Текст книги "Оборотень (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Йонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Отлив кончился, вязкое прибрежье блестело в лучах месяца, но Анна ничего особенного не видела, как и в прежние летние вечера; никакого призрака, никакой сверхъестественной фигуры не показывалось, и пред ней не появлялся с укоризной на лице воплощенный дух человека, лежащего в своей неосвященной могиле.

В это время к ней подошла Наоми Дарпент, искавшая сочувствия, и, обняв Анну, сообщила ей, что м-р Феллоус поехал просить ее руки у родителей, и что, хотя она уже не может любить так, как прежде, но ей кажется, что если родители пожелают этого, то она могла быть счастлива с этим добрым человеком.

Глава XXIII
ПРИ ЛУНЕ

Душной летней ночью Анна Вудфорд сидела у открытого окна в доме Арчфильдов, в Фэргаме, и усердно занималась устройством хвоста для бумажного змея. В углу комнаты в кроватке спал мальчик; от жары он ворочался во сне, и его головка, с раскрасневшимися щеками и длинными белокурыми локонами свесилась с подушки.

Шесть лет, прошедшие со времени возвращения Анны, были полны событий, д-р Вудфорд неуклонно держался мнения, что бегство короля Якова не освобождает его от присяги в верности; и хотя он не отказывался подчиняться правительству Вильгельма и Мери и, может быть, радовался, что другие совершили то, чего он не считал себя вправе сделать, но не желая лично нарушать присяги, он отказался от своего места, покинул уютный домик на берегу моря и жил в бедности.

Горе разлуки со своей паствой отчасти облегчалось для него назначением м-ра Феллоуса на его место в Порчестере, бывшее коронным приходом; м-р Феллоус сильно колебался: занять место своего друга казалось ему делом щекотливым, и д-ру Вудфорду пришлось уверять его, что он ничего так не желал, как передать приход в подобные руки. Это назначение дало м-ру Феллоусу возможность жениться на Наоми Дарпент, и новобрачные благополучно водворились в Порчестере.

Д-р Вудфорд и его племянница нашли для себя маленький домик в Винчестере, недалеко от пристани. Перед домом, с одной стороны, протекала светлая струя Ичена, с другой – виднелись зеленеющие холмы, а позади стояли развалины Вольвен и здания собора и коллегии.

Они не взяли с собою никого из прислуги, кроме черного Ганса, оставшегося в наследство от несчастного Перегрина, прекрасного повара, который исполнял все, что Анна не успевала сделать в свободное от занятий время.

Прежним мечтам ее был нанесен удар, но и до сих пор в ее душе оставалась искра надежды. Средства дяди и племянницы были так скудны, что она была вынуждена предложить свои услуги мадам Рейно, школа которой все еще процветала, и куда ее взяли с радостью, благодаря опыту, приобретенному ею на материке.

Д-р Вудфорд помогал иногда студентам, готовившимся в университете, но занятия эти были непостоянны и плохо оплачивались; хорошо еще, что доход в 50 фунтов составлял тогда по ценности в три раза более, чем теперь. Хотя его черная мантия и духовный костюм обветшали за это время, но его уважали по-прежнему. Епископ Мглозь часто приглашал его в Вальвен и позволял ему служить вместе с приходским духовенством, когда не приходилось провозглашать королевского имени; церковный сторож сопровождал его до его скамьи в церкви, где он ежедневно молился и ему был открыт доступ в библиотеку епископа Морли.

Арчфильды до сих пор снимали дом в соборной ограде; здесь сэр Эдмонд Нотли, зажиточный и достойный джентльмен, владевший поместьем Паркгорст на острове Уайте, сделал предложение Люси, которое было принято.

Для Анны, сохранявшей в сердце свои чувства к Чарльзу, был не совсем приятен новый оборот, который теперь приняли дела. Сэр Эдмонд был весьма достойным человеком, но уже не первой молодости, немного тяжелый, а главное – он был вигом и в большой дружбе с заносчивым губернатором острова лордом Кутсом, прозванным «Саламандрой». Раньше он видел мисс Люси во время съездов по случаю судебных заседаний; и хотя отец ее теперь уже не занимал должность мирового судьи, сэр Эдмонд имел случай встречаться с ней, благодаря пребыванию семьи в Винчестере, и единственным затруднением был только вопрос партийных взглядов. Он был сильнее влюблен, чем молодая девушка, но она отличалась покорным нравом и верила, что он будет добрым мужем. Она знала, что родители ее будут огорчены и недовольны, если она откажется от такого выгодного брака, и к тому же была рада избавиться от ухаживаний Седли.

Такое согласие вполне соответствовало общему желанию и оставалось только позаботиться о леди Арчфильд, которой так трудно было перенести разлуку с дочерью.

В своем затруднении старики обратились к Анне Вудфорд. Сэр Филипп настоятельно просил доктора и его племянницу переселиться к нему, он предлагал Анне разделить с бабушкой заботы о воспитании маленького Филиппа, бойкого мальчика, который скоро испортился бы в обществе прислуги, без надзора тетки.

Сам доктор был вполне расположен принять должность домашнего капеллана у своего старого друга, который, как он знал, будет рад его обществу. Мысль о воспитании ребенка Чарльза заставила встрепенуться сердце Анны, но вслед за первым порывом радости она испугалась и не знала, на что решиться: наконец она совершенно изумила стариков следующими словами:

– Сэр, – сказала она, вся покраснев, – вы должны знать то, что может изменить ваши намерения, – Между мною и м-ром Арчфильдом произошло объяснение…

Сэр Филипп рассмеялся.

– Ах, негодяй! Впрочем, вы детьми еще были немножко влюблены друг в друга. Но, Анна, вы, конечно, знаете, что нельзя придавать большого значения словам молодого солдата.

– Конечно, у вас другие виды относительно вашего сына, – сказал д-р Вудфорд, – и я уверен, что моя племянница обладает достаточною скромностью и рассудительностью, чтобы не рассчитывать на изменение их ради нее.

– Объяснение! – повторил озабоченно сэр Филипп, – что вы подразумеваете под этим словом, ведь вы не давали ему обещания?

– Нет, сэр, – сказала Анна, – я не согласилась дать обещания; но когда мы расставались во Фландрии, он просил меня ждать его, и мне кажется, что вы должны знать об этом.

– О, я понимаю! – сказал баронет. – Это было так естественно по отношению к старому другу на чужой стороне, но у вас слишком много рассудительности, чтобы придавать большое значение дурачеству молодого человека, хотя добросовестное чувство, заставившее вас высказаться, весьма похвально. Но Чарльз еще не приехал и не скоро приедет, так что теперь не стоит и говорить об этом.

Румянец, покрывший щеки Анны, не вполне подтверждал ее благоразумие, но во всяком случае совесть ее была чиста; она передала, что было, и отец не счел нужным придавать этому большое значение. Говорить о том, насколько она сама любила Чарльза, было бы унизительно для нее и совсем некстати, так как о ее чувствах никто и не справлялся; также незачем было упоминать о ее твердом решении не выходить замуж ни за кого другого. Для этого будет время, когда будет сделано предложение.

Таким образом, дядя и племянница вступали в новую жизнь, утратив некоторую независимость; доктор, кроме того, понес еще большую утрату, лишившись соседства соборной библиотеки. Через год или два леди Арчфильд стала страдать ревматизмом, а у сэра Филиппа был теперь друг, с которым он мог всегда сыграть партию в бак-гаммон[26]26
  Старинная английская игра в карты.


[Закрыть] и прочесть «Еженедельную газету» (издание того времени), поэтому им и не хотелось совершать переезд в Винчестер, и они теперь проводили зиму дома.

Впрочем, несколько раньше, когда принцесса Анна приезжала на короткое время в королевский дом в Винчестере, леди Арчфильд, желая засвидетельствовать ей должное почтение, посетила ее в сопровождении Анны. С истинно королевской способностью запоминать лица, принцесса узнала свою тезку, дала ей поцеловать руку и была весьма милостива. Как раз в это время принцесса была в ссоре с сестрой и не имела особенных причин быть довольной настоящим режимом. Она подозвала к себе мисс Вудфорд и, к удивлению Анны, смеялась над собственным бегством из Кон-Пита, добавляя при этом: «Ты не хотела тогда со мной ехать и была права. Им незнакомо чувство благодарности! Если б я знала, как они со мною поступят, я не шевельнула бы пальцем! Так это ты везла ребенка! Скажи мне, какой он из себя».

Таким образом она выпытала из Анны все, что та могла рассказать ей о жизни в С.-Жермене и о появлении на свет ее брата по отцу. Нельзя было решить, расспрашивает ли она обо всем этом из сочувствия к ней или в силу простого любопытства; но она кончила вопросом: довольна ли крестница ее отца своим настоящим положением, или желает нового места, если откроется вакансия в ее собственном штате, где она могла бы найти себе хорошего мужа?

Анна вежливо и почтительно отказалась, ссылаясь на условие, которое она не может нарушить. Она узнала, что Чарльз был чрезвычайно обрадован решением своих родителей отдать его сына на ее нежное попечение, и это сознание было для нее большим облегчением.

Леди Арчфильд вначале заговаривала о том, что Анне Вудфорд следовало бы найти подходящего мужа среди соборного духовенства, но для нее было так трудно обойтись без молодой девушки и последняя настолько заменяла мать маленькому Филиппу, что она скоро перестала думать об этом, хотя, может быть, эта мысль иногда и мелькала в ее голове, когда (раза три в год) приходили письма от Чарльза. Он писал в хорошем расположении духа, очевидно, был доволен походом и не ощущал недостатка в товарищах. Он получил повышение, и местный член парламента нарочно заехал к сэру Филиппу для передачи ему того, что он слышал от имперского посланника о блестящих подвигах молодого Арчфильда во время сражения при Саланкамене; но при этом выразил сожаление, что его сын сражается не под знаменами короля Вильгельма.

Гордость, внушаемая подвигами сына, утешала отца, говорившего, что это лучше, чем пропадать над овчарнями, подобно Роберту Окшоту, или бездельничанье в Портсмуте, которым ранее отличался Седли Арчфильд.

Полк, в котором служил этот молодой человек, был послан в Ирландию на все время камлании, следовавшей за битвой при Бойне. Но вдруг он вернулся оттуда, будучи исключенным со службы; по его собственным рассказам, он был жертвою недоброжелательства голландского генерала Гингеля; а по другой версии, это было следствием его зверского обращения с туземцами и дерзости с начальствующим офицером.

Военные суды только что были введены, и сэр Филипп легко поверил, что виги несправедливо обвинили члена его семьи, оставшейся верной своему королю, так что двери его дома были по-прежнему открыты для племянника, и Седли являлся сюда, когда у него не было других развлечений; но большую часть времени он проводил в Нью-Мэркете и других центрах спорта, извлекая некоторый доход из пари на скачках, петушиных боях, травлях быков и из азартной карточной игры. Время от времени о нем доходили дурные слухи, но сэр Филипп не допускал плохих мыслей и не думал, что он мог оказывать вредное влияние на его подрастающего внука.

В присутствии дяди Седли вел себя прилично, но, встречая мисс Вудфорд одну, он позволял себе грубые комплименты и, видя отпор в ее полном благородного негодования взгляде, презрительно улыбался ее гордым манерам и спрашивал, долго ли она намерена горевать о Чарльзе, который никогда не захочет унизиться до нее.

– Следовало бы обходиться полюбезнее с бедным солдатом, – говорил он, – а то придется удовольствоваться и худшим.

Кроме того, он подстрекал Филиппа к непослушанию, учил его скверным словам, давал ему недозволенные напитки и кушанья, восхвалял перед ним опасные забавы и издевался над подчинением кому бы то ни было, особенно же мисс Вудфорд. Филипп любил свою «Нан» и в общем был добр и послушен; но какой же бойкий мальчик устоит против доводов взрослого молодого человека, служившего ему образцом и уверявшего его, что недостойно мужчины слушаться женщин и ходить на поводу у прислужницы его бабушки.

Мальчик в это лето даже попал на бой быков, происходивший в окрестностях, откуда с большим позором был приведен домой Ральфом, старым слугой, которому было поручено следить за играми Филиппа вне дома и ездить с ним верхом. Хотя дед больше возмущался опасностью и неприличием, чем жестокостью этого спорта, однако Филипп был в первый раз наказан розгами и его двоюродный дядя получил такой резкий выговор, что он с тех пор не показывался в Арчфильд-Гаузе. к великому облегчению Анны и леди Арчфильд.

Следующий день был днем рождения Филиппа; ему должно было исполниться семь лет и он должен был выйти из-под власти Анны.

Было решено, что он будет спать уже не в ее комнате, а отдельно, с своим дядькой Ральфом, и что он начнет учиться латыни у д-ра Вудфорда. Мальчик был в таком восторге, что решил раньше лечь спать, чтобы ускорить наступление великого дня; Анна, в свою очередь, была рада удобному случаю кончить змея, который она готовила ему в подарок; Ральф же поможет ему запускать его под Порте-доун-Гилем.

Этот радостный день для Филиппа, когда ему готовили в подарок пони и хлыст, напоминал день большой скорби его родным. Сидя одна у окна и глядя в сад, над которым только что всходила луна, а вечерняя заря еще освещали небо на северо-западе, совершенно как было тогда, когда она возвращалась домой с огней, – Анна не могла не вспомнить то печальное время, причем, события рокового утра выступили на первый план. Семья Окшотов, казалось, примирилась с таинственной судьбой Перегрина. Только мать его медленно угасала со времени его исчезновения; когда же стало известно, что дядя его умер в России и там ничего не слыхали о нем, ее болезнь усилилась, и она умерла на руках Марты Броунинг; в последних своих словах она давала благословение не только Роберту, но и Перегрину; прерывающимся голосом она умоляла своего мужа простить сына, потому что он мог быть лучше, если б они хорошо обращались с ним.

Впоследствии оказалось, что Марта упорно не верила в смерть Перегрина. Хоть он и не выказывал к ней расположения и внимания, тем не менее, она привязалась к нему, как к своему нареченному жениху. Несомненно. на ее воображение немало действовали его странные похождения, и ее сострадание было возбуждено теми преследованиями, которым он подвергался дома. Как бы то ни было, но когда после известного срока майор попробовал уговорить ее выйти за его второго сына, она долго не сдавалась и только после трех лет дала согласие на свой брак с Робертом; потому что расстройство в Оквуде, оставшемся без хозяйки, серьезная болезнь майора и горе его сына сильно подействовали на ее чувства. С тех пор она стала полной распорядительницей в Оквуде и, вопреки всем ожиданиям, оказалась разумной, доброй, благотворительной хозяйкой, предоставив своему молодому мужу больше свободы, чем он когда-либо раньше имел.

Казалось, что воспоминания о Перегрине окончательно изгладились; Анну уже не смущали никакие видения, и если она задумалась о страшной сцене того ужасного утра, то лишь в связи с мыслью, что время – исцелитель всего и что, конечно, Чарльз мог бы теперь возвратиться домой.

Она взглянула в открытое окно, и что же увидела она при лунном свете, лившемся целым потоком на большой розовый куст? Это было то же лицо, та же фигура, которая и раньше уже три раза пугала ее: темная фигура и то же единственное в своем роде бледное лицо, освещенное лунным светом, с тем же пером на боку шляпы. Видение исчезло раньше, чем она могла бы указать его место, – оно точно промелькнуло, но Анна была страшно испугана. Являлось ли оно, чтобы воспрепятствовать исполнению того плана, о котором она задумалась в эту ночь, или это просто была игра ее воображения, потому что ничего не было видно, когда она высунулась из окна, и не было слышно пи звука, Она попробовала кончить свою работу, но руки дрожали, бумага шумела, и Филипп обнаруживал признаки пробуждения, так что ей пришлось отложить работу до утра.

Она никому не сказала о своем страшном видении, и Филипп очень весело отпраздновал день рождения; он запускал змея и ездил с девушкой в Портсмут на своем новом пони. Но случилось одно странное происшествие. У прислуги тоже был праздник, и некоторые из них отправилась в Портсмут: среди них был черный Ганс, который так и не возвратился; товарищи потеряли его из виду, но не тревожились, зная, что он сам сумеет найти дорогу домой. Так как он не вернулся, то решили, что ею схватила какая-нибудь судовая команда, чтобы иметь хорошего повара. Ему жилось не особенно хорошо среди фэргемский прислуги, надсмехавшейся над его черным лицом и голландским акцентом, и он мог добровольно уйти с голландцами; но Анна и ее дядя очень огорчились: им казалось, что они не сумели оправдать доверия, возложенного на них бедным Перегрином.

Глава XXIV
ВЕСТИ ИЗ «ЖЕЛЕЗНЫХ ВОРОТ»

Был ненастный осенний день и желтые листья с тополей, растущих перед домом, падали на землю вместе с моросящим дождем. Д-р Вудфорд, которому понадобилась книга из соборной библиотеки, отправился за нею два дня тому назад и, вероятно, из-за погоды остался в Винчестере. Леди Арчфильд не покидала постели вследствие сильного припадка ревматизма; сэр Филипп дремал после обеда в своем кресле, а маленький Филипп стоял около Анны, прилагавшей все усилия, чтобы не дать ему разбудить дедушку; она читала, рассказывала ему о рыбаках в остроконечных шляпах, изображенных на картинках книги Иваака-Вальтона «О рыболовстве».

Пораженный, видимо, музыкальностью звуков, мальчик заставил Анну во второй раз прочесть стихи Марло:

«Приди ко мне и будь моей возлюбленной».

Он объявил, что Нан – его возлюбленная и что она должна смотреть, как он будет ловить рыбу в реке. В это время как раз вошел слуга, посланный встретить королевскую почту и получить номер «Ежедневной газеты»; он принес не только газету, но и толстый запечатанный пакет, при виде которого мальчик запрыгал, восклицая: «Письмо от моего папа! Не написал ли он ответ на мое письмо?»

Сэр Филипп, проснувшийся, когда отворили дверь, взглянул на пакет и вскрикнул: «Это не его почерк». Он хотел сломать тяжелые печати и развязать бечевку, но его руки так дрожали, что он передал Анне пакет, со словами: «Вскройте его и скажите мне, не умер ли мои сын?»

Тревога Анны также увеличилась. Она сорвала обертку и. наскоро взглянув в пакет, сказала:

– Нет, нет, он жив; в конце есть несколько слов от него самого. Вот здесь, сэр.

– Я не могу! Я не могу! – говорил несчастный старик; слезы застилали его глаза. – Прочтите вы, моя дорогая, и сообщите мне, что могу я сказать его несчастной матери.

Он опустился в кресло и обнял маленького внука, смотревшего на него широко раскрытыми голубыми глазами.

– Он выражает вам свою любовь и преданность и шлет сыну свое благословение. Он говорит о возвращении домой, так что нечего пугаться, сэр! – воскликнула Анна, вся вспыхнув.

– Но что же случилось? – спросил отец. – Скажите мне это прежде всего, остальное потом.

– В боку, в левом боку, – едва была в силах проговорить Анна, стараясь постигнуть смысл неразборчивого письма. – Пулю еще не извлекли, но когда вынут, он выздоровеет.

– Дай-то Бог! Кто пишет?

– Норман Греам из Гленду, капитан драгунского полка его величества. Это его близкий друг. О. сэр, он вел себя героем! Он был ранен, защищая знамя от турок, и крепко держал его в руке, когда товарищи вынесли его с поля сражения.

Сэр Филипп опять попросил Анну прочесть ему все письмо.

В письме говорилось, что имперская армия встретила в Липне турецкие силы, далеко превосходившие ее численностью, и потерпела страшное поражение, причем погиб командующий генерал Ветерани: что капитан Арчфильд хотел спасти его и сам был ранен саблею в теку, но прорвался вперед через неприятельские ряды, отбил знамя своего полка, и только благодаря отчаянным усилиям товарищей по оружию, искренне преданных ему, был вынесен с поля битвы, хотя с серьезной раной в левом боку. Армия должна была немедленно отступить и его везли по ужасным дорогам в крепость, называемую Железные ворота Трансильвании, где было написано это письмо и послано с курьером, который должен призвать курфюрста Саксонского на помощь уцелевшей армии.

До сих пор невозможно было исследовать рану, но Чарльз лично просил своих родителей не отчаиваться и надеяться на его выздоровление до тех пор, пока его слуга не вернется без него; он поручает высказать своим родителям самые нежные почтительные чувства, шлет благословение сыну и благодарит его за милое письмо, на которое он не мог ответить, но которое, по словам его друга, лежит раскрытое под его подушкой, запятнанное кровью; он напоминает сыну, чтобы он всегда любил и уважал ту, которая всегда заменяла ему мать.

Анна с трудом прочла последние слова и передала сэру Филиппу клочок бумаги, на котором слабою рукою были написаны следующие строчки:

«От всей души прошу у вас прощения за все проступки, которыми огорчал вас. Поручаю вам моего ребенка, на утешение вам, и мою возлюбленную, которую прошу вас взять под свое покровительство. Она будет почитать вас, как дочь, и сделается ею, с вашего согласия, если Бог даст мне вернуться домой. Посылаю мою искреннюю любовь ей, моей матери, сестре и вам».

Вместо окончания и подписи было что-то нацарапано, и капитан Греам добавлял:

«Письмо и диктовка очень утомили его. Он хотел бы больше сказать, но говорит, что молодая леди может объяснить вам его слова; он повторяет свои просьбы, чтобы вы признали ее своею дочерью и чтобы его сын любил и уважал ее».

Была еще приписка:

«Доктор думает, что ему станет лучше после того, как он облегчил свою душу признанием».

– Дитя мое, – сказал сэр Филипп, тяжело вздохнув и взглянув на Анну, которая обняла мальчика и спрятала лицо за его маленькой испуганной головкой, – дитя мое, вы прочли?

– Нет, – отвечала Анна.

– Так прочтите.

Когда она хотела взять записку, он внезапно обнял и поцеловал ее, обливаясь слезами.

– Бедное дитя, – сказал он, – вы испытываете такой же тяжелый удар, как и мы! О, мой храбрый сын! – она опустила голову на его плечо, а он держал ее руки, и они плакали вдвоем. Маленький Филипп смотрел некоторое время на эту странную сцену и потом вдруг закричал:

– Вы не должны плакать! Папа не умер! – он топнул ногой. – Нет он не умер. Он выздоровеет; в письме это сказано: я пойду и расскажу это бабушке.

Невозможность позволить мальчику исполнить свое намерение заставила обоих ободриться. Тяжело вздыхая сэр Филипп пошел сообщить известие своей жене. Анна опустилась на колени и принялась ласкать маленького Филиппа, стараясь объяснить ему положение отца и значение геройских подвигов, которые увенчают его славой Глаза мальчика заблистали, и он высоко поднял свою хорошенькую головку.

Через некоторое время Анну позвали в комнату леди Арчфильд; здесь опять предстояло делить горе и страх и пытаться найти утешение в славе и надежде. Несколько успокоившись, родители обратились к Анне с расспросами о том, что произошло между нею и Чарльзом; но они спрашивали не вследствие недоверия и порицания, а потому, что хотели переговорить обо всем, что касалось человека, одинаково любимого ими всеми. Наконец сэр Филипп сказал:

– Я вижу, дорогое дитя мое, я ошибался, когда не хотел верить, что между вами все решено, хотя вы говорили мне об этом. Но чтобы ни случилось, вы приобрели права дочери.

Весьма естественно было желать для своего наследника более блестящую партию, и ему едва ли удалось бы выполнить свое намерение без некоторого сопротивления, как это было при теперешнем настроении родителей, хотя они любили Анну действительно настолько, что в конце концов все-таки согласились бы. Леди Нотли, приехавшая к родителям и лучше их знавшая сердечные дела брата, предупредила всякую возможность перерешения вопроса, и Анна, в качестве обрученной невесты, пользовалась полным сочувствием к ее душевной тревоге из-за отсутствия всяких известий. Желая не упустить ничего, что может быть приятно Чарльзу, Анне предложили сделать ему приписку в письме, в котором выражали надежды на его выздоровление и просили беречь себя, сомневаясь в то же время, жив ли он, когда отправляли это письмо. Неизвестность продолжалась еще долгое время. Утешались тем, что пока не вернулся слуга, хозяин должен быть жив и, может быть, сам находится на пути к дому; но путешествие из Трансильвании такое длинное и сопряжено с такими трудностями для англичанина, что мало вероятности в этом предположении. И так наступила зима, а не известность все продолжалась.

Во время службы в маленькой домашней часовне д-р Вудфорд провозглашал молитву за Чарльза; мать и Анна молились вместе и каждая про себя, а маленький сын его утром и вечером просил Бога «благословить лапу, послать ему здоровье и возвратить его домой».

Прошло более шести недель, в продолжение которых внимание сэра Филиппа отвлекалось несколько раз от домашнего горя появлением м-ра Чарнока, который являлся в Порчестер без всякого приглашения; он был когда-то в коллегии товарищем м-ра Феллоуса; и теперь, после стольких лет, он хотел возобновить с ним дружбу, которая была нарушена в то время, когда они не сошлись во взглядах при выборе д-ра Гау на должность президента коллегии св. Магдалины. Из пастората м-р Чарнок делал поездки и в Фэргам, стараясь узнать от сэра Филиппа его взгляд на возможность якобитского восстания и присоединится ли он к нему с своими людьми; старик отвечал, что он удручен горем, что его лета не позволяют ему оказывать деятельной поддержки ни одной из партий, что он слишком пострадал из-за действий короля Якова, чтобы желать его возвращения, хотя помнил о присяге ему и никогда публично не признавал Вильгельма Оранского своим государем.

Были основания предполагать, что Седли обещал Чарноку употребить все свое влияние на арендаторов дяди, чтобы возвыситься в их глазах, так как они были весьма низкого о нем мнения.

Как бы то ни было, но по отъезде Чарнока Седли продолжал говорить свысока об ожидаемых переменах и о предстоящей ему блестящей роли. Одним из неприятных последствий продолжающегося беспокойства относительно Чарльза было то, что Седли снова стал часто бывать в доме. По слухам, он нахально распространял известия о смерти своего двоюродного брата, о сумасшествии дяди и о том, что он скоро будет призван управлять имуществом маленького наследника, так что сэр Эдмонд Нотли нашел нужным дать ему понять, что Чарльз, отправляясь на австрийскую службу, вскоре после своего совершеннолетия, прислал домой завещание, в котором назначал опекунами над своим сыном, которому доставалось большое состояние, после его матери, – первым деда, а затем – его, сэра Эдмонда Нотли, и д-ра Вудфорда.