Текст книги "Оборотень (СИ)"
Автор книги: Шарлотта Йонг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)
Глава VI
ВОЗВРАТ БОЛЕЗНИ
Прошло несколько дней, и поведение Перегрина не только по отношению к взрослым, но с маленькой Анной, которая совсем перестала дичиться его и постоянно играла с ним, не возбуждало никаких опасений. Он принимал теперь участие в семейном обеде и сидел вместе со всеми в тенистом саду с его многочисленными яблонями, под стеною старого замка, откуда открывался вид на маленький залив, гладкая, блестящая поверхность которого во время прилива напоминала озеро.
Здесь, в то время, как Анна под руководством своей матери работала на прялке или шила, м-рис Вудфорд рассказывала детям разные истории и читала вслух из «Странствия Пилигрима», которым оба увлекались. Все еще слабый после болезни Перегрин лежал на траве у ее ног в блаженном покое, которого он никогда не знал, и его фантастические сказки понемному начинали улетучиваться из его головы. В один из таких дней внезапно раздался шум колес большой кареты, ехавшей по Фаргамской дороге; по сторонам скакали верхом два мальчика, а внутри сидели леди Арчфильд с мистрис Люси.
Эта дама приехала к м-рис Вудфорд, чтобы познакомиться с ее способом сохранения вишен, а молодежь, Чарльз, Люси и их кузен Седли, отпущенные домой на праздники, чтобы провести день с м-рис Анной.
Леди Арчфильд была удивлена, увидев, что непривлекательный сын майора Окшота все еще находится в Порчестере.
– Если вам и пришлось взять его к себе из милосердия, когда он расшибся, – сказала она, – то я думала, что вы постараетесь избавиться от него, как только он встанет с постели.
– Он не выдержит, с его переломанными ребрами, тряской дороги в Оквуд, – отвечала на это мистрис Вудфорд, – да и бедный мальчик слишком слаб для соблюдения домашней дисциплины.
– Да, я воображаю, какие строгие пуританские порядки заведены в доме майора Окшота; но, кажется, самая большая строгость не будет излишнею для такого мальчика, судя по тому, что я слышала о нем; – да у него и не такой болезненный вид, сколько можно судить по этим странным искривленным чертам.
– Он почти здоров, но еще слаб; и мы оставили его здесь, пока его отец не решит, как дальше поступать с ним.
– Вы даже решаетесь оставлять его одного с вашей маленькой девочкой! Я просто удивляюсь вам.
– Право, миледи, я не видела в этом вреда. Он ласков и тих с Анной, и мне кажется, что она смягчает его нрав.
Но все-таки м-рис Вудфорд не чувствовала себя совсем спокойной в то время, как она была занята с заинтересованной гостьей в своей хозяйственной лаборатории, показывая ей разные способы варенья и сохранения фруктов, что продолжалось почти два часа.
Когда, наконец, все это было кончено и на пробу были переданы разные маленькие баночки образцов, она стала искать детей, но их не было видно. Наверное, они играют на дворе замка, и она отправилась туда вместе со своею гостьею, выражавшею некоторые опасения по поводу разрушенных ступеней и стен, но их и там не оказалось и никто не откликался на ее зов.
Дети ушли все вместе, и Анне чувствовалось легко и весело с подходящими товарищами. Она предпочитала лаже мучения от Седли любезности Перегрина; первые были только тиранством грубого мальчика, но второй наводил на нее какое-то непонятное тяжелое чувство, от которого она была рада освободиться в обществе этих более симпатичных ей заурядных сверстников.
Но Чарльз и Седли убежали к увлекавшему их же ребенку; так что Люси, несмотря на ее первое чувство боязни, пришлось остаться с Перегрином, но она даже успокоилась, когда тот стал раскачивать их с Анной на качелях, устроенных под старым ясенем.
Когда мальчики подошли к ним, обе девочки соскочили с качелей, заранее зная, как их начнет раскачивать Седли. Тут они начали спрашивать Перегрина, отчего он не пошел с ними, и перешли затем к шуткам насчет спутанных домовым грив и ездил ли он на шабаш ведьм в субботу. Маленькая Анна, как и следовало хозяйке, протестовала против этого, но Чарльз только стал дразнить его пуще прежнего, так что наконец и Люси присоединилась к общему смеху.
Продолжая бродить вместе, они подошли к маленькой лодке доктора и кто-то предложил влезть в нее и качаться Люси отказалась, по случаю своего торжественного костюма, и Анна не могла оставить ее одну, так что две молодые девицы пошли прочь обнявшись, причем Люси выразила напускное удовольствие, что они избавились от беспокойных мальчиков.
Они недалеко отошли, когда послышался злобный смех и за ним – крик ужаса и проклятия. Лодка с двумя мальчиками уносилась течением в море, а Перегрин скакал с дикими жестами по берегу и через момент исчез за стенами крепости.
Анна не потеряла присутствия духа, бросилась к ближайшей хижине рыбака и послала его задержать лодку; в этот момент как раз к ним подходили их матери. В сущности, опасности не было никакой. Бросили веревку, которую подхватили в лодке, и через полчаса мальчики уже были на берегу; но прилив доходил так далеко, что им пришлось возвращаться по грязи, сняв чулки и башмаки. Они были страшно раздражены против неисправимого бесенка, заманившего их в лодку; он незаметно перерезал удерживавшуюся ее веревку, выскочил на берег и, пустив лодку на произвол, провожал их своим диким «гоготаньем». Седли Арчфильд сжимал кулаки и метал вокруг грозные взгляды, разыскивая этого гнома, чтобы отколотить его; Чарльз также собирался бежать за ним в крепость.
– Двое на одного! – воскликнула Анна, – и он такой маленький, неужели вам не стыдно.
– Как будто он простой парень, – сказал Чарльз. – С этим чертенком нужно дюжину таких как мы.
– Я выучу его, если б мне только удалось его поймать, – кричал Седли.
– Я говорила вам, – сказал Анна, – что он вас не тронет, если вы оставите его в покое и не станете дразнить.
– Послушай, Анна, – сказал Чарльз, надевая свои чулки, – разве я мог вынести, когда мне предпочитают этого бесенка, похожего на фигуру, вырезанную тупым ножом из сука и всего искривленного на сторону! Я раньше был твоим женихом и вдруг вижу тебя в дружбе с этим уродливым отродьем Вигов и диссентеров.
– Я ему задам такого диссентера, – прибавил Седли, – только бы ухватить его за глотку.
– Ну это уж несправедливо! – сказала Анна, – бедный, едва оправившийся после болезни мальчик, и все нападают на него.
– Так ему и нужно, – сказал Седли, – мы еще угостим его этим соусом.
– Мне кажется, что он околдовал Анну, – добавил Чарльз, – потому что она так стоит за него.
– Моя мама желала, чтобы я была ласкова с ним.
– Ласкова! Да это все равно, что быть ласковой с жабой, – вставила от себя Люси.
– Мне противно видеть, когда ты ласкова с ним, – воскликнул Чарльз. – Ты сама видишь, что выходит из этого.
– Это пошло не от меня, а потому, что ты нападаешь на него.
– Я был прав, – сказал Чарльз. – Ты была бы рада, если б нас унесло в море и мы потонули!
Анна заплакала, отрицая всякие подобные желания, и Чарльз объявил, что он простит ее только на том условии, если она больше не будет ласково обращаться с Перегрином, как вдруг около них посыпался град песку и мелких камешков, одним из которых изрядно задело по уху Седли. Мальчики бросились вперед с криками и проклятиями, но никого не было видно, только слышалось гоготанье, раздавшееся потом и с крепостной стены. Они побежали к ней; но ближайшая Дверь была в квадратной башне находившейся довольно далеко от них, и когда они достигли ее, то дверь не поддавалась их яростным усилиям, и новый град песка посыпался на них, между тем как над ними послышался тот же дикий хохот. В то время, как они бросились искать другой вход, их встретил слуга, объявивший, что их зовут ехать домой. Запряженная карета уже стояла у ворот, и леди Арчфильд спешила уехать, уверяя, что она не чувствует себя в безопасности, пока близко от нее находится это чудовище. Принимая в расчет, что Седли был вдвое больше Перегрина, а Чарльз сильный, рослый мальчик, – такой отзыв вполне подтверждал его сверхъестественные силы.
Мальчики уехали крайне неохотно, и если б леди Арчфильд не следила за ними из окон кареты, то они, наверное, вернулись бы назад, чтобы отомстить за сыгранные над ним шутки. Перед тем, как карета скрылась из виду, еще можно было видеть Седли, постоянно оборачивающегося и яростно грозившего своею плетью. М-рис Вудфорд была очень взволнована, тем более что Перегрина нигде не могла найти и он не явился к ужину.
– Уж не убежал ли он на корабль – чем обыкновенно кончали непокорные мальчишки в Порчестере, но это казалось невероятным для такого маленького создания, только что поправившегося после болезни, Скорее, он убежал домой, и в этом предположении было много оскорбительного для чувств м-рис Вудфорд. Но заглянув к нему по пути в свою комнату, она увидела его в постели уткнутым лицом в подушку; причем нельзя было сказать – спал ли он, или только притворялся спящим.
Позже до нее донеслись звуки, которые заставили ее пойти взглянуть на него. Он метался, бредил и стонал во сне. Но на утро все его старые привычки, по-видимому, возвратились к нему.
В крынке с молоком для Анны оказался еж; среди кур м-рис Вудфорд поднялся страшный переполох при виде несчастного котенка, которого то опускала между ними, то опять подымала на веревочке какая-то невидимая рука с яблони. Треногий табурет старой служанки м-рис Вудфорд внезапно подломился под нею, точно подрезанный рукою самого Пука[13]13
Пук – шаловливый дух в виде мальчика. Он фигурирует между прочим в «Сне в летнюю ночь» Шекспира.
[Закрыть]; и даже на руке Анны были замечены следы царапин, точно от когтей, и она со слезами просила свою мать не спрашивать ее, откуда это.
К довершению всего, в то время, как д-р Вудфорд по обыкновению дремал в своем кресле после обеда, м-рис Вудфорд заметила крючок на конце волоска, опускающийся к его очкам в роговой оправе; тихо поднявшись с места, чтобы предупредить эту попытку, она увидела Перегрина на стуле, скрывающегося за занавесью у окна и закинувшего эту удочку.
Она не сказала ни слова и только устремила на него, с выражением грусти, свои тихие глаза в то время, как наматывала волосок. Чрез несколько моментов мальчик был уже у ее ног, он катался, точно в судорогах, и сквозь его рыдания слышались слова:
– Все бесполезно!.. Бросьте меня!
Но он все-таки повиновался движению ее руки и покорно пошел вслед за нею к скамейке в саду, где они часто проводили вместе самые счастливые для него часы. Здесь он опять бросился к ее ногам и повторял не то жалобным, не то вызывающим голосом:
– Бросьте меня! бросьте меня!.. Он опять напал на меня!.. Все это бесполезно!
– Кто, мое дитя?
– Злой дух. Вы говорите, что я… не из них… значит, нрав отец, когда он говорит, что я… во власти злого духа. Я чувствовал такой покой с вами… мне было так хорошо… никогда так не было со мною… и вот эти мальчики… Я опять в его власти… ничего не могу сделать… я даже оцарапал ее… мистрис Анну… Бросьте меня… пошлите меня домой, чтобы меня презирали и били по-прежнему… такого же злого, как прежде… хоть она тогда будет в безопасности от меня.
Слова эти прерывались рыданиями, и м-рис Вудфорд не пробовала говорить, но только держала руку все время на его голове; наконец он несколько успокоился, и она сказала:
– Всем нам приходится бороться с злым духом, и когда мы не настороже, то он нападает на нас врасплох и торжествует над нами.
Мальчик отвечал с мрачным видом, что с его духами бесполезно бороться.
– Нет, это не так. Случалось ли тебе чувствовать огорчение, что он восторжествовал над тобою?
– Никогда… да никто и не был добр ко мне прежде.
– Это правда, потому что все окружающие были в жестоком заблуждении насчет тебя, а ты старался его поддерживать. Но если б в тебе не было доброе сердце, мое бедное дитя, то ты не чувствовал бы себя таким счастливым здесь и благодарным за то, что мы могли для тебя сделать.
– Я был здесь другой, – сказал Перегрин, разрывая на кусочки маргаритку; – но они подняли все это вновь во мне. Дома я буду совершенно таким же, как и прежде.
Ей хотелось сказать ему, что есть надежда на перемену в его жизни, но она не решилась упоминать об этом, пока дело еще не было решено, и только сказала в ответ:
– Ты знаешь того, кто пришел в этот мир, чтобы победить злого духа и все зло в нашей природе и дать каждому из нас возможность такой победы. Чем труднее борьба, тем славнее победа! – и глаза ее заблистали при этой мысли.
Он на минуту, казалось, был увлечен ею, потом сказал с прежним отчаянием в голосе. – Для избранных только.
– Ты также стал избранным при крещении. Силою Христа ты можешь победить злую часть самого себя, только проси Его поддержать тебя.
Мальчик застонал при этом. М-рис Вудфорд сознавала, что ее главною задачею было достигнуть того, чтобы в нем пробудились надежда и потребность в молитве; но самое название молитвы было так противно ему, что она не решилась пока настаивать на этом. Сердце ее разрывалось при одной мысли, что его ожидает, когда он вернется домой.
В эту ночь до нее донеслись его стоны и слова, произносимые во сне, что напоминало его бред, когда он был еще в забытьи; она вошла в его комнату и увидела, что он страшно мечется во сне, и она решилась разбудить его; но он вскочил в ужасе от прикосновения ее руки, с безумными глазами и с криком;
– О, не берите меня!
– Мой милый мальчик! Это я. Перри, разве ты не узнаешь меня?
– О, мистрис! – воскликнул он с видимым облегчением, – это вы. Мне представилось, – что я у эльфов и что они отдают меня в виде дани дьяволу, – и он вздрогнул при одном воспоминании об этом.
– Ты не эльф, мой милый; ты крещеный мальчик, Божье дитя и под его защитой; и она стала читать 112-й псалом.
– Но я не под Его покровом! Злой дух опять схватит меня! Вот его когти! Он хватает меня!
– Ничего не бойся, дитя мое, если ты обратишься к Богу за помощью. Повтори за мной: Господь, будь моим защитником!
Он послушался ее и стал спокойнее, и она продолжала читать вечерний гимн д-ра Кена, только что появившийся тогда в рукописи в Винчестере. Он затих и, подумав, что он заснул, она только что хотела уходить, как он вскочил опять с криком: – Вот он опять… черные крылья… когти; – и он стал просить ее повторить то же самое. Она начала с первого стиха, и он опять успокоился; но каждый раз, как она собиралась уходить, он молил ее остаться, и так она просидела с ним до рассвета, когда его страх, по-видимому, рассеялся, и прошептав стихи:
он заснул наконец с более спокойным выражением на исхудалом лице. Бедный мальчик, хорошо если б эти стихи из гимна были первою ступенью к молитве от одолевавшего его врага.
Глава VII
ПОСОЛ
М-рис Вудфорд была слишком хорошей хозяйкой, для того чтобы проспать лишние часы в вознаграждение за бессонную ночь: и она только что поставила яблочный торт в печку, когда в кухню вбежала Анна с известием, что у ворот только что слез с лошади какой-то важный господин и разговаривает теперь с ее дядей… должно быть, это дядя Перегрина.
М-рис Вудфорд думала то же самое и спросила, где Перегрин.
– Он крепко спит на подоконнике в гостиной, мама. Я его не будила, потому что у него такой усталый вид.
– Хорошо сделала, – сказала м-рис Вудфорд, поспешно вымыв руки, опустив подобранное черное платье и поправив вдовий чепчик; и в соответствующем для приема гостей виде она потихоньку направилась к входной двери, чтобы не разбудить спящего мальчика. Она встретила в саду своего брата с сэром Перегрином Окшотом, отвесившим ей, когда он был ей представлен, такой поклон, какой вряд ли видали в здешних местах, и заявившим в то же время, что он явился по поручению своего брата благодарить их за заботы о его племяннике.
М-рис Вудфорд объяснила ему, что мальчик провел очень дурную ночь и потому лучше не будить его теперь; а пока она предложила гостю пройтись по саду или войти в кабинет доктора, или присесть в тени под стеною замка.
Он предпочел последнее, и они сели перед зеленой лужайкой, спускающейся к заливу, за которым открывался вид на освещенные солнцем холмы.
– Я давно уже собирался к вам, – сказал придворный кавалер, – но меня задерживали отчасти деловая переписка, а отчасти то обстоятельство, что я желал приехать один, думая, что так мне будет удобнее поговорить с вами о мальчике, чем в присутствии его отца или братьев.
– Я очень рада, что вы так сделали, сэр.
– В таком случае, я буду просить вас говорить со мною без стеснения и откровенно высказать ваше мнение о нем. Пожалуйста, не скрывайте ничего, боясь сказать обидное по поводу того, как они поступали с ним дома. Мой бедный брат стремился выполнить свой долг, но он был так далек от своих сыновей, что при своем обхождении с ними он совершенно не принимал во внимание их природы, а мать их, при своей болезненности и запуганности, стала жертвою болтовни окружающих ее пустых женщин. Поэтому говорите со мною откровенно; я прошу вас об этом.
М-рис Вудфорд рассказала ему, ничего не скрывая, о твердом убеждении мальчика в своем сверхественном происхождении; как он хорошо вел себя, когда с ним обращались как с разумным человеческим существом и как насмешки и оскорбления молодых Арчфильдов опять вызвали в нем прежнюю злобу, после чего следовал переход к горькому раскаянию и совершенному отчаянию.
Сэр Перегрин внимательно слушал ее, только вставляя временами вопрос или замечание, как светский человек, привыкший высказывать свое мнение не иначе как ознакомившись со всеми подробностями дела. Только кончила она свой рассказ, как раздался звон колокола, призывавший к обеду, и они поднялись со скамейки. Проходя под окнами столовой, они были испуганы криком Анны и в то время, когда они бросились туда вслед за м-рис Вудфорд, послышался голос Перерина, говоривший:
– Ничего не бойся, Анна. Он пришел только за мною; я ждал его.
После того послышались слова на каком-то неизвестном языке; затем Анна опять вскрикнула, и были слышны ее восклицания:
– Нет, нет! Уходите прочь, сэр! Он принадлежит Христу. Вы не должны, не смеете тронуть его!
Они увидели, что Анна стоит над упавшим на пол Перегрином, совсем замершим в ужасе, защищая его от существа, которое она, видимо, принимала за самого князя тьмы, и совершенно не замечая пришедших к ней на помощь у окна. Обменявшись несколькими словами со своим хозяином, негр исчез из комнаты. Затем м-рис Вудфорд воскликнула:
– Не бойтесь, милые мои, ведь это черный слуга сэра Перегрина! – Доктор прибавил:
– Глупые дети! Испугались таких пустяков!
Через минуту они были уже в комнате. Анна вся дрожала и бросилась к своей матери, уткнувшись лицом в ее платье, отчасти от страха, отчасти от стыда, что не подумала о верном слуге, между тем подняли Перегрина, который, увидев добрый взгляд своего друга, произнес дрожащим голосом:
– Что, его нет? Или это опять был сон?
– Это арабчонок, слуга твоего дяди, – сказала м-рис Вудфорд. – Ты внезапно проснулся, и неудивительно, что испугался его. Пойдемте теперь оба со мною и умойтесь к обеду.
Перегрин, все еще находясь под влиянием страха, пошел рядом с нею. Сэр Перегрин, повинуясь знаку, поданному ему м-рис Вудфорд, пока не заговаривал с детьми.
М-рис Вудфорд, как могла, успокоила детей, которым было теперь стыдно показаться перед большими; она заставила Перегрина вымыть руки и причесать волосы, растрепавшиеся во время сна, а также повязать как следует шейный платок и поправить банты на коленях и на башмаках. Но привести в порядок его волосы и пригладить хохол на голове, придававший ему вид сказочного принца, было невозможно; кроме того, после болезни он сильно похудел и пожелтел, и его проницательные глаза под густыми черными бровями и большими ресницами еще больше прежнего выдавались своим разным цветом и косиной, которая увеличивалась при нервном возбуждении. В общем выражении его лица было что-то злобное и насмешливое, хотя взятые в отдельности, помимо худобы, черты его лица были довольно правильными. Впрочем, за последний месяц выражение это сильно смягчилось и во всей этой маленькой фигуре теперь ничего не было отталкивающего, хотя они и поражали своею странностью, угловатостью и ростом, скорее подходящим десятилетнему ребенку.
– Какое-то впечатление произведет он на гостя? – думала м-рис Вудфорд.
– Перегрин, – позвал его доктор, – твой дядя, сэр Перегрин Окшот, так добр, что приехал взглянуть на тебя.
Хорошо вымуштрованный в строгой домашней школе, Перегрин сделал приличный поклон, хотя, под влиянием возбуждения, его желтый глаз почти совсем закатился.
– Ну, мой тезка, твой отец не позволяет называть тебя крестником, – сказал сэр Перегрин, – мы должны быть друзьями.
Мальчик при этом посмотрел на него. Пожалуй, в первый раз его приветствовали по-человечески, и он доверчиво положил худые пальцы в руку своего дяди.
– А это ваша маленькая дочка, добрая приятельница Перегрина. Вы должны гордиться ее храбростью, – сказал придворный кавалер, в то время, как она присела перед ним и он, по тогдашней моде, поцеловал ее; так что она, еще полная стыда за свой испуг перед негром, была совсем поражена его похвалою.
В это время подали блюдо с жареными курами, все сели за стол, и дети, как того требовало приличие, должны были хранить молчание за едой; но в то время, как сэр Перегрин сообщил своему хозяину, что его величество назначил его послом к двору Бранденбургского курфюрста и рассказывал другие интересные подробности о заграничной жизни, м-рис Вудфорд заметила, что он внимательно следил за тем, как вел себя за столом его племянник, и она порадовалась в душе, что с этой стороны его манеры были безукоризненны. Может быть, к нему по наследству перешли более утонченные манеры от его матери, и его более деликатная от природы натура и вкусы были, пожалуй, для него еще одним лишним источником страданий в той строгой, чтобы не сказать грубой, простоте жизненной обстановки, среди которой жили дети в его родном доме.
Когда обед кончился, детей отпустили в сад, предупредив, чтобы они не уходили далеко, на случай, если сэр Перегрин пожелает вторично увидеть своего племянника. Для мужчин был также поставлен столик в саду с вином и фруктами, но посол просил, чтобы м-рис Вудфорд не покидала их.
– Я доволен, – сказал он. – В мальчике видны воспитание и благородная кровь. Мне столько наговорили про него ужасного, что действительно можно было испугаться; но я не заметил той грубости и непривлекательности, которые бы помешали мне взять его к себе.
– О, сэр, неужели это ваше намерение? – воскликнула дама с таким восторгом в голосе, как будто говорилось о ее собственном ребенке.
– Я думал об этом, – сказал посол. – У меня есть основания взять его на свое попечение, и мой брат, вероятно, согласится на это, так как он в полном недоумении, что делать с этим неудачным отпрыском.
– Он не был бы таким, если б его жизнь была счастливее, – сказала м-рис Вудфорд. – И право, сэр, я думаю, что вы не раскаетесь в этом, если…
И она остановилась.
– Что вы хотели сказать, мистрис?
– Если в вашем доме никто ничего не знает об этих россказнях.
– За это можно отвечать, сударыня. Со мною только один слуга – этот самый напугавший их негр, – и он говорит только по-голландски. Я уже почти решил оставить здесь мою остальную прислугу и возвратиться в Лондон морем, и при этом были бы отрезаны всякие пути для распространения сплетен о нем. Капеллан говорит, что это способный мальчик и с хорошими знаниями для своих лет, а я имею возможность дать ему хорошее образование.
– Если его голова в состоянии будет вынести это, – сказала м-рис Вудфорд.
– Искренне говорю вам, сэр, – прибавил доктор, – вы делаете доброе дело, и надеюсь, что мальчик достойно оправдает ваши попечения.
– Я могу уверить, ваше преподобие, – сказал сэр Перегрин, – что хотя и называют его кривым сучком, но я в десять раз предпочитаю иметь дело с ним, чем с этими краснощекими, большими тупицами – его братьями! Теперь возникает вопрос: следует ли мне ему сказать, что его ожидает?
– По моему мнению, – отвечал доктор Вудфорд, – если ваше намерение осуществится, ничего не может быть лучше, как поселить в нем надежду. Как ты думаешь, сестра?
– Я того же мнения, – согласилась она. – Я уверена, что он станет совсем другим мальчиком, когда избавится от тех страданий, которые выпадают на его долю дома и за которые он мстит своими злостными шалостями. Я не утверждаю, что он сразу сделается добронравным юношей; но если только ваша милость будет иметь терпение, то вы увидите в нем зародыши добра, которые могут быть развиты. Если б только он научился верить в лучшую природу человека, в силу молитвы и в указание свыше! – При этом слезы показались у нее на глазах.
– Моя добрейшая мистрис, я вполне могу поверить этому, – сказал сэр Перегрин. – За исключением лишь одного, – меня не считали ребенком сверхъестественного происхождения, я прошел то же самое, и если для меня не сделалось ненавистным самое название молитвы или проповеди, то этим я не обязан своему покойному отцу. Но у меня была мать, которая умела обращаться со мною; между тем как мать этого несчастного ребенка в глубине души уверена, что это не ее дитя, хотя у нее достаточно смысла, чтобы скрывать это. Увы! я не могу предоставить этому мальчику тех женских забот, благодаря которым вы уже так много сделали для него (м-рис Вудфорд вспомнила при этом, что его жена умерла в Ротердане), но я могу обращаться с ним, как с человеческим существом, я надеюсь, как с сыном; и, во всяком случае, ничто не напомнит ему об этих бабьих сказках.
– Я могу только сказать, что я душевно рада всему этому, – сказала м-рис Вудфорд.
Позвали Перегрина, и он подошел, видимо, ожидая.
– Ну, мой мальчик, – сказал его дядя, – мы неприятного разговора, в глазах его даже мелькало нечто злобное.
– Ну, мой мальчик, – сказал его дядя, – мы должны получше познакомиться. Знаешь ли ты, что обозначает наше имя?
– Peregrinus – бродяга, – отвечал мальчик.
– Э, перевод, пожалуй, верен, но значение не совсем лестное. Хотел бы я знать, неужто ты, как и я, родился в среду? «Родившийся в среду далеко уйдет», – говорит поговорка.
– Нет. Я родился в воскресенье, и если видеть домовых и оборотней…
– А мое толкование: воскресный ребенок полон благодати. – На губах Перегрина промелькнула ироническая улыбка, но его дядя продолжал: – Слушай, мальчик, что ты скажешь, если мы вместе с тобою выполним ’предсказание нашего имени. Его величестве повелел мне быть представителем Британии при дворе курфюрста Бранденбургского, и я думаю взять тебя с собою. Что ты скажешь на это?
Если кто ожидал при этом выражении радостных, чувств со стороны Перегрина, то был бы разочарован. Он переминался с ноги на ногу, и после нескольких «э», произнесенных его дядей, он наконец пробормотал:
– Мне все равно, – и весь съежился после этого, как бы ожидая привычного удара хлыста за такой грубый ответ, но его дядя, дипломат, привыкший к терпению, только сказал:
– Хе! Жаль оставить дом и братьев. Э?
Перегрин только опустил голову и ничего не отвечал; волосы спустились ему на лоб, лицо его было мрачно.
– Слушай, мальчик, это не шутка, – продолжал его дядя. – Ты слишком велик для того, чтобы тебе могли сказать: я положу тебя в карман и увезу с собою. Я говорю серьезно.
Перегрин взглянул на него, и лицо его просветлело. Его губы задрожали, но он не сказал ничего.
– Слишком неожиданно для него, – сказал посол, обращаясь к другим. – Видишь ли, я не увезу тебя сейчас же. Я поеду в Лондон только через неделю или десять дней, и там уже мы экипируем тебя для путешествия в Берлин или в Кенигсберг; я надеюсь, что мы сделаем из тебя человека. Твой наставник говорил мне, что у тебя есть способности, и я надеюсь, что ты не посрамишь меня.
Д-р Вудфорд не мог удержаться, чтобы не сказать мальчику, что он должен благодарить своего дядю; но тот продолжал хмуриться, и сэр Перегрин прибавил:
– Он еще не дошел до этого. Пусть он сперва увидит, за что благодарить меня.
После этого Перегрина отпустили, и его друзья выражали свое удивление и неудовольствие, что этот мальчик, готовый на то, чтобы ему отрубили голову, только бы избавиться от своих cтраданий, сразу не ухватился за такое предложение; но сэр Перегрин только засмеялся на это и сказал:
– В нем есть содержание! Мне это нравится даже лучше, чем если б он стал лизать мне руки, как собачонка. Но я не стану более распространяться об этом пока не получу его согласия.
Он простился со своими хозяевами, и вслед за тем м-рис Вудфорд ожидало новое удивление. Она нашла этого странного мальчика в слезах лежащим на траве; казалось, что самая грудь его должна была разорваться от рыданий. Она старалась всячески утешить и успокоить его, но не могла добиться от него ни одного слова, и только когда она спросила его. – Разве тебе так грустно покинуть свой дом? Он отвечал: – Нет, нет! Не дом!
– Что же такое? Кого тебе так жаль покинуть?
– О, вы не знаете! Вы с Анной… вы только были добры ко мне… и отогнали… его.
– Но милый мой мальчик. Дядя будет так же добр к тебе.
– Нет, нет. Никто не будет так добр, как вы с Анной. Умоляю вас, оставьте меня у себя, а то они утащат меня.
Он был еще слишком потрясен событиями последних дней и к тому же не совсем оправился от болезни, чтобы рассуждать с ним. М-рис Вудфорд опасалась повторения прежних припадков и старалась только успокоить его. Она узнала от Анны, что у него пробудилась неясная надежда, что ему позволят остаться в Порчестере, и в этом заключалась главная причина его огорчения; ему тяжело было расстаться с людьми, которые первыми тронули его сердце и пролили свет в его уме.
На следующий день он казался спокойнее, и м-рис Вудфорд решилась поговорить с ним. Она доказывала ему, что отец вследствие разницы в убеждениях ни за что не согласится оставить его в их доме и помимо этого, в Порчестере были слишком распространены те предрассудки против него, из-за которых он уже столько выстрадал; дядя же его примет все меры, чтобы среди окружающих его ничего не было известно об этом.
– От этого еще мало будет пользы, – сказал он с мрачным видом. – Я такое существо, что они все равно будут смеяться надо мною.
– Я не вижу этого, если ты будешь заботиться о себе. Твой дядя сказал, что в тебе видны воспитание и хорошая кровь, и когда ты будешь в приличном костюме, вряд ли кто решится издеваться над племянником посла. Верь мне, Перегрин, что тебе только стоит начать жизнь снова.
– Если б вы были там…
– Мой мальчик, зачем желать невозможного. Ты должен научиться побеждать зло с Божией помощью, а не с моей.
Все что она ни говорила ему, по-видимому, не в состоянии было убедить этот непокорный ум. Тем не менее, когда на другой день приехал майор Окшот со своим братом и объявил ему, что его дядя так добр, что решается взять его на свое попечение и позаботиться, чтобы он был воспитан в страхе Божием в протестантской стране, свободной от суеверия и где не признают епископов, то мальчик, по-видимому, покорился своей судьбе. Майор Окшот говорил с ним мягче обыкновенного, так как за последнее время он не имел поводов к раздражению против него; но и тут мальчик должен был заметить резкую разницу между его словами и убедительным мягким тоном дипломата, и, может быть, это немало повлияло на его готовность быть переданным в другие руки.
