Текст книги "История Италии. Том I"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Мэри Абрамсон,Виктор Рутенберг,Любовь Котельникова,Александра Ролова,Леонид Баткин,Л. Катушкина,Лидия Брагина,Александр Неусыхин,Елена Бернадская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 44 страниц)

Из этого рассказа Павла Диакона можно лишь по аналогии заключить о возможности усвоения и лангобардами латинского языка при сохранении своего родного. Но, конечно, окончательная победа романских элементов в диалектах Италии объясняется не одними только условиями поселения лангобардов, но и дальнейшими судьбами Лангобардского королевства.

Романский характер итальянских диалектов может служить лучшим доказательством не только сохранности, но и преобладания римского населения и его преемников в Лангобардском королевстве.

* * *

Территориальное размещение лангобардов по Италии обнаруживает значительное сходство с расселением остготов, с той разницей, что остготскому государству политически подчинялась вся Италия, между тем как лангобарды вели в течение почти двух столетий безуспешную борьбу за полное овладение ею.

После вторжения в Италию при Альбоине лангобарды, как и остготы, захватили прежде всего северную часть страны, т. е. долину реки По и ее притоков – Ломбардию (которая от них и получила впоследствии свое название) и некоторые области к северо-востоку от нее (Фриуль с Аквилеей и Тренто), а также к северо-западу. При Клефе началось их продвижение вдоль Апеннин в Тусцию; во время господства герцогов (574–584) они продвинулись еще дальше к югу и заняли Сиолето и Беневенто, которые составили самостоятельные герцогства. В правление нового короля Аутари (584–590) лангобарды, несмотря на постоянные вторжения франков, поддерживаемых Византией, прочно укрепились в этих областях (особенно в Северной Италии).

Ко времени смерти Аутари (590) Лангобардское королевство, несмотря на формальную зависимость от Франкского, обладало Ломбардией, Тусцией и, кроме того, герцогствами Сполето и Беневенто. Но ему не принадлежала Южная Италия (Салерно, Неаполь, Апулия, Калабрия, Сицилия), а главное – его владения в Средней Италии были перерезаны – от северо-западного берега Адриатики до восточных берегов Тирренского моря – довольно широкой полосой, находившейся в зависимости от Византии; она состояла из Романьи и Пентаполиса (т. е. Равеннского экзархата) на востоке и из Римского дуката на западе. Хотя в самом конце VI и в начале VII в. при короле Агилульфе (591–616) лангобарды делали опустошительные набеги на Южную Италию (от Беневенто и Неаполя до Калабрии), тем не менее длительное политическое господство лангобардов удержалось лишь в описанных выше границах. Дальнейшая завоевательная политика лангобардских королей VII–VIII вв., от Агилульфа до Ротари и Гримоальда и далее от Лиутпранда до Айстульфа, и была направлена главным образом на овладение Равеннским экзархатом и Римским дукатом с целью создания сплошной непрерывной территории лангобардского господства в Италии.

Лангобардская Италия в I–V вв

Попытка создания Лангобардского государства, которое обладало бы всей Италией, так и не увенчалась успехом. Она наталкивалась на ряд политических препятствий, которые оказались непреодолимыми (не говоря уже о росте феодализации внутри Лангобардского королевства, которая дала свои результаты лишь в VIII в.). Эти препятствия сказались уже в самом конце VI – начале VII в. и продолжали мешать объединительным попыткам королевской власти вплоть до падения лангобардского господства. Они заключались прежде всего в политике Византийской империи, не желавшей признавать лангобардского владычества в Италии, затем в стремлении папства занять самостоятельную позицию по отношению к лангобардам и с этой целью завязать связи с Византией и, наконец, в крайне агрессивной, а иногда колеблющейся позиции герцогов. Последние, с одной стороны, вели совершенно независимую завоевательную политику, а с другой, то выступали против королевской власти в союзе с ее врагами, то временно солидаризировались с нею. К этому присоединялась вражда католиков и ариан, а также захватническая тенденция отдельных герцогов (особенно южных – Сполето и Беневенто), осаждавших и подчас разрушавших города и производивших сильный натиск на римские земельные владения. В этой сложной, запутанной обстановке постоянных усобиц разных лангобардских властителей друг с другом и жестокой эксплуатации некоторых городов Средней Италии (например, Тусции) Равеннским экзархатом посредством византийской податной системы папа Григорий I попытался сыграть роль посредника между арианами-лангобардами и Византией. Не желая превратиться в лангобардского епископа, Григорий I опирался на свои церковные, а также бывшие государственные владения в Сицилии, которые продолжали эксплуатироваться по образцу римских патримониев трудом колонов и рабов под управлением кондукторов. Григорий I считал себя призванным управлять не только этими сицилийскими (а также некоторыми африканскими) патримониями, но и целым рядом земель в Южной и отчасти Средней Италии – в Бруттии, Калабрии, Салерно, Кампании, где римские воины, спасаясь от набегов лангобардов, селились вокруг стен некоторых бургов (например, Амальфи).

Политика Григория I не дала результатов, так как совпала с усилением лангобардской агрессии. Как раз в начале правления короля Агилульфа лангобарды произвели ряд завоеваний как на севере, так и на юге. В то время как экзарх собирал силы против короля вокруг Равенны, герцог Сполето, захватив перевалы через Апеннины, служившие связующими путями между Равенной и Римом, в 592 г. оборвал связи между этими важнейшими центрами византийской власти в Италии и изолировал Рим и Неаполь. Одновременно отдельные отряды лангобардов совершали успешно набеги из Аукании и Бруттии на Неаполь и Калабрию, изгоняя епископов, аббатов и других представителей католического духовенства.

Вслед за тем Агилульфу пришлось вести ожесточенную борьбу не только с южными, но и с северными герцогами, которые (как, например, герцоги Бергамо и Муравизо) поднимали восстания против короля, а иногда и переходили на сторону Византии. В процессе этой борьбы Агилульф осадил Рим (593 г.), а затем, использовав поддержку Беневентского герцога и посредничество папы Григория I, заключил временное перемирие с Византией (598–601) ценою уплаты ею дани лангобардам. Однако вскоре после этого Агилульф, вступив в союз с аварами и частично со славянами против франков, сам нарушил перемирие и захватил ряд городов и областей в Северной Италии. Дальнейшие его походы, прерываемые двукратным перемирием с Византийским экзархом, не внесли радикального изменения в политическое положение Италии.

В последние годы правления Агилульфа (610–616), а также при двух его преемниках Адолоальде (616–626) и Ариальде (626–636) Лангобардское королевство не только не достигло больших успехов в смысле овладения всеми территориями Италии, но и вообще по-прежнему представляло собою не настоящее политически оформленное государство, а конгломерат или, вернее, хаос пересекающихся политических сил различных властителей в лице герцогов. Последние при ослаблении королевской власти взяли на себя инициативу защиты границ Лангобардского королевства, особенно на северо-востоке, где лангобардам угрожали авары, порвавшие союз с ними и вступившие в сношение с византийским императором на Балканах. Хотя отношения лангобардов с франками улучшились, но лангобарды до 628 г. должны были уплачивать им дань.

Неспособность королевской власти в первые десятилетия VII в. справиться с все возраставшей мощью герцогов в значительной мере объясняется тем, что короли сами были выходцами из среды герцогов и избирались ими, а не знатью и массой свободных воинов, что ставило их в некоторую зависимость от герцогов. Так или иначе, власть герцогов и короля противостояла друг другу так же, как и в конце VI – самом начале VII в. Разница заключалась лишь в том, что тогда королевская власть выступала против герцогов, как сторонников Византии, а теперь король в лице Ариальда вел тайные переговоры с экзархом против герцогов. Укрепление политического строя Лангобардского королевства и достижение новых успехов лангобардов в борьбе с Византией произошли лишь в правление короля Ротари (636–652). Ротари, бывший герцог Брешии, был провозглашен королем всей лангобардской знатью, видевшей в нем сторонника антивизантийской политики.

Обосновавшись в Павии, как своей столице, Ротари порвал с Равеннским экзархом и начал проводить энергичную самостоятельную политику по отношению к герцогам. Это выразилось прежде всего в том, что его власть вынужден был признать герцог Беневенто Арихис, который перед тем около полувека почти бесконтрольно хозяйничал во всей Южной Италии. В распоряжении Ротари оказались также земельные фонды (а следовательно, и военные силы), каких у лангобардских королей не было со времени Аутари и произведенного при нем раздела земельных владений между герцогами и королем. Уже Агилульф стремился, исходя из своей власти в Павии, расширить частные владения короля. Это удалось выполнить Ротари, который путем ряда завоеваний установил связь между своими герцогскими владениями вокруг Брешии и прежними королевскими землями в районе Павии.

Ротари двинулся через Апеннины, захватил и разрушил города на побережья Тирренского моря до самой франкской границы и занял владения Миланского епископа (резиденция которого находилась с конца VI в. в Генуе). Территория непосредственного владычества Ротари в результате этих походов простиралась от острова Гарда, граничившего с герцогством Брешией, и от границ римских владений в провинции Эмилии до моря и отрогов приморских гор. Тем самым лангобардские владения на северо-западе Италии, до тех пор отрезанные от Тирренского моря бывшими римскими территориями, приобрели цельность и закругленность, сделались сплошными. Самое существенное значение этих событий для политического строя Лангобардского королевства – в том, что территориальные приобретения Ротари достались не герцогам, а королю. Однако одновременно наметилось противоречие между западной частью Северной Италии, которая находилась в руках короля (Нейстрией) и восточной частью (Австразией), где еще сохраняли силу герцоги Фриуля и Тренто. Но Ротари вмешался и в сферу влияния фриульского герцога, разрушив один из городов, державших сторону римлян, на его территории. Кроме того, он совершил поход и в пограничные владения Равеннского экзархата. Приблизительно в те же годы (643–649) Беневентский герцог, вероятно, в союзе с королем, продвинулся в Южную Италию, взял Салерно, осадил Сорренто, а его преемник стал угрожать Неаполю. В 652 г. Ротари заключил перемирие с римскими военными силами,

Хотя Ротари и был арианином, ему пришлось в борьбе с католицизмом держаться осторожной и оборонительной тактики, которую диктовала международная обстановка: с одной стороны, напряженные отношения папства с империей, ослаблявшие угрозу со стороны католической партии, а с другой стороны, опасения перед активностью католического Франкского королевства.

В противоположность Ротари его ближайший преемник Ариперт (652–661), как представитель Баварской династии, держался католической ориентации, давал привилегии католическим епископам и избегал конфликтов с империей. Но его правление было слишком кратковременным и слабым для того, чтобы создать прочный поворот в политике лангобардской королевской власти. Ее новое усиление произошло при короле Гримоальде (662–671), бывшем Беневентском герцоге, выходце из рода фриульских герцогов. Гримоальду удалось объединить североитальянские владения короля, увеличенные уже при Ротари, с южноитальянскими, вследствие чего собственные королевские владения уже не уступали по размерам и значению владениям всех герцогов в совокупности. С целью упрочить положение на севере Италии Гримоальд сделал там ряд земельных пожалований своим людям из Беневентского герцогства. Вслед за тем он отразил набег франков из Прованса на Италию, которому суждено было стать последним в течение VII в., и заключил мир с Франкским государством.

Однако на юге Италии угрожала возросшая активность императора Константа, вторгшегося в Апулию и захватившего город Беневенто. Гримоальд, опасавшийся возможности возрождения союза франков с Византией, предпринял поход на юг при помощи военных сил Северной Италии и снял осаду с Беневенто. В результате успешного похода сын Гримоальда Ромуальд, ставший герцогом Беневенто, получил возможность отвоевать захваченные Константом территории, а затем распространить свое господство дальше, чем прежние Беневентские герцоги, путем захвата Таранто, Бриндизи и Адриатического побережья на юге (с помощью булгар). Тем временем Гримоальд укреплялся на севере Италии и в герцогстве Сполето; подавляя восстания во Фриуле, он обращался за поддержкой даже к аварам. Одновременно Гримоальд проводил арианскую политику.

При его преемниках из Баварской династии опять усилилась католическая партия; появилось много католических монастырей, и католические епископы стремились к примирению папства с империей, которое и было достигнуто в 680 г. После этого Лангобардское королевство стало католическим государством, хотя в разных его частях реорганизация церкви происходила по-разному: на севере отдельные герцоги оставались враждебными католической церкви, а в Средней Италии они шли на примирение с ней.

Королевской власти предстояло еще сломить сопротивление мощных герцогов Австразии. После того как это было выполнено, принятие лангобардами католичества и безуспешность попыток византийского императора вернуть всю Южную Италию привели к длительному миру между лангобардами и Византией, отказавшейся от притязаний на бывшие римские владения в Италии.

Независимо от заключительного для VII в. этапа взаимоотношений лангобардов с империей в правление Ротари и Гримоальда Лангобардское королевство впервые сконструировалось в качестве политически оформленного государства, ибо до этого оно представляло лишь совокупность различных герцогств и территорий, плохо связанных между собой и не объединенных сильной королевской властью. Конечно, и после укрепления Лангобардского государства при Ротари и Гримоальде сохранились противоречия между герцогами и королевской властью. Но государство (хотя и пересеченное некоторыми полунезависимыми территориями) уже стабилизировалось. Этим и объясняется, что как раз Ротари выступил инициатором записи обычного права лангобардов (643 г.), к которому Гримоальд сделал ряд дополнений (668 г.). Такое позднее возникновение Лангобардской Правды несомненно является результатом политической раздробленности лангобардских сил до середины VII в. Это особенно очевидно, если сравнить даты издания Эдикта Ротари и записи Салической Правды: как известно, она была произведена в последние годы правления первого общефранкского короля Хлодвига, вскоре после объединения им всех франков и завоевания франками Галлии к югу от Луары, между тем как подобное объединение лангобардов стало возможным лишь через 80 лет после их вторжения в Италию.

* * *

Эдикт, изданный Ротари совместно с собранием знати, представляет собой видоизмененную кодификацию обычного права лангобардов. Эдикт служит важным источником для изучения общественного строя лангобардов I–V вв., так как, с одной стороны, фиксирует архаические обычаи этого племени, сложившиеся еще задолго до вторжения его в Италию, а с другой стороны, содержит ряд установлений, явившихся следствием завоевания Италии и возникновения Лангобардского государства. В целом он отражает известную стадию перехода от родо-племенного строя к раннефеодальному.

Переходный характер общественного строя лангобардов обнаруживается во всех сферах их социально-экономического и политического строя, который отличается поэтому значительной внутренней противоречивостью. Об остатках родо-племенного строя говорит прежде всего сохранность большой семьи, в которую превратилась некогда более обширная лангобардская fara. Это проявляется в значительной роли сородичей в разных сторонах жизни племени, в порядке наследования имущества, в наличии домовой общины. Согласно порядку наследования, первое место занимают законные мужские наследники, второе – дочери и сестры умершего, а на третьем месте стоят незаконные сыновья и ближайшие родные. Хотя дочери и сестры умершего и имеют право на долю в наследстве, но лишь в случае отсутствия сыновей, что указывает как на наличие патриархальной большой семьи, так и на начавшийся процесс ее распадения на малые семьи, так как доля женщины в наследстве может и далее передаваться по женской линии^[65].

Данные о домовой общине большой семьи, а также о ее распаде на малые семьи содержит постановление Эдикта о братьях, продолжающих вести совместное хозяйство в доме отца после его смерти. Эдикт регулирует их имущественные взаимоотношения так, что наряду с общим имуществом (наследство, военная добыча) у них появляется и индивидуальное имущество (все, полученное в качестве дарения или на королевской службе). Наконец, в случае выделения одного из братьев из домовой общины после его женитьбы (впрочем, не обязательного) происходит раздел имущества отца и матери поровну между всеми братьями, т. е. одна большая семья дает начало нескольким малым семьям^[66]. При всем том патриархальный характер семьи сохраняется: очень сильна по-прежнему власть мужа и отца над женщиной. Брак носит характер договора между отцом невесты (при участии ее родных) и женихом, который уплачивает покупную цену невесты – «мету» и приносит ей «утренний дар». Женщины всегда находятся под мундиумом мужчины – отца, мужа или брата и лишь во вторую очередь ближайших родственников. Разрешается вторичное замужество вдовы – при соблюдении известных условий. Более узкий круг родства начинает постепенно преобладать над прежним, более широким.

Деревня как основная форма поселения лангобардов состоит из различных домохозяйств, в которых могут обитать и большие, и малые семьи. Но различного рода связи между этими домохозяйствами определяются не только родством, но и соседством – и чем дальше, тем больше. Хозяйственные взаимоотношения (связанные с потравой, ущербом и пр.) регулируются соседями на сельском собрании: в судебных процедурах выступают не только родственники, но и соседи. Земледельческая община по Эдикту Ротари уже превращается в соседскую общину; семейно-индивидуальные права владения пахотными наделами сочетаются с общим пользованием лесами и пастбищами и с пастьбой скота по пожне и пару.

Все эти права – как семейно-индивидуальные, так и общинные – подробнейшим образом регулируются Эдиктом. Так, в Эдикте часто встречаются упоминания чужого владения и своего (например чужое поле^[67], чужая земля^[68]), а также высказано прямое требование различать свое и чужое. Наряду с естественным правом (ius naturale) каждого на непомеченные деревья в лесу часто встречаются указания на лес, принадлежащий другому лицу (silva alterius), и на хозяина леса (dominus silvae). В Эдикте Ротари имеется немало распоряжений по охране индивидуально-семейного пользования различными земельными участками (пахотным полем, садом, виноградником); запрещается распашка и засев чужого поля, сбор чужого урожая, косьба чужого луга.

Вместе с тем в двух более поздних лангобардских грамотах VIII в., оформляющих дарения недвижимости в районе близ Лукки, названы какие-то общие поля (commonalia), причем в грамоте от 752 г. один участок продаваемого луга (uno petziolo de ipso prato) расположен в пределах общего поля^[69], а согласно грамоте от 762 г., в состав дарения входит пахотный участок (petiolo de terra) на территории, называемой Campora Commonalia, и участок луга в поле с другим названием^[70], указывающим на принадлежность последнего поля частному лицу (в отличие от первого).

В пределах лангобардской общины происходит процесс имущественной дифференциации среди свободных и мобилизации земельной собственности. Наиболее яркое его выражение – рост земельных дарений (хотя возникновение дарений началось с передачи движимого имущества). Дарение в его первоначальной форме (т. е. такое, объект которого не указан) совершалось при помощи посредников, понятых и свидетелей, причем все они, так же как и участники сделки, должны быть свободными людьми^[71]. Эдикт Ротари стремится согласовать институт дарения, возникший позднее, с более старинным порядком наследования и потому запрещает передавать что-либо в качестве дарения из доли наследства сыновей и дочерей; более того, он объявляет уже совершенное дарение недействительным в случае рождения у дарителя после этого сыновей или дочерей^[72].

Особое значение для процесса имущественного расслоения имели земельные дарения с оговоркой о сохранении за дарителем до его смерти права пользования подаренным земельным участком (с рабами или без них). Даритель, сохранивший за собою пожизненное пользование объектом дарения, обязуется не расточать его, а в случае возникшей у него необходимости заложить или продать некоторую часть, должен обратиться к получателю за помощью, которая сможет избавить его от этой необходимости. Характерна мотивировка этого обращения: оно имеет целью сохранить за получателем объект дарения в качестве его собственности после смерти дарителя. Если получатель отказывается помочь дарителю, тот имеет право передать часть объекта дарения другому лицу^[73]. Из сказанного очевидно, что даритель земельного участка является здесь лицом малоимущим по сравнению с получателем. То обстоятельство, что он сохраняет пожизненное право частичного распоряжения переданной им недвижимостью и не обязан вносить получателю какой бы то ни было чинш, отличает это дарение от прекария. Но в дальнейшем (к концу VII в.) данная форма дарения эволюционирует в сторону precaria oblata.

Таким образом, постановление Эдикта Ротари позволяет проследить начальный этап зарождения столь важного института, как прекарий. Но до распространения прекарных отношений пока еще очень далеко, а описанная у Ротари форма дарения знаменует лишь, так же как и право женщин, наследовать во вторую очередь недвижимость, переход от аллода как собственности большой семьи к аллоду малой индивидуальной семьи с зачатками ранних форм его отчуждения. Да и само дарение рассмотренного выше типа уходит корнями в архаические нормы обычного права лангобардов, в которое вторгаются новые явления в виде частичной возможности отчуждения объекта дарения. Наряду с этим уже возникают иные дарения, а именно дарения патрона своим подзащитным – как свободным, так и вольноотпущенникам^[74], которые представляют собой переход к новому типу дарений.

В отличие от рассмотренных выше ранних форм дарения по обычному праву, Эдикт Ротари изображает такой новый тип земельного дарения, которое носит характер срочного условного пожалования свободному лангобарду со стороны герцога или частного лица и связано с усилением королевской власти. Отличительная черта этого пожалования заключается в том, что оно становится недействительным с прекращением службы получателя в пользу дарителя и с переменой получателем места жительства. Эдикт начинает описание условий пожалования с разрешения короля каждому свободному человеку со своими ближайшими родственниками (cum fara sua) переселяться в пределах Лангобардского королевства, куда угодно; но если переселенец получил перед тем какое-либо пожалование или дарение от герцога или другого свободного в прежнем месте жительства, то он должен возвратить объект пожалования дарителю или его наследникам^[75]. Очевидно, в данном случае речь идет о переселении какого-то свободного человека, коммендировавшегося герцогу или частному лицу, а может быть, и самому королю, и ставшего его подзащитным или газиндом (дружинником), вследствие чего для его переселения понадобилась особая «охранная грамота» короля^[76]. Однако простой свободный мог переселиться и без разрешения короля, а также при отсутствии какого бы то ни было пожалования. Связь того и другого имеет в виду специфический случай переселения газинда или подзащитного. Но из описания этого случая мы узнаем о зарождении условных земельных пожалований. Если дарение по обычному праву является показателем имущественной дифференциации внутри общины, то условные срочные пожалования со стороны короля, герцогов или патронов в пользу их подзащитных отражают начало процесса разложения общины извне под давлением возникающего землевладения высшего слоя лангобардского общества (вспомним упомянутое выше предоставление имущества, приобретенного на королевской службе, в качестве индивидуальной собственности одному из братьев, ведущих совместное хозяйство). В будущем такие пожалования приведут к возникновению срочного бенефиция, но пока до него еще так же далеко, как и до развитого прекария.

Во времена Ротари все эти весьма различные типы дарений содействуют одному общему процессу возникновения разных социально-экономических групп среди равноправных свободных лангобардов и в то же время являются его показателем.

Тем не менее полноправные свободные во времена Ротари все еще составляют основную массу племени. Именно они населяют лангобардские деревни, принимают решения на сельских сходах, являются членами общины и обладателями пахотных участков, участвуют в судебных процедурах и выступают в качестве носителей правовых норм (т. е. все штрафы за проступки налагаются, исходя из того, что виновник мыслится как свободный). Они же имеют право ношения оружия, и из них состоит лангобардское войско, которое тождественно с вооруженным народом; они – воины-земледельцы, что явствует даже из их обозначения – exericitales (в большинстве глав Эдикта они определяются равнозначными терминами: liberi, ingenui, иногда barones liberi).

Однако внутри массы свободных членов племени наблюдаются известные градации, так же как и в самой свободе, если понимать ее как полноправие.

Прежде всего градации выражаются в таких явлениях, которые указывают на различие между более и менее родовитыми, свободными: хотя в Эдикте отсутствует особый слой родовой знати, тем не менее вергельд того или иного свободного каждый раз расценивается в зависимости от «знатности», родовитости или «достоинства» (качества) данного лица (secundum nobilitatem, generisitatem, qualitatem personae)^[77]. Весьма возможно, что подобные колебания вергельда отражают былую принадлежность родовитых свободных к различным кровнородственным группам разной степени знатности, тем более что Павел Диакон отмечает наличие лангобардских farae особой знатности^[78]. Во времена издания Эдикта родовая знать, по-видимому, уже уступает место возникающей служилой знати, чем и объясняется как включение первой в состав свободных, так и отсутствие единого вергельда свободного лангобарда. Иногда колебания вергельда зависят от неравенства в размерах и качестве земельного участка, принадлежащего потерпевшему, и в таких случаях Эдикт употребляет термин иного характера – qualiter in angargathungi (от anger – земельный участок), id est secundum qualitatem personae. Это косвенное указание Эдикта на экономическое неравенство в среде свободных вполне гармонирует с ростом земельных дарений, а также с тем обстоятельством, что внутри свободных Эдикт намечает некоторую низшую прослойку, равную по правовому статусу вольноотпущенникам высшей категории, т. е. получившим в силу отпуска на волю полную свободу. Члены этой прослойки обозначаются как fulcfree et haamund; термин fulcfree в свою очередь может иметь разный смысл. Им обозначаются вольноотпущенники, а иногда и полноправные свободные.

Раб, отпущенный на волю, но сохраняющий некоторую материальную и личную зависимость от освободившего его лица (патрона), становится просто fulcfree; в том случае, если господин отпускаемого на волю раба признает его полную независимость от себя, он превращается в человека, не состоящего ни под чьим патронатом или мундиумом; эта полная его независимость от кого бы то ни было обозначается как fulcfree et haamund id est extraneus. Полную свободу получает и раб, освобожденный по распоряжению короля, причем не требуется особого подчеркивания его независимости от патрона. За этим единственным исключением, fulcfree без прибавления haamund (т. е. не остающийся под мундиумом патрона) не получает полной свободы. Первоначально термин fulcfree и означал полноправного свободного, а потом (ко времени издания Эдикта) был перенесен частично и на вольноотпущенников. Само изменение его значения является показателем передвижек и перемещений внутри широкого слоя свободных лангобардов.

Ниже свободных и высшей категории вольноотпущенников, а также и некоторых низших их категорий стоят полусвободные – альдии. По ряду признаков (кары за браки альдиев со свободными и рабами, возможность освобождения раба на положении альдия и др.) они стоят выше рабов и обладают некоторой долей неполной свободы. Весьма характерно, что они сидят на земельных участках и имеют собственных рабов, но продавать то и другое альдий может лишь с разрешения своего господина, собственностью которого он является (отсюда словоупотребление Эдикта «чей-нибудь альдий» наравне с «чей-нибудь раб»). Следовательно, несмотря на элементы некоторой свободы, альдий является полусвободным по рождению, зависимым держателем.

По-видимому, у многих свободных лангобардов были не только рабы, но и альдии; и те и другие играли значительную роль в хозяйстве свободных в качестве подсобной рабочей силы. Рабы делились на несколько разрядов в соответствии с их ролью в хозяйстве господина: а) рабов-министериалов (servi ministeriales)^[79], т. е. выросших во дворе господина и специально обученных; в их число входили надсмотрщики по надзору за стадами и их помощники, пастухи разного рода (для стад крупного рогатого и мелкого скота)^[80]. Эти рабы нередко приравниваются по штрафам за их увечья к альдиям, хотя штраф за убийство альдия выше, чем за убийство раба-министериала; б) домашних рабов, которые использовались в качестве рабочей силы для сельскохозяйственных работ и потому назывались servi rusticani; в) несвободных держателей земельных участков, живших со своими семьями в отдельных дворах (massae), откуда и их название – servi massarii.

Несомненно, что такая расчлененность рабов по профессиям могла быть наследием античного рабовладения, сохранившегося в Италии и во времена остготского господства. В число рабов-министериалов вошли, по-видимому, многие римские рабы, а в число рабов-держателей земельных участков (массариев), может быть, частично и колоны-оригинарии, которых уже Эдикт Теодориха разрешил перемещать с места на место (§ 142). Данное предположение подтверждается и сообщением Павла Диакона о разделе между лангобардами податного и зависимого населения Италии – колонов и рабов. Последние разряды рабов могли, впрочем, принадлежать не только лангобардам, но и римским пасторам, владения которых были организованы по типу римских вилл (см. ниже).