я слышала это от самой бабушки, Мадж Булпет, которая видела это своими собственными глазами.

– Бабушка Мадж! Та самая, что приходила, когда родилась и потом умерла маленькая Китти, – сказала Люси, в то время как Ан положила свою головку на колени няни и приготовилась слушать рассказ.

– Ну, мои милочки, видите ли, бедная м-рис Окшот никогда не могла поправиться с самого дня большого лондонского пожара[5]5
  В 1665 году, при Карле II, когда выгорела значительная часть Лондона.


[Закрыть], когда она гостила там у своих родственников, чтобы быть поближе к майору Окшоту, попавшему тогда в беду из-за своих раскольничьих дел. Бедная леди перепугалась до смерти и ее едва успели вытащить живую из Грес-Чорч-Стрит, которая была вся в огне. Она была в страхе, что муж ее сгорел в Ньюгетской тюрьме. Уж не знаю, из-за простуды ли, пока они жили несколько времени в палатке на Хайчет-Гиле, но только с тех пор она не чувствовала себя здоровою ни на один день.

– А сам джентльмен… ее муж? – спросила Анна.

– Они сами выломали двери тюрьмы, бедняги, – им больше ничего не оставалось; да и срок заключения майора уже подходил к концу. Он бросился помогать погорельцам и спасать народ на улицах; а его брат, сэр Перегрин, который был в милости у короля и послом в чужих странах, воспользовался случаем, чтобы замолвить слово за бедную леди и сказал королю, что для нее будет смертельным ударом, если майора опять засадят в тюрьму; и король – благослови Господь его доброе сердце – тут же приказал выпустить его.

Итак, мистрис поехала вместе с мужем в «Чес»; но с тех пор она не может поправиться.

– Нo феи, феи! как же они подменили малютку? – воскликнула Анна.

– Ш-ш, ш-ш, голубка! Не называй их. Я дойду до этого в свое время Я говорила вам, как бедная леди томилась и чахла с того времени и была на пороге смерти. Моя сватья Мадж рассказывала мне, что в следующее лето, когда родился этот несчастный ребенок, они должны были тотчас же вынести его из комнаты; потому что при каждом его крике она в ужасе просыпалась и кричала, что слышит плач ребенка, оставленного в горевшем доме. Молл Оуенс, жена пастуха, здоровая молодуха, должна была кормить его, и его принесли к ней в детскую, где уже было другое, старшее дитя, двух лет, мастер[6]6
  Master – так в Англии прислуга называет хозяйских сыновей.


[Закрыть] Оливер, как вы знаете, м-рис Люси, – трудно было найти такого здоровенного ребенка.

– Да, я знаю его, – отвечала Люси, – и если его брат оборотень, то он медвежонок! Виг – медведь, называет его Чарли.

– Ну и что же делает этот ребенок; он тотчас бежит своими маленькими ножками из детской и пробует сползти с лестницы. Что бы ни говорили, я уверена, те всполошили его. Конечно, они не имели власти над христианским ребенком; но им нужно было это для того, чтобы сделать свое над другим, новорожденным. Конечно, они подставили старшему ножку, так что он покатился вниз по лестнице и поднял такой вой, что сбежался весь дом, а с его бедной матерью сделался припадок. Все женщины побежали вниз, и Молли с ними, – она была еще тогда молодая и ветреная девчонка; когда они вернулись в детскую, угомонив мастера Оливера, ребенок уже был подменен.

– Значит, они не видели…

– Ш-ш, ш-ш, мисс! их никогда никто не видит, а то они ничего не могли бы сделать. Они не могут, если кто-нибудь смотрит. Но прежнего ребенка (и дитя лучше его вряд ли кому приходилось брать на руки) – уже не было! Ротик его был скривлен на сторону, веки опущены и он не переставал пищать и надрываться по целым дням и ночам; чем его ни кормили, все ему было не впрок, и он только чах с каждым днем, так что его ножонки стали походить на вязальные спицы.

Сама леди была при смерти, так что в первые дни мало обращали внимания на ребенка; но когда Мадж улучила время посмотреть на него, она сразу увидела, в чем дело, – ясно как день, и сказала отцу. Но мужчины – неверующий народ, мои милые, и всегда думают, что они все понимают лучше других; майор Окшот и слышать не хотел об этом, а только стоял на своем, чтобы мальчик был окрещен, даже бы с ним приключилась смерть от этого. Ну, Мадж знала, что иногда они улетают от прикосновения святой воды; но ничего не вышло; хотя маленькое создание барахталось и вопило, так что мороз шел по коже, особенно когда к нему прикасалась вода, но и после крещения оно осталось тем же жалким, крошечным уродцем. Наконец, госпожа поправилась и все мучилась над ребенком, ему было уже три месяца, а величиною он был с новорожденного младенца… тут Мадж открыла ей все и как ей вернуть назад свое дитя.

– Как же это, няня.

– Есть разные средства, мои милые. Мадж всегда советовала: разбить двадцать пять яиц, в то время, как на сильном огне кипит котел с водой, а между угольями засунута докрасна раскаленная кочерга, и побросать все скорлупы от яиц, по очереди, в кипяток, перед глазами ребенка в колыбели. Тотчас же он подымется и спросит, что вы делаете. Тут вы берете в руку раскаленную докрасна кочергу и говорите: «Варю яичную скорлупу». На это он скажет: «Мне четыреста лет от роду, и я никогда не слыхивал, чтобы варили яичную скорлупу». Тут вы вскакиваете с раскаленной кочергой и суете ее прямо в поганое горло; слышится шипенье и барахтанье, его выхватывают из колыбели, и вместо него вы видите в ней свое настоящее, розовое, пухленькое дитя.

– И сделали они так?

– Нет, мои милые. У госпожи было слишком нежное сердце, и она никак не могла решиться на это, хотя ей и обещали не трогать его, пока он не заговорит. Через два года у нее родился мастер Роберт, славный здоровый, крепкий ребенок, между тем как другой не в состоянии был ступить шагу и все сидел и пищал на полу; ноги у него были худые, как палки, руки – как птичьи когти, а все лицо сморщенное, как у столетнего старика или у той мартышки, что Мартин-боцман привез из-за моря.

Потом уже госпожа увидела, что Мадж и другие знающие люди были правы, и согласилась на это и другие средства; но к тому времени он уже был слишком велик для яичной скорлупы и стал болтать и засыпать всех вопросами до умопомраченья. Наконец, Мадж с ее товаркой, Деборой Клинт завели его как-то под изгородь, раздели и только что собирались отстегать его крапивой, чтобы он принял другой образ, как этот безобразный чертенок поднял такой визг, как дюжина поросят. На беду случился недалеко хозяин, хотя они и выследили прежде, как он пошел на одно из своих молитвенных собраний; но судьи были предупреждены заранее[7]7
  Молитвенные собрания пуритан (соnnventiclе) диссентеров в то время преследовались законом.


[Закрыть], так что он должен был вернуться домой. И что же, это творенье, до сих пор не умевшее ходить, бежит во всю прыть к нему, хватает его за ногу и орет: «Отец, не давай им меня», и еще Бог знает что. Тут уж они ничего не могли поделать с его отцом, хотя доказательства были все налицо, что это было за существо. Мадж пробовала отвести ему глаза, сказав, что только хотели вытереть ребенка травами, отчего выпрямляются члены, но когда он увидел с нею Деб, то нахмурился как ночь и сказал: «Ведьма не должна жить» (и несправедливо сказал, потому что Деб была только белая ведьма). Тут уж он совсем вышел из себя и как полоумный стал палить в них текстами из библии, а под конец всего поклялся (мужчины ведь так упрямы, мои милые), что если он еще когда-нибудь поймает их за такими делами, то Деб будет сожжена на костре как ведьма, а Мадж – повешена за убийство ребенка; а все знают, что он господин своего слова. Итак, они вынуждены были оставить его при его сокровище, и немало он натерпелся с ним горя.

По окончании рассказа Анна глубоко вздохнула и спросила, вернется ли когда-нибудь настоящий мальчик из волшебного царства?

– Трудно сказать, дорогая мисс. Одни говорят, что они заключены там на веки вечные с одним днем; другие – что те, которые их держат в плену, обязаны приводить их на одну ночь, через каждые семь лет, и в старину, если их успевали в это время перекрестить и окропить святой водой, то они оставались. Но теперь святая вода водится только у папистов, а если кто и умеет перекреститься, то за это можно поплатиться головой.

– А если Перегрин умрет? – спросила Люси.

– Господь с тобою, голубка, да он никогда не умрет. Когда придет время умирать настоящему, – если Бог даст тебе быть в живых тогда, – то этот погаснет сразу как свечка и на его месте ничего не останется, кроме высохшего пучка крапивы… Но будет, мои бесценные, пора вам готовить ужин. Я испеку несколько краснощеких яблок, это будет как раз для больного ротика м-рис Вудфорд.

Прежде чем испеклись яблоки, явился Чарльз Арчфильд, вместе со своим кузеном, большим мальчиком в черной суконной рясе ученика коллегии, и объявил, что они с другими мальчиками, Оливером и Робертом Окшот, гонялись за Перегрином по всей соборной земле за оградой, но что он улетал от них как птица, и когда им, наконец, удалось прижать его в углу, у дома д-ра Кена, он выскользнул у них из рук, взобрался по плющу на стену и стал оттуда гримасничать им как чертенок. Нол утверждал, что это всегда так кончается и что его так же трудно поймать, как «перекати поле», но Седли хотел собрать всех учеников коллегии и затравить его как барсука.

Глава II
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЗАГОВОР

В семнадцатом столетии детей часто держали вдалеке от родителей, но Анна, как единственное дитя своей овдовевшей матери, была ее первым другом и утешением; и рано утром, на другой день, еще лежа в постели. она с серьезным видом рассказала ей всю историю подмененного ребенка и спросила ее, нельзя ли отвезти его к д-ру Кену, или к дину, или к епископу, что бы его экз… я забыла, мама, как это называется? Только чтобы его не секли крапивой. О, нет! Не нужно и раскаленной кочерги… только прочитать святые слова, чтобы мог вернуться настоящий мальчик.

– Мое милое дитя, неужто ты веришь сказке старой няньки?

– О, она верно знает. Другая старуха все видела сама! Я сама думала, что феи и эльфы только существуют в сказках, но Люсина нянька знает, что все это правда. Он такой худой и крошечный. глаза разного цвета и смотрят врозь, и рот у него сводит набок, когда он говорит, и смеется он… точно злой дух. Мы с Люси называем его гоблином, потому что он похож на картинку в книжке мадемуазель, и хотя он немного прихрамывает, он вприпрыжку, точно кузнечик, может обогнать всех мальчиков и в один момент взбираться на стену… и какие страшные рожи он делает оттуда. Видели вы его когда-нибудь, мама?

– Кажется. Я видела несчастного мальчика, у которого в раннем детстве был какой-то припадок.

– Но, разве он должен быть от этого таким злым и мстительным?

– Если все против него я обращаются с ним как со зловредным существом, то, конечно, в нем пробудится одна злоба и ненависть ко всему. Слушай, Анна, если ты будешь приходить ко мне с головою, набитою старыми бабьими сказками, то я больше не буду пускать тебя к Люси Арчфильд.

Угроза заставила замолчал» Анну, которая от природы была молчаливою и сдержанною маленькою особой, и когда она сообщила об этом своей подруге, та отвечала:

– Разве ты рассказала об этом своей матери? Если бы я сделала это, меня бы высекли за то, что повторяю выдумки.

– Значит, ты не веришь этому?

– Все это правда, потому что Мадж сама видела. Но так всегда бывает, если они увидят, что ты знаешь больше, чем они думают.

– Моя мать не такая, – решительно отвечала Анна, с достоинством подымая свою головку. И она твердо решила молчать об этом, хотя ее и привлекала эта первая юная дружба; но она была от природы задумчивым, сдержанным ребенком и серьезна не по годам, благодаря обществу своей матери, видевшей в ней единственное утешение в горе. Поэтому она была во всех отношениях развитее своей подруги Люси, которая восхищалась ею и любила ее; она была также предметом поклонения Чарли, часто защищавшего ее от своего кузена Седли, который хотел положить конец претензиям этой ничтожной девчонки из Лондона.

Седли нападал на всех слабых и до появления Анны Вудфорд, которая совсем ненамеренно возбудила его неудовольствие своими хорошими манерами и детскою серьезностью, Люси была главною его жертвою.

Люси, хотя, может быть, и не верила всему этому, спешила ей рассказать, что, когда ее кузен, Седли Арчфильд, возвращался в сумерках домой после неудачной погони, этот бесенок вскочил к нему на плечи с входных ворот, обхватил его за шею своими ногами и крепко держался, несмотря на щипки и попытки сбросить его на землю; когда же Седли пробовал прижать его к стене, то он стал его душить и дергать за волосы. Только у ворот коллегии, где должна была явиться подмога товарищей, Седли освободился от него и услышал в темноте около себя, на верхушке ближайшей стены его торжествующее: «Го! го! го!» Все это только усилило между детьми веру в рассказ о подмене ребенка, тем более что в то время детский мир был еще более нашего замкнут от старших.

Оборотень или нет, – но только не подлежало сомнению, что Перегрин Окшот был наказанием всех живущих за соборной оградой[8]8
  Так называлось обнесенное стеною пространство около собора, где были дома духовенства, причта и проч.


[Закрыть]; так как его отец, бывший офицер парламентской армии, нанял здесь квартиру на зиму, ввиду лечения своей больной жены, страдавшей какой-то осложненной болезнью. Его усадьба, Оквуд, находилась в расстоянии пяти миль от дома д-ра Вудфорда, в его Порчестерском приходе; и так как эти два семейства были деревенскими соседями, то м-рис Вудфорд решила сделать неизбежный визит во время их пребывания в Винчестере. В то время как она постучалась в дверь дома, она заметила какое-то странное, почти с нечеловеческим выражением лицо, поглядывавшее на нее из верхнего окна. Ей представился тот же стоячий вихор темных волос, разбегающиеся в стороны глаза, злобная улыбка искривленного рта, бледное странного вида лицо, делавшее ей страшные гримасы, так что она почувствовала невольное облегчение, когда вошла в дом.

М-рис Окшот сидела в большом кресле у пылающего камина в обшитой деревом комнате, ширма закрывала окно. Около нее стояла самопрялка, но было видно с первого взгляда, что ее слабые пальцы не могли прикоснуться к ней. Она наклонила голову в черном бархатном капоре, извиняясь перед гостьей, что, вследствие ревматических болей, не могла встать с своего места. Очевидно, она когда-то была хорошенькой девушкой, невинной и кроткой; теперь в ее измученном страданиями лице было что-то болезненно детское, жалобное, и оно поражало отсутствием мысли. Вначале на нем промелькнуло даже выражение испуга. Может быть, она ожидала, что ее гостья пришла с жалобой на ее несчастного сына; но когда мистрис Вулфорд заговорила в веселом тоне о том, что они были деревенскими соседями, она, видимо, почувствовала облегчение и стала рассказывать жалобным голосом своих болезнях и разных предлагаемых против них средствах, начиная с лесных мошек, скатанных в пилюли, и сала из-под церковных колоколов и кончая драгоценными камнями и алмазной пылью, так как, по ее словам, майор Окшот не остановится для ее излечения ни перед какими издержками. Он даже достал для нее фунт новой китайской травы королевы, и препротивная это была настойка, особенно приготовленная на молоке; но ей говорили, что у леди Чарнок ее готовили иначе. Она совсем оживилась, когда мистрис Вудфорд предложила ей показать новый способ.

В это время в комнату вошел сам хозяин, и разговор переменился. Это был высокий смуглый мужчина серьезного вида, одетый просто, но хорошо, и он сразу вежливым тоном дал почувствовать, что посещения его жены были не особенно желательны. Он сказал, что здоровье не позволяет ей выезжать и что его бедный дом представляет собою мало привлекательного для дамы, привыкшей к придворной жизни. М-рис Окшот как-то ушла в себя и сразу сделалась застенчива и молчалива, и м-рис Вудфорд почувствовала, что пора уходить, простилась с хозяйкой и вышла из дома, вежливо сопровождаемая до дверей не совсем радушным хозяином.

Она едва сделала несколько шагов, когда почувствовала на щеке удар водяной струи, направленной в нее сбоку из спринцовки; это было так неожиданно, что она даже испустила легкий крик, услышанный майором, который поспешно вышел к ней с восклицанием:

– Сударыня, я надеюсь, что вы не ушиблены!

– О, нет, сэр! Это пустяки… не камень… только вода! – сказала она, обтирая носовым платком свою щеку.

– Я страшно огорчен и стыжусь злобных выходок моего несчастного сына; но он дорого поплатится за это.

– Оставьте его, сэр. Прошу вас! Это только детская шалость.

Он более не слушал и прежде чем она успела сделать несколько шагов, он уже нагнал ее, волоча за собою упиравшегося мальчишку.

– Ну, Перегрин, – закричал он повелительным тоном, – сейчас же проси прощения у леди за свою подлую выходку, или… – и он поднял с угрожающим жестом руку.

– Я уверена, что он раскаивается в этом, – сказала м-рис Вудфорд, делая машинальное движение, чтобы удержать удар; и в то же время, положив руку на костлявое плечо мальчика, устремившего на нее с удивленным, вопросительным выражением свои глаза, она сказала:

– Ты, конечно, не хотел сделать мне больно. Тебе жаль теперь, не правда ли?

– Да, – пробормотал едва слышно мальчик, и она заметила при этом удивленное выражение на лице его отца.

– Вот видите, – сказала она, – он исправил свою ошибку, и, конечно, этого достаточно.

– Но, сударыня, с моей стороны будет слабостью и тяжким грехом, если я удержусь от заслуженного наказания этого мальчика, обуянного злым духом. Я не исполню своей обязанности перед Богом и человеком, – добавил он, увидев ее вторичный жест просьбы за мальчика, – если я не покажу ему, что значит оскорблять леди у дверей моего дома.

М-рис Вудфорд пошла далее, полная сожаления к мальчику. Но с этих пор ни она, ни ее дочь не могли пожаловаться на его злостные штуки, хотя со всех сторон жалобы на него слышались по-прежнему. В почтенных каноников неизвестно откуда попадали горошины, из-под ног испуганных дам выскакивали мыши, холодные лягушки опускались им на шеи, на их стульях оказывались свернувшиеся в комок ежи, и хотя Перегрин Окшот редко попадался на месте преступления, но всякая злобная шутка, случавшаяся в околотке, приписывалась ему. Вообще между жителями соборной ограды господствовало убеждение, что отец сек его каждое утро вперед за те проступки, которые он должен был совершить, и его наставник повторял то же самое каждый вечер в наказание за все сделанное им в течение дня; кроме того, его секли еще при самом открытии его шалостей.

Может быть, его кожа загрубела от частых наказаний, или он научился увертываться от удара, или, как думали некоторые, его демонская природа была неуязвима, но только он был готов повторять свои шалости тотчас же после наказания, подобно их собаке, Киперу, которая, по словам его брата, с задушенным цыпленком, привязанным на шею в виде обличения, тут же бросалась на остальной выводок.

Проходя по собору, м-рис Вудфорд заметила какую-то фигуру, прислонившуюся к одному из массивных столбов, с темною головою, опущенную на руки. Раздавались мягкие, унылые звуки органа, и она заметила, что эта маленькая серая фигура вся трепетала, точно от сдержанных рыданий, она остановилась и хотела позвать его вместе с собою к клиросу, но соборный швейцар, заметив его, стал его пинать как собачонку:

– Ну, прочь отсюда со своими штуками; разве не совестно; притаился здесь, на дороге благочестивых людей, идущих сюда молиться. Если только я еще раз увижу тебя здесь, непременно скажу дину, и тогда тебе достанется.

– Он только слушал музыку… – начала было м-рис Вудфорд, но остановилась, совершенно пораженная тем злобным взглядом, который бросил мальчик на швейцара, и через момент он уже исчез в ближайшую дверь.

Вскоре после того она услышала, что целое облако извести спустилось на важного швейцара с одной из арок в приделе собора в то время, как он провожал дина, причем его парик и черная ряса были покрыты белою пылью, и глаза его едва не пострадали.

Преступник избежал наказания на этот раз, но вскоре после того кто-то сообщил м-рис Вудфорд, что майор поймал Перегрина в то время, когда он слушал пенне у маленькой двери, ведущей на клирос, схватил его за шиворот и жестоко прибил за то, что он увлекается папистскою, идольскою службою; при этом случае он объявил всем своим сыновьям, что их ожидает то же самое, если они посмеют переступить порог этой вавилонской башни.

Несмотря на это, в ближайшее воскресенье, одно из начальствующих лиц коллегии, желая встать со своего места в соборе, разорвало всю свою рясу, так как она оказалась крепко пришпиленною к сиденью. Общественное мнение решило, что это также было делом рук окшотского бесенка, и в первый же раз, как его увидели за пределами соборной ограды, на него накинулась толпа уайгамских школьников и гнала его вплоть до самого креста, где он внезапно скрылся.

М-рис Вудфорд согласилась с Анной, что это была престранная история, потому что как же он мог быть в соборе, когда в этот день, как известно, майор собирал около себя для домашнего Богослужения все свое семейство?

Анна, надеявшаяся, что теперь, наконец, мать ее поневоле признает его сверхъестественную силу, была разочарована в своих ожиданиях; она должна была сознаться потом, что Чарльз Арчфильд открыл, что виновником этой дерзкой шалости был его кузен Седли, который таким образом мстил своему наставнику за наказание, которому тот вполне заслуженно подверг его.

– И потом свалил все это на маленького Окшота? – спросила ее мать.

– Чарли говорит, что один лишний случай ничего не значит для этой обезьяны; но я не выношу Седли Арчфильда, мама.

– Если он сваливает свою вину на другого, то, конечно, он не может быть хорошим мальчиком.

– То же самое говорят Чарли и Люси, – отвечала Анна. – Мы будем рады, когда уедем из Винчестера. Перегрин Окшот обижает нас исподтишка, а Седли Арчфильд открыто пугает нас и ему нравится нас мучить, чтобы видеть, сколько мы можем вынести, а когда Чарли вступается за нас, он называет его маленькой дрянью и валит с ног. Но, пожалуйста, не передавайте этого леди Арчфильд, а то я боюсь, нам еще больше достанется от Седли.

– Моя маленькая девица, вероятно, до сих пор не знала, каковы бывают мальчики.

– Нет, но Чарльз Арчфильд совсем не похож на других: он точно воспитывался в Лондоне. Он совсем джентльмен. Он никогда не обходится грубо с девочками, а, напротив, всегда вежлив и добр. Он набрал нам вчера орехов и расколол все мои, и я обещала сделать ему кошелек из двух скорлупок.

М-рис Вудфорд улыбнулась и на мгновение в ее материнском сердце пробудилось беспокойство, когда она увидела, что Анна при этом покраснела. Девочка, при всей своей сдержанности, сконфузилась; она знала, что если б узнали, что Чарльз называл ее своей маленькой невестой и что кошелек из ореховой скорлупы предназначался ему на память, то все станут смеяться над ней и еще не позволят сделать его; пожалуй, и дядя услышит об этом и поднимет ее насмех. Румянец, замеченный матерью на ее щеках, был, может быть, первым проявлением девической стыдливости и скромности.

Но все это скорее забавляло м-рис Вулфорд; дети, подражая взрослым, часто играли в свадьбы и, конечно, единственный сын баронета казался так же недосягаем для дочери морского капитана и племянницы пастора, как и принц королевской крови. Мастеру Арчфильду, вероятно, заранее, прежде чем он сам подумает об этом, отец найдет подходящую невесту, и вряд ли его родные вспомнят при этом, что капитан Вудфорд после сражения при Саутвольдском заливе, также получил бы дворянский титул, если б он не оставил службы, благодаря своей тяжелой ране. Недаром Анна по словам ее подруг, напускала на себя более важный вид, чем дочь баронета, м-рис Люси.