Текст книги "Оборотень (СИ)"
Автор книги: Шарлотта Йонг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)
– Когда ты почувствуешь всю силу милосердия и любви Божьей, сказала серьезным тоном м-рис Вудфорд, – тогда ты не захочешь тревожить людей в то время, как они воздают хвалу Ему.
– Он добр? – спросил Перегрин. – Я думал, Он полон лишь гнева и кары.
– Господь любит всех людей, и милосердие Его простирается на все Его творения, – сказала она.
Он ничего не отвечал. Его всегда клонило ко сну, когда он был не в духе; когда он проснулся, то увидел м-рис Вудфорд стоящею на коленях в то время, как она причитывала по молитвеннику церковную службу на тот день.
Глаза его были с любопытством устремлены на нее, но он ничего не сказал; хотя, возвращаясь назад с чашкой похлебки для него, она заметила, что он рассматривал книгу, которую тотчас же положил на место, как бы опасаясь, что она увидит его за этим.
Она должна была уйти теперь к воскресному обеду, к которому, по хорошему, старинному обычаю, обыкновенно приглашалось несколько бедных стариков из прихода местного священника. Тут ей пришлось услышать много такого, что лучше всего доказывало, как распространен был в народе слух о сверхъестественном происхождении Перегрина. Когда Дадди Госкино спросил, как следовало, о здоровье молодого господина, три присутствующие старухи покачали головами и хотя более застенчивые из них только заохали при этом, бабушка Перкинс спросила:
– Правда ли, леди, что он спит и ест, как другие люди.
– Как же, бабушка, теперь ведь ему лучше.
– И что, его не корчит и не бьет, когда читают молитвы?
М-рис Вудфорд заявила, что она не замечала ничего подобного.
– Только подумать! Чудеса! Я слышала от племянника Деви, который поваренком в Оквуде, что когда мастер Горнкастль, и благочестивый это человек, не в обиду будь сказано вашему преподобию, – что как только он начнет читать молитвы и проповедовать, так мастера Перри всего скорчит и ноги у него окажутся на стуле, а голова внизу, и лицо у него станет такое страшное, что всего повернет, глядя на него.
– Разве Деви никогда не приходилось видеть шаловливого мальчишку во время молитв? – спросил доктор, оказавшийся ближе к ней, чем она думала. – Если так, то он счастливее меня.
Послышался смех из уважения к словам священника, но старуха не отступала от своего. – Приношу извинения вашему преподобию, но тут скрыто больше, чем мы знаем. Говорят, что от него нет никому покоя в Оквуде; иногда думают, что он сидит себе взаперти в своей комнате, а между тем, посмотрят: в кухне в колесо вертела засунута щепка, вместо сахару насыпан перец у стула подломлена ножка.
О, сэр, он совсем чудной, а то еще и похуже. Я сама слышала, как он «гоготал» на полянах у моря, так что мороз подирал по коже.
– Я скажу тебе, бабушка, что он такое, – обратился к ней серьезно доктор. – Это несчастный ребенок, у которого случился припадок в колыбели и которого, благодаря глупому суеверию, все окружающие довели до зла, сумасбродства и отчаяния. Он мой гость, и я не желаю, чтобы за моим столом говорили о нем худое.
Конечно, деревенские старухи замолчали после этого из боязни священника, но мнение их не изменилось; а Сойлас Гноэт, старый матрос на деревянной ноге, был настолько смел, что даже ответил: «Да, да, сэр, вы, духовные и господа, не верите ничему, но вы не видели того, что я видел своими собственными глазами…» – и после такого вступления началась длинная история о его столкновении с сиреной, перемешанная с летучим голландцем, битвою с маврами и т. д., обыкновенно потешавшая публику за воскресными обедами.
Когда м-рис Вудфорд поднялась наверх, ее встретил их слуга Николас, объявивший, что пусть она ищет кого другого ходить за этим порченым, а что он больше не подойдет к злобной твари, и он показал ей распухший палец, ужаленный осою, которую Перегрин незаметно посадил на край своей пустой тарелки.
Как могла, она успокоила гнев обиженного слуги и дала его лекарство; потом она вышла к своему пациенту, в глазах которого опять мелькала злобная усмешка. Не желая начинать разговор, она только спросила, понравился ли ему обед, и села с книгою в руках. На лице ее было серьезное, грустное выражение, и после краткого промежутка, во время которого мальчик сидел с беспокойным видом, откинувшись на подушки, он, наконец, воскликнул:
– Все это ни к чему; я ничего не могу сделать. Такая уж моя природа.
– В природе многих мальчиков – быть зловредными шалунами, – отвечала она, – но с Божьею помощью они могут исправиться.
Тут она стала читать вслух. Она только что купила перед тем у разносчика первую часть «Странствий Пилигрима» и была рада, что у нее оказалась под рукою такая книга, одинаково привлекательная для всех религиозных партий. Перегрин сразу подпал под очарование этой удивительной книги; он слушал внимательно и просил продолжать чтение, потому что, вследствие головокружения, еще был не в силах читать сам.
Он был поражен, что это видение приключений христианина зародилось в мозгу того самого медника, слушателей которого он разогнал своею безобразною шалостью.
– Он принял бы меня за одного из тех злых духов, которые преследуют христианина.
– Нет, – сказала м-рис Вудфорд, – он назвал бы тебя христианином, утопающим в болоте отчаяния, и который вообразил себя одним из населяющих его гадов.
Он ничего не ответил; но вел себя после этого так хорошо, что на следующий день м-рис Вудфорд решилась привести к нему свою маленькую дочку, после того как он дал ей торжественное обещание, что не будет обижать ее!
Анне не особенно нравилось предстоящее свидание.
– О, не оставляйте меня одну с ним! – сказала сна. – Вы не знаете, что он сделал с своею собственною кузиною, м-рис Мартою Броунинг, которая живет у своей тетки в Эмсворте. Он незаметно привязал волосок к ее рюмке и опрокинул вино на ее новое платье, и тетка высекла ее за это; хотя она и не сказала, что это его штуки, но он продолжал преследовать ее по-прежнему; его брат Оливер узнал, что это он и отколотил его; как вы знаете, Оливер должен потом жениться на м-рис Марте.
– Мое милое дитя, где ты слышала все это? – спросила м-рис Вудфорд, отчасти пораженная всеми этими россказнями из уст ее обыкновенно сдержанной дочки.
– Мне сказала Люси, мама. Она слышала это от Седли, который говорит, что нет ничего удивительного, если он так отделал Марту Броунинг, потому что она безобразна, как смертный грех.
– Перестань, Анна! Такие слова непристойно говорить маленькой девице. Этот бедный мальчик не знает, что такое ласки. Все были против него, и потому он вооружен против всех. Я желаю, чтобы моя маленькая дочка была справедлива к нему и не раздражала его, выказывая к нему презрение, как то делают другие. Мы должны научить его, как быть счастливым, прежде чем мы его научим быть добрым.
– Я попробую, – сказала девочка, глотая слезы; – только, пожалуйста, на первый раз не оставляйте меня с ним одну.
М-рис Вудфорд обещала исполнить ее просьбу; вначале мальчик лежал безмолвно, рассматривая Анну, как будто это была какая-нибудь диковинная игрушка, которую ему принесли напоказ, и потребовалась вся ее твердость, почти граничившая с героизмом, чтобы не расплакаться под пристальным взглядом этих чудных глаз. Но м-рис Вудфорд отвлекла его внимание, вынув ящик с бирюльками и, увлекшись игрою, дети лучше познакомились.
На следующий день м-рис Вудфорд оставила их одних за этою же игрой, и Анна успокоилась, видя, что Перегрин не затевает своих штук. Она выучила его играть в шашки, хотя, может быть, такая фривольная игра и не допускалась в строгом Оквуде.
Вскоре после того они так развеселились, что добродушный д-р возликовал, слушая впервые веселый смех мальчика вместо его злобного «гоготанья».
Временами между детьми происходили забавные разговоры. До Перегрина как-то дошло королевское предложение – взять его в пажи – и он был сильно возмущен отказом отца, который он, естественно, приписывал нетерпимости и ненависти последнего ко всему приятному. Он доверил теперь все свои горести и стремления Анне, также бывшей не прочь променять мрачные стены Порчестера с его скучным заливом на веселый Гринич, где она прожила несколько лет со своим больным отцом, тяжко раненным при Соутвольде, благодаря чему от него ушел дворянский титул. Об этом факте Анна никогда не забывала, хотя ей в то время было всего несколько недель, и она услышала о нем только впоследствии от других. Отец же ее нисколько не жалел, что его миновала эта связанная с лишними расходами почесть и даже не особенно радовался тому обстоятельству, что воспреемником его маленькой дочери был принц королевской крови.
Маленькая Анна была любимицей старых моряков, товарищей ее отца, играла с детьми Эвелин под тисовыми изгородями в Сэз-Корте; не раз ее брали в Лондон смотреть на процессию лорда мэра и на придворные праздники. Она попадала даже иногда, в качестве забавной игрушки, во дворец к герцогиням Мери и Анне, ее не раз целовал их отец, герцог Йоркский, называвший ее хорошенькой куколкой, и как-то раз она даже принимала участие в большой игре в жмурки с их добродушным дядей – самим королем, которого она поймала своими руками.
Она была в совершенном неведении о зле, и понятно, что ей казалось восхитительною ее прежняя обстановка: с другой стороны, Перегрин, хотя и воспитанный в строгом пуританском семействе, в четырнадцать лет знал не многим более ее о значении тех пороков и порче нравов, которые постоянно громил в библейских выражениях его отец, и потому ему казалось очаровательным именно все то, против чего восставал последний. И эти дети строили вместе воздушные замки в связи с придворной жизнью, о которой они в сущности не имели никакого понятия.
Но зато Перегрин был знаком во всех подробностях с жизнью другого двора – короля Оберона и королевы Маб. Трудно было сказать, насколько эти сведения были почерпнуты от Мол Оуенс и из народных сказок и насколько тут участвовала его собственная фантазия. Когда, по его словам, он был близко знаком с фантастическим Типом, Нипом и Скипом, и рассказывал, как он поймал длинноногого комара, чтобы воспользоваться его ногами для обороны, или подробно описывал ужасное сражение между двумя армиями эльфов, сидевших на кузнечиках и сверчках, вооруженных копьями с остриями из пчелиного жала, – она только восклицала: «Неужто это все правда, Перри?». Он подмигивал ей при этом то своим зеленым, то желтым глазом, так что она совсем терялась. Когда он рассказывал ей, как он клал живую осу в башмак неряхи горничной, это казалось ей вероятным, хотя вряд ли было достойно такого торжествующего смеха; но когда он сообщил ей, как с фонарем в руках он бегал ночью по грязному прибрежью, изображая блуждающий огонь, и как он навел на мель суда и засадил в непролазную грязь ехавших верхом путешественников, Анна только широко раскрывала глаза и смотрела на него с неподдельным ужасом, как очарованная. Под влиянием того таинственного детского страха перед самыми невероятными вещами, она верила сначала, что Перегрин действительно находится в близких отношениях с этим подземным народом, и благодаря этому он держал ее в каком-то очаровании, отчасти привлекающем, отчасти отталкивающем, и она чувствовала, что должна волей-неволей повиноваться ему и следовать за ним, особенно когда он останавливал на ней свои странные глаза.
Она ничего не сказала об этих разговорах матери.
Она помнила, как та выговаривала ей за повторение нянькиной басни об оборотне и за то, что она чуждалась его; этого было совершенно достаточно для сдержанной и впечатлительной натуры девочки, чтобы держала в себе все эти истории, которые ее мать сочла бы пустыми сказками, и за которые им обеим только бы досталось от нее.
Глава V
ДОМ ПЕРЕГРИНА
Уже с неделю, как никто не являлся из Оквуда узнать о здоровье больного в Порчестере, когда д-р Вудфорд, наконец, сел на свою смирную, сытого вида лошадку и в сопровождении грума поехал к майору Окшоту, чтобы сообщить о положении дел и предложить ему свой совет. Он приехал как раз в то время, когда зазвонил большой колокол, сзывавший семью к обеду; он, между прочим, рассчитывал, что сквайр после обеда будет сговорчивее, особенно с гостем; хотя ему было известно, что майор всегда вел себя истым джентльменом даже с людьми, с которыми он расходился в политических и религиозных взглядах.
Как и следовало ожидать, он встретил самый радушный прием у дверей старого красного дома, имевшего довольно мрачный вид, так как он смотрел на сквер и был окружен со всех сторон деревьями. Вслед за тем доктора усадили по правую руку бледной, болезненного вида дамы, в конце длинного стола, в большой зале со стенами, обитыми панелями из темного дуба, которые, по-видимому, поглощали весь свет, проходивший сквозь довольно большие окна, состоявшие из множества маленьких кусков зеленоватого стекла, с свинцовыми переплетами. Фамильные гербы, которые во множестве виднелись в верхней части стен и между брусьями деревянного потолка, тоже не придавали веселого вида комнате, представляя черные изогнутые полосы на голубом поле. Все это вместе с черными ливреями прислуги производило довольно удручающее, траурное впечатление. Но среди этих мрачного вида людей еще резче выделялась фигура негра в белой чалме и в светло-голубом костюме самого фантастического покроя, с разными белыми и блестящими серебряными украшениями, которая производила совсем другой эффект.
Он стоял за стулом его визави – делового, проницательного вида джентльмена, одетого просто, но изысканно, на иностранный манер и с дорогим платком из фламандских кружев вокруг его шеи. Он был представлен доктору как брат майора Окшота – сэр Перегрин. Остальная компания, сидевшая за столом, состояла из братьев Перегрина, Оливера и Роберта, двух рослых, краснощеких мальчиков, пятнадцати и двенадцати лет, и их воспитателя – м-ра Горнкастля, уже не молодого человека, двадцать лет тому назад отказавшегося от своего прихода, потому что он не мог согласиться с некоторыми местами в церковной литургии…
В то время, как сэр Перегрин предложил своей невестке заменить ее в исполнении одной из ее хозяйственных обязанностей и нарезать ветчины, д-р Вудфорд сообщил ей о скором выздоровлении Перегрина.
– О, я знала, – сказала она, – что вы приехали известить нас, что теперь его можно взять домой.
– Мы много обязаны вам, сэр, – отозвался майор с другого конца стола. – Мальчик будет перевезен домой немедленно.
– Нет, еще нужно подождать, сэр, я прошу об этом. Только через неделю он в состоянии будет вынести, это путешествие, да и моей доброй сестре будет трудно расстаться с ним.
– Это недолго продлится, лишь только мастер Перри встанет на ноги, – пробормотал капеллан.
– Это действительно так, – добавила грустным голосом мать, – как только он вернется, опять в доме никому не будет покоя.
– Я уверяю вас, сударыня, что все это время он был чрезвычайно добрым, послушным ребенком, и я не слышал ни одной жалобы.
– Вас и м-рис Вудфорд подкупает ваша чрезвычайная доброта, сэр, – отвечал хозяин.
– Что это я слышу? Разве мой племянник и тезка – такой отчаянный шалун? – спросил другой гость.
И тут посыпались бесчисленные рассказы со всех сторон: Перегрин намазал салом и без того уже я скользкие ступени лестницы, подменил тщательно переписанное упражнение Оливера каким-то лубочным уличным листком, набил трубку м-ра Горнкастля порохом и подмешал нюхательный табак в шоколад, особенным образом приготовленный для этой благочестивой старушки, м-рис Присциллы Уоллер. У всех была какая-нибудь жалоба на него, даже у прислуги, стоявшей за стульями; и если Оливер и Роберт не добавили к нему еще своих показаний, то это только потому, что за едою они должны были хранить строгое молчание. Но, видимо, эта тема была неприятна отцу Перегрина, и он переменил тему разговора, начав расспрашивать своего брата о принце Оранском и великом пенсионарии де-Витте, так как тот находился при английском посольстве в Гаге. Посланный по государственным делам в Лондон, он только что был награжден Карлом II дворянским титулом и приехал теперь в свой родной дом, где он не был чуть не с самого дня свадьбы своего брата. Д-ру Вудфорду, видимо, доставлял удовольствие его разговор, и он с большим интересом слушал сообщенные им сведения об иностранной политике» и хотя майор во многом не соглашался с своим братом, но, очевидно, гордился им.
Когда послеобеденная молитва была произнесена капелланом и хозяйка удалилась в свою гостиную, а мальчики, сделав низкий поклон, отправились к своим играм, д-р Вудфорд заявил хозяину о своем желании переговорить с ним относительно Перегрина.
– Будем рассуждать об этом здесь, – сказал майор Окшот, указывая на маленький стол в глубине выдающегося окна, на котором стояли вино, фрукты и высокие, на тоненьких ножках, рюмки. – От доброго м-ра Горнкастля, – добавил он, приглашая своего гостя сесть на один из стульев, стоявших около стола, – я не скрываю ничего, касающегося моих детей, и буду рад услышать совет моего брата по поводу этого непокорного ребенка, которым наказало меня небо.
Когда рюмки были наполнены кларетом, д-р Вудфорд с тонкою дипломатией похвалил здоровый вид других сыновей и спросил, не выяснилось ли причин, почему они так резко отличались от среднего брата?
– Никаких, сэр, – отвечал с глубоким вздохом отец, – кроме воли Всемогущего Творца, желавшего покарать нас сыном, который оказался порченым сосудом, подлежащим уничтожению рукою горшечника.
Может быть, этот крест назначен мне свыше, чтобы испытать мое смирение. Капеллан глубоким вздохом выразил свое согласие с этими словами, но на лице брата было заметно недовольное выражение.
– Сэр, – сказал доктор, – мое мнение, разделяемое и моею невесткой, что этот несчастный ребенок не возбуждал бы никаких опасений за себя, если бы в его уме не было убеждения, что он дитя духов, эльф…, оборотень!
Все слушатели единогласно выразили сомнение, чтобы четырнадцатилетний мальчик мог верить в подобную бессмыслицу, а его наставник признавал это новым доказательством его испорченности, когда он пытался ввести в обман свою благодетельницу.
В доказательство того, что Перегрин действительно считал себя таким существом, д-р Вудфорд рассказал, свидетелями чего они были в летнюю ночь, упомянув при этом, как мальчик в самом деле воображал себя в волшебном царстве, и как он был огорчен, придя в сознание, увидев себя опять на земле; при этом он упомянул также о приключении с королем, переданном ему сэром Христофором Вреном, хотя отец ничего не знал об этом и теперь только понял, откуда шло предложение взять Перегрина ко двору. Он был сильно поражен этими открытиями, хотя, по его словам, он часто говорил мальчику: – Почему ты не хочешь усмириться? Ведь тебя ждет только большое наказание…
– Старался ли ты приобресть его доверие? – спросил его брат; но вопрос, видимо, был не понят, потому что он отвечал:
– Я всегда требовал от моих сыновей, чтобы они говорили правду, и они всегда исполняли это, кроме несчастного Перегрина.
– Но если, – сказал сэр Перегрин, – этот несчастный мальчик действительно считает себя неземным существом, то все эти поучения и кары не приведут ни к чему.
– Я не могу поверить этому, – воскликнул майор. – Правда я припоминаю теперь, что раз наткнулся на двух старух (одна из них была сиделкой у моей жены, а другую после того топили в воде за колдовство) в тот момент, как они собирались высечь малютку крапивой и положить его на колючую изгородь, потому что он был слабым ребенком, и вообще они считали его оборотнем; но я строго воспретил, чтобы о подобном богохульном вздоре никогда не упоминалось в моем семействе, и я ничего не слыхал об этом после того.
– Но, брат, – заметил сэр Перегрин, – в семье часто болтают много такого, что не доходит до ушей хозяина.
Д-р Вудфорд стал просить после того, как о личном одолжении, чтобы по этому делу было спрошено порознь мнение членов семьи, а также и прислуги. Хозяину, видимо, не хотелось этого, но его брат поддержал доктора и настоял, чтобы каждый из свидетелей был опрошен отдельно. Первым призвали Оливера, который теперь уже не так был запуган отцом, как в своем раннем детстве. На вопрос, что он думает о своем брате Перегрине, он отвечал уклончиво, что тот казался ему странным парнем, который всегда попадался в беду.
– Не в этом дело, – сказал его отец. – Мне даже стыдно говорить об этом! Что ты… предполагал когда-нибудь, что он… – он не мог произнести слова.
– Оборотень, сэр? – отвечал Оливер. – Я не верю этому теперь, но в детстве думал иначе.
– Кто вбил тебе в голову такую возмутительную ложь?
– Все, сэр. Я настолько был убежден, что Перегрин – эльф, оборотень, как и в том, что Робин мой родной брат. Да и он верит в это.
– Ты никогда не пробовал разубедить его?
– Могу вас уверить, сэр, что он не стал бы и слушать меня; да если сказать правду, то и сам я только за последнее время, когда сделался постарше, заметил всю глупость этого.
Майор Окшот испустил стон и велел ему позвать Роберта, не говоря зачем. Мальчуган явился, несколько испуганный, и на тот же вопрос, который был предложен его старшему брату, воскликнул:
– Разве они принесли его назад?
– Кого?
– Нашего настоящего брата, которого похитили феи.
– От кого ты это слышал. Роберт?
Вопрос, видимо, поставил его в затруднение, и он сказал:
– Сэр, да это все знают. Молли Оуенс сама видела, как фея летела с ним на помеле через трубу.
– Роберт, не лги.
Только из одного страха перед отцом мальчик удержался от слез и проговорил:
– Все они так говорят, да и сам Перри знает.
– Знает! – пробормотал майор в отчаянии.
Но дядя подозвал Роберта к себе и узнал от него, что видели, как Перри вылетал из окна на чердаке, где его заперли. Робин никогда сам не видел, но горничные видели не раз. Кроме того, положительным доказательством был шрам на голове Оливера, которую он расшиб, падая с лестницы, куда увлекли его феи в то время, как они украли ребенка.
Майор не в состоянии был более слушать.
– Такой большой мальчик и повторяет подобный богохульный вздор! воскликнул он.
И едва сдерживавшего рыдания Роберта отпустили, приказав позвать ключника.
Старый кромвелевский солдат, появившийся теперь на сцене, не мог допустить сомнений относительно мастера Перри, как человек, по его словам, прилежно читавший Библию, видевший свет и слушавший благочестивых проповедников; но он не затрудится объявить, что почти вся дворня (положительно все женщины и, вероятно, все мужчины) верила в эти россказни, как в Евангелие; да и нужно сказать, что молодой джентльмен вел себя скорее как домовой, чем как следовало бы ребенку благочестивых родителей. В умах пастора и дипломата при этом мелькало подозрение, что в другом обществе почтенный ключник вряд ли бы высказал с такою решительностью свое отрицание этого суеверия.
– После всего этого, – сказал, глубоко вздыхая, майор Окшот, – кажется бесполезно продолжать наш допрос.
– Что скажет на это моя сестрица? – спросил сэр Перегрин.
– Она! Бедная женщина слишком слаба для такого беспокойства, – сказал ее муж. – Она не может оправиться с самого Лондонского пожара и не к чему томить ее расспросами. Она будет одного мнения при мне, и совсем другого после того, как наслушается болтовни своих баб. Мне думается, что теперь я вижу, почему она всегда отдалялась от этого ребенка и скорее боялась его, чем любила.
– Именно так, сэр, – добавил воспитатель. – Теперь многое объяснилось, чего я прежде не мог понять.
Теперь вопрос в том, как поступить с ним при этих новых условиях. С вашего разрешения, уважаемый сэр, я соберу сегодня же вечером весь дом и произнесу толкование, что подобные суеверия прямо противоречат Священному Писанию.
– Большая будет от этого польза, – пробормотал дипломат.
– Я бы, со своей стороны, предложил, – сказал доктор Вудфорд, – поместить несчастного мальчика в такое место, где до него не доходили бы эти глупые сказки и чтобы он мог начать новую жизнь в другом окружении.
– Я не знаю школы, которая бы подходила к моим принципам, – сказал с мрачным видом сквайр. – Богобоязненные люди, которые держатся одинаковых со мной убеждений, не допускаются к школьному преподаванию.
– Неужто, – возразил его брат, – для тебя важнее эти принципы, чем человеческое воспитание собственного сына, который погибает теперь благодаря глупым сплетням о его демоническом происхождении?
– Таков мой долг, – отвечал майор.
– Разве нельзя найти, – сказал доктор Вудфорд, – какого-нибудь ученого одних с вами убеждений, здесь пли в Голландии, который принял бы к себе для воспитания мальчика, не подвергаясь ответственности, связанной с открытием недозволенной законом школы?
– Это предмет для дальнейшего обсуждения и молитвы, – сказал майор. – Между тем, достопочтенный сэр, я приношу вам сердечную благодарность за ваши заботы о моем непокорном сыне и за то, что вы открыли мне причину его неразумия.
Доктор понял, что это был намек на окончание разговора, и спросил свою лошадь, выражая готовность оставить у себя мальчика, пока не будет решен вопрос о его дальнейшем воспитании. После того он поспешил домой, чтобы передать своей невестке, что сделал все, что только мог, и что, на его счастье, при разговоре присутствовал брат хозяина, много путешествовавший в чужих краях.
