Текст книги "История Италии. Том I"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Мэри Абрамсон,Виктор Рутенберг,Любовь Котельникова,Александра Ролова,Леонид Баткин,Л. Катушкина,Лидия Брагина,Александр Неусыхин,Елена Бернадская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц)

Вторая, гораздо более мощная полоса войн отмечена походами Фридриха I Гогенштауфена. Фридрих впервые появился в Италии в 1154 г., с тем чтобы, по традиции, получить императорскую корону из рук папы на римском Капитолии. Он держался надменно с Адрианом IV, нарушал условия Вормсского конкордата, но еще пренебрежительней обошелся с горожанами Рима, отвергнув их послание и не соблюдая старинных обычаев, требовавших народного одобрения при венчании. Вспыхнувшее тут же восстание римлян Фридрих подавил, устроив резню, послужившую прологом к его итальянской политике последующих 20 лет. Однако в Риме он все же закрепиться не смог и был вынужден удалиться за Альпы, В 1157 Г. на рейхстаге в Безансоне Фридрих велел прогнать папского легата. Опять возникла ситуация, напоминавшая способ инвеституре. В 1158 г. Барбаросса вступил в Ломбардию, и Ронкальский сейм послушно провозгласил его неограниченную власть над Италией. Опытные юристы из Болонского университета нашли полное подтверждение этим притязаниям в "Кодексе" Юстиниана.

Фридриха поначалу поддержали многие города. Папе Александру III он противопоставил собственных антипап, избранных прогерманской частью кардиналов. Междоусобица городов и схизма церкви помогли Фридриху сокрушить в 1160 г. мятежную Кремону, а весной 1162 г. после долгой осады сдался Милан и был буквально сровнен с землей. Наступил кульминационный момент успехов Барбароссы и испытаний для итальянцев.

Варварская расправа над Миланом оказалось все же для Фридриха роковой: она побудила сплотиться под знаменем Александра ш страну от Королевства Обеих Сицилий до Венецианской республики. Главное же – она заставила города забыть о раздорах. Барбаросса обладал всеми свойствами великого императора: безмерным честолюбием, полководческим и политическим талантом, жестокостью и "тевтонской хитростью". Он сумел справиться с оппозицией в Германии, натравив большинство своих вассалов на самого могущественного из них, Генриха Льва, герцога Баварского и Саксонского из рода Вельфов. Он решил в конце концов и норманскую проблему, женив сына Генриха на дочери Рожера II Констанции, наследнице сицилийского престола, и это стоило всех выигранных им сражений. Он заставил Александра III бежать во Францию. Одно только оказалось ему не под силу: героическое сопротивление североитальянских городов. Отстроившийся Милан стал душой Ломбардской лиги 1167 г.

Первая серьезная неудача постигла Фридриха под стенами новой крепости Алессандрии, воздвигнутой Лигой. Затем 29 мая 1176 г. городское рыцарско-пополанское ополчение обрушилось на императорский лагерь близ Леньяно. Победа была сокрушительной, Фридрих еле ускакал, оставив свой меч и знамя в виде трофеев ломбардцам. Без войска и без денег императору пришлось согласиться на унизительное соглашение, лишавшее его плодов прежних походов и скрепленное Венецианским конгрессом в 1177 г. Спустя ровно 100 лет после Каноссы германский император снова смиренно целовал папскую туфлю. Новостью было, однако, присутствие на конгрессе представителей городов в качестве суверенного политического участника переговоров. В 1183 г. по Констанцскому миру Фридрих I торжественно признал коммунальные свободы.

Третий и главный этап борьбы, связавший в один узел интересы пап, Фридриха II Гогенштауфена и городов, изобиловал не менее яркими перипетиями, но оказался еще более длительным, упорным и кровавым. Свыше 30 лет, почти не отвлекаясь на Германию и на Восток, уверенно опираясь на полуарабскую Сицилию и феодальный Юг, Фридрих II с энергией и изворотливостью, предвещающими дипломатию Возрождения, пытался покорить северные города и осуществить планы своего деда. Порой он был, казалось, близок к этому: социальная обстановка усложнилась по сравнению с XII в., среди городов ослабло единодушие, императора поддерживало самое сильное государство Северной Италии – веронская тирания Эццелино да Романо. Неожиданная смерть Фридриха II в 1230 г. оборвала борьбу. Последовавшие затем поражения и гибель его преемников Манфреда и Конрадина послужили кратким эпилогом. На полвека Италия избавилась от императорских вторжений (немецкая угроза сменилась французской, исходящей из Неаполя от "анжуйцев" Карла I или Роберта I). В XIV в. походы Генриха VII и Людвига Баварского уже похожи на последние запоздалые вспышки. К середине XIV в. Священная империя покинула итальянскую политическую сцену, а распри гвельфов и гибеллинов потеряли значение.

Если рассмотреть столкновение Империи и папства в масштабе трех столетий, то станет очевидным, что, хотя чаши весов постоянно колебались, Империя потерпела поражение. Но выиграло в конечном счете не папство, ибо "авиньонское пленение" мало похоже на победу. Выиграли города Северной и Средней Италии, пусть они и оплатили это сполна кровью и тяжкими испытаниями. Ибо предприятия Генриха IV увенчались рождением коммуны, походы Барбароссы – переходом к подестату, войны Фридриха II – возникновением "малой коммуны" во главе с пополанским "капитаном".

Иначе говоря, в ходе каждого из трех основных раундов поединка между Империей и папством коммунальное движение поднималось на новую ступень. Военно-дипломатические потрясения, накладываясь на внутренние городские противоречия, одновременно и осложняли, и подхлестывали становление городов, играя роль катализатора социально-политических процессов.

Таков внешний фон, который окрашивал собой историю итальянского города в партийные цвета гвельфов и гибеллинов.

Однако причины гвельфо-гибеллинской распри в любом городе следует искать не выходя за его стены.

В гвельфском лагере на переднем плане заметны купцы и ремесленники, в гибеллинском – феодальная знать. Но исключений так много, что нельзя говорить о правиле. К гибеллинам примыкали и торгово-промышленные центры: Генуя, Пиза, Сиена, Пистойя, Лукка, Реджо, Кремона, Мантуя, Равенна, Павия, Верона. Если в большинстве коммун пополаны были гвельфами, а нобили – гибеллинами, то в тех же Пизе и Сиене, Ферраре и Риме, Пьяченце и Орвиетто дело обстояло иначе. И Бранкалеоне, демократический диктатор Рима, и Джованни Тиньози, радикальный вождь горожан Витербо, выступали под гибеллинскими знаменами.

Случалось, что обе партии объединялись: например, в Ареццо гвельфская и гибеллинская знать дружно боролась против цехов. То же самое происходило в Парме в 1297 г. Гвельфский вождь маркиз д’Эсте охотно поддержал гибеллинов Ламбертации против гвельфской Болоньи. Когда Карл Анжуйский попытался подчинить Ломбардию, против него выступили совместно гибеллинские и гвельфские города.

За формулами "гвельфизма" и "гибеллинизма" скрывались разнородные, иногда диаметрально противоположные явления. Гвельфы – это и нищие ломбардские патарены, и маркизы д’Эсте, и флорентийские купцы. Гибеллины – это и тосканские графы, и генуэзские судовладельцы, и епископы Ареццо, и мятежные "апостольские братья", смотревшие на Империю как на орудие небесного промысла, которое сокрушит неправедную церковь и расчистит путь к светскому царству святого духа.

Очень часто город, городское сословие или отдельная семья принадлежали к гвельфскому лагерю только потому, что враждебные им город, сословие, семья соответственно стояли за гибеллинов. И наоборот. Города, соперничавшие с Миланом, входили, по традиции, в гибеллинскую партию, ибо Милан был гвельфским. Большинство городов Кампании, Умбрии и Марки неизбежно тяготело к гибеллинизму, так как здесь опасность папской теократии выглядела осязаемей, чем где бы то ни было. Генуя питала слабость к гибеллинизму из-за соперничества с Венецией и Робертом Неаполитанским, а папы Григорий X или Николай III – из страха перед Анжуйской династией. Но Генуя переметнулась к гвельфам, когда стремилась сокрушить Пизу; Пиза же оставалась неизменно гибеллинской, потому что ненавистная ей Флоренция поддерживала гвельфов. А так как у власти в гибеллинской Пизе стояли пополаны, то пизанская знать часто выступала с гвельфским кличем. Впрочем, трудно указать город или фамилию, которые не меняли бы партийной ориентации. Например, Сиена и Лукка переходили из одного лагеря в другой в зависимости от их взаимоотношений с Флоренцией. Конечно, лозунги гвельфизма и гибеллинизма носили крайне условный характер. Удивительно, что при этом они все же играли вполне действенную роль в итальянской политической практике. Традиционная принадлежность к одной из двух партий сохраняла известное значение, даже когда традиция шла вразрез с обновившейся социально-политической ситуацией. Картина борьбы выглядит в итоге настолько пестро и хаотично, что термины "гвельфизм" и "гибеллинизм" сходны с алгебраическими знаками, которым можно придать любой конкретный смысл.

Юрист XIV в. Бартоло да Сассоферрато рассуждал: "В провинциях и городах, где возникли враждующие партии, они должны как-то называться; поэтому упомянутые названия едва ли не употребляются чаще обычного. Но вообще-то здесь ни при чем ни церковь, ни империя, а лишь раздоры, которые существуют в городе или в провинции… Предположим, в городе правит некий тиран, который со своей партией называется гвельфом, и какой-нибудь благомыслящий человек враждебен его домогательствам. Так как этот человек враждебен тирану, то в этом городе он именуется гибеллином. И вообразим в другом городе, независимо от первого, некоего тирана-гибеллина. Конечно, наш благомыслящий человек борется против него, и здесь он – гвельф"^[240].

Ясней не скажешь. Партии в обоих городах остаются неизменными, как бы они ни назывались. Отсюда не только бессодержательность лозунгов "гвельфизма" и "гибеллинизма" в общеитальянском масштабе: в каждом данном городе и в каждый данный момент борьба гвельфов и гибеллинов соответствовала точному социальному размежеванию. И сущность его не исчезала, если партии менялись именами. В столкновениях гвельфов и гибеллинов отразились основные социальные противоречия эпохи. Под этими лозунгами скрывалась прежде всего борьба итальянского бюргерства и мелкого городского рыцарства против феодальной знати. С другой стороны, в обстановке постоянных чужеземных нашествий и притязаний гвельфские традиции давали итальянским городам готовые и удобные идеологические и организационные формы для борьбы против Империи и Арагона, а гибеллинские традиции – столь же удобные формы для борьбы против папства, Франции и анжуйцев. Каждая коммуна придерживалась обычно той ориентации, которая помогала защитить независимость.

Исторические корни шумной схватки двух партий следует искать в развитии коммун. Экономическое развитие городов-коммун влекло за собой социальный раскол в них, все обострявшийся дуализм феодального и антифеодального лагерей. В условиях полной политической раздробленности страны в каждом городе социальные противоречия сказывались в области внешнеполитической, очень сложно переплетаясь с дуализмом Империи и антиимперских сил – особенно папства. То и другое сквозь призму разнообразнейших местных интересов преломилось в дуализме гвельфов и гибеллинов. Что же касается того, какие именно силы итальянского общества примыкали к гибеллинам, а какие – к гвельфам, то это всегда определялось конкретными обстоятельствами.

От консулата к пополанской коммуне

Итальянские города неожиданным образом оказались обязаны Фридриху I упрочением своего коммунального устройства. После того как на Ронкальском совещании в 1158 г. Барбаросса громогласно лишил их юридической независимости (iura regalia), он попытался подтвердить это практическими шагами и стал рассылать по городам наместников-правителей (викариев или подеста). Коммуны при первой же возможности вышвыривали их вон. Но сама административная идея подестата пришлась по вкусу. Например, болонцы в 1165 г. убили наместника и посадили собственного подеста.

Коллегия консулов отжила. Рост и дифференциация населения, появление обширных дистриктов, участившиеся военные столкновения, усложнение структуры коммунальных советов – все это требовало централизации исполнительной власти. Не случайно в Кремоне, Сиене, Вероне и др. выделилась должность, так сказать, первого консула (rettore). А главное – изменилось соотношение социальных сил. Консульский нобилитет был уже не в состоянии господствовать безраздельно. Его теснили богатеющие пополаны (часто в блоке с неродовитым рыцарством). Фигура подеста олицетворяла неустойчивое социальное равновесие. Конечно, нобилитет пытался навязать угодную ему кандидатуру. Пополаны предпочитали, чтобы подеста не имел корней среди местной аристократии. Нужен был посторонний человек, способный держаться в стороне от раздоров и блюсти общегосударственные интересы. После бурной борьбы, примером которой могут служить кремонские события 1209–1217 гг. или народное восстание в Губбио в 1240 г., в подавляющем большинстве итальянских городов установился новый порядок. На должность подеста стали приглашать чужеземцев.

Сначала подестат возникал более или менее спорадически. Рядом с ним некоторое время продолжала свое существование и консульская коллегия. Вскоре она исчезла. Во Флоренции первое упоминание о подестате относится к 1193 г., а его окончательная победа – к 1207 г. В Тревизо сведения о подестате начинаются с 1173 г., в Верчелли с 1177 г., в Виченце – с 1179 г., в Генуе – с 1190 г., в Ареццо – с 1192 г., в Анконе – 1199 г., в Вероне подестат возобладал с 1169 г., в Парме и Падуе – с 1175. Сроки, естественно, зависели от особенностей внутриполитической и военно-дипломатической ситуации. Но во всей Северной и Средней Италии этот переворот, начавшийся в разгар походов Барбароссы, занял не более 20–30 лет и завершился в начале XIII в.

Подеста приглашали на год. Чтобы быть избранным, требовались рыцарское звание, хорошая репутация и не менее 30 лет от роду. Подеста располагался в специальном укрепленном палаццо со своими лошадьми и другим имуществом, в сопровождении вооруженной охраны, нескольких судей и нотариуса. Весь штат он привозил с собой из родного города, сам содержал и оплачивал. Коммуна устанавливала ему значительное вознаграждение и окружала почетом. Однако его обязанности городского военачальника и судьи были строго регламентированы и обозначены в статутах, впервые появившихся к началу XIII в. Подеста считался председателем советов коммуны и повиновался их коллективной воле. Он мог быть переизбран только по истечении определенного перерыва (divi’eto) и, прежде чем сдать полномочия, подвергался дотошной публичной ревизии (sindacato). Короче говоря, подеста, в отличие от консулов, являлся платным чиновником на службе у коммуны. Иногда честолюбие побуждало его притязать на нечто большее, и тогда концентрация власти в руках подеста становилась опасной. Кстати, оба правила – «дивьето» и «синдакато» – касались и прочих должностей и характерны для классической итальянской коммуны, стремившейся обезопасить себя от злоупотреблений и тирании. Эти конституционные гарантии были весьма эффективны… если они соблюдались. Создание подеста свидетельствовало о расширении социальной базы коммуны. Все отчетливей вырисовывалось основное социальное противоречие Италии XIII в. между нобилитетом в целом и торгово-промышленным населением (тоже в целом). Это противоречие все повелительней проступало сквозь любые промежуточные формы, локальные варианты, сложные нюансы, сквозь хаос междоусобиц и путаницу партий. Populares или milites? Бюргерства или дворянство? вопрос решился в середине столетия. Старой аристократической коммуне в большинстве городов пришел конец.

Смерть Фридриха II послужила сигналом для перестановки исторических сил, особенно в Тоскане. В 1250 г. пополаны победили во Флоренции, Лукке, Орвието; в 1253 г. – в Сиене и Вольтерре; в 1254 г. – в Пизе, в 1255 г. – в Болонье и Фаэнце, в 1257 г. – в Генуе. Государственная структура постепенно приняла необычный вид. Рядом с "генеральным" и "специальным" ("креденца") советами коммуны, в которых были представлены и побили, и пополаны, появились аналогичные пополанские советы. Рядом с подеста как общегородским магистратом появился "капитан народа" (capitano del popolo), возглавлявший пополанское ополчение и выполнявший вообще те же функции, что и подеста, но только в отношении пополанов. Таким образом, внутри коммунальной организации и параллельно с ней возникала пополанская «малая коммуна» – с собственной армией, гербом, знаменами, чиновниками, судопроизводством и даже конституцией (в виде «статутов капитана», независимо от «статутов подеста»). Основные проблемы выносились па совместные заседания городских и пополанских советов, что давало купцам и ремесленникам явный перевес.

Это был переворот, с которым можно сопоставить по важности лишь само возникновение коммуны. Фигура подеста сохраняла административное, но потеряла политическое значение. Совершился переход к капитану. Такова схематическая суть изменившейся итальянской ситуации. Реальная картина поражает, однако, пестротой. Разнообразие и "перепад" социально-экономических уровней на протяжении XIII в. резко усугубились. Соответственно увеличилось несовпадение форм и темпов политического развития. Пополанская коммуна – явление менее распространенное, чем коммуна аристократическая. Если через консулат и подестат прошли все или почти все города, то с пополанской республикой дело обстоит несколько иначе. Условием ее прочного триумфа были мощные цехи. Часто это условие запаздывало или отсутствовало.

Если в Милане или Болонье пополаны стали господами положения еще во второй четверти XIII в., а в большей части Тосканы – в 50-е годы, то в Ареццо капитанат появился в 1308 г. и притом безуспешно. В Перудже капитанат возник с 1250 г., в Губбио – с 1258 г., но в обоих умбрийских городах "малая коммуна" кратковременно победила лишь в XIV в. А Феррара не знала ее никогда. В Анконе пополаны достигли победы в 1342 г. и вскоре испытали разгром. В Падуе капитанат установился в результате восстания в 1279 г., но послужил (как и в Мантуе или Вероне) ступенькой к тирании. Сказалась относительная слабость цехов в Северо-Восточной и Средне-Восточной Италии (Марка Тревизо, Марка Анкона, Умбрия, Абруццы, а также Кампания). Появление разнородных ранних синьорий крайне усложнило и без того сложную политическую карту Италии.

Далеко не всюду классовые сдвиги в городе XIII в. отличались такой же зрелостью и определенностью, как в Парме. Первые сведения о вооруженных столкновениях пополанов и рыцарей Пармы относятся к 1242 г. Спустя два года цеховые и квартальные консулы были включены в советы коммуны, "подеста купцов" Уго провозглашен капитаном, "и народ добился всего, чего желал"^[241] (et quiquid voeuit populus, in totum habuit). Вот отличный эпиграф к истории эпохи! Впрочем, пармским пополанам предстояло еще испытать императорскую осаду в 1247 г., гибеллинскую аристократическую синьорию Гиберто в 1253–1259 гг., компромиссное правление в 1265 г. двух подеста, гвельфа и гибеллина. Только в 1266 г. капитанат возродился и приобрел устойчивость, но самые трудные и ожесточенные схватки между пополанами и феодалами начались именно после прихода пополанов к власти, в конце XIII в. Поверженная пармская знать не переставала быть живучей и опасной. Не повсеместно и не сразу «народ добился всего, чего желал». Это дорогого стоило – переварить дворянство в собственном чреве, без помощи королевской власти.

^{Палаццо капитано дель пополо. XII в. Орвието}

***

Извилистым был путь и флорентийцев к тому, что хронисты называют la signoria del popolo. В первой половине XIII в. рыцари и пополаны Флоренции сражались бок о бок под гвельфским стягом против крупной феодальной знати. В октябре 1250 г. пополаны сумели самостоятельно сбросить гибеллинское иго (основная часть нобилей-гвельфов находилась тогда в изгнании) и захватили политическую инициативу. Была создана «малая коммуна».

После изгнания знати в 1251 г. был торжественно изменен герб коммуны, опозоренный гибеллинами: вместо белой лилии на красном фоне отныне над гвельфскими войсками Флоренции возвышалась красная лилия на белом фоне. И рядом со знаменем коммуны развевалось, напоминая о великих политических переменах, пополанское знамя с красным крестом на белом поле. "Народ в это время держал управление с великою верностью и любовью к своей коммуне и был победоносен"^[242].

Период 1250–1260 гг. характеризуется следующими чертами.

Пополаны стали преобладающей, решающей политической и военной силой в городе, а нобилям пришлось с затаенной ненавистью уступать им. Вплоть до 1260 г. 12 старейшин-анцианов, оставаясь формально только пополанским советом, фактически будут управлять всей коммуной. Гвельфский блок дал зияющую трещину. Однако гибеллины оставались страшным врагом. Они докажут это при Монтаперти. Страшны они были, правда, уже не столько сами по себе, сколько благодаря союзникам в Тоскане, и, главное, Гогенштауфенам. Но как бы там ни было, пополаны нуждались в рыцарской гвельфской коннице, и относительное единство гвельфского блока все еще сохранялось.

В 1260 г. над Флоренцией сгустились тучи. Изгнанная знать, получив поддержку Сиены и Манфреда, приславшего ей на помощь отряд во главе с графом Джордано, вновь угрожала городу. В начале сентября флорентийское войско пришло к речке Арбия, "в место, называемое Монтаперти". 4 сентября началось сражение. Гибеллины, избежавшие изгнания и находившиеся в рядах флорентийского войска, внезапно изменили на поле битвы. "Они сами кричали: "Смерть флорентийцам!"", – с ужасом отмечает хронист^[243]. Некий мессер Бокка дельи Абати подскакал к мессеру Пацци, державшему «знамя народа», и отсек мечом ему руки; флорентийцы с содроганием увидели, как их боевое знамя неожиданно рухнуло на землю. (Предатель Абати угодит потом в ледяную стужу дантовского Ада, и его коченеющую душу поэт собственноручно подвергнет неистовому истязанию, «за Монтаперти лишний раз отмщая».) 1500 пополанов было взято в плен, 2500 пали мертвыми; воды Арбии окрасились кровью.

16 сентября во Флоренцию торжественно вступили немецкие войска, а за ними – гибеллинская знать. Первое, что сделал граф Джордано, – уничтожил конституцию 1250 г. и связанные с нею порядки и учреждения. В палаццо, где раньше заседали пополанские старейшины, теперь обосновался королевский викарий.

Так очередное вмешательство внешних сил отбросило на несколько лет назад развитие Флоренции, и все нелегко доставшиеся успехи флорентийских пополанов в борьбе против "своих", местных феодалов были перечеркнуты в один день. "И по этой причине была уничтожена власть народа, длившаяся со столькими победами и величием десять лет"^[244].

Спустя шесть лет, в ноябре 1266 г., пополаны снова поднялись на восстание. Ибо "народ Флоренции был движим желанием вершить свои дела без господина"^[245]. Но в итоге флорентийцы получили на шею вместо немецких наемников – французских, вместо засилья гибеллинского нобилитета – засилье нобилитета гвельфского. Вскоре битва при Тальякоццо покончила с вековыми посягательствами Гогенштауфенов, лишила крупную знать самой важной опоры и тем самым открыла простор для новых противоречий. Пополанам предстояли теперь долгие годы борьбы с другой фракцией феодального сословия – с гвельфским дворянством. «Этот раздор, – говорит Макиавелли, – оставался скрытым, пока гибеллины внушали страх, но как только они были обузданы, обнаружил свою силу»^[246].

Только в 1282 г. пополаны "заговорили в смелых и пламенных речах о своей свободе и об испытанных несправедливостях, и набрались такой отваги, что создали законы и порядки, которые было бы трудно поколебать"^[247]. Отныне высшую исполнительную власть осуществлял приорат – избиравшийся каждые два месяца совет из шести представителей старших цехов. С июня 1282 г. до 1293 г. Калимала, судейский цех, Камбио и Лана дали по крайней мере 256 приоров из 381. Иными словами, к власти пришли представители крупной торговли, сукноделия и банковского дела. Законодательные функции находились в руках пяти постоянных советов, в которых большинство принадлежало 600 членам цехов.

Так был заложен фундамент флорентийской пополанской республики. В дальнейшем на нем воздвигались все более замысловатые надстройки. В приорате выделилась верховная должность гонфалоньера правосудия, в 1320 г. над приоратом возвысился совет "12 добрых людей", в 1335 г. возник самый высокий пост "хранителя мира" (bargello) и т. п. Государственная структура итальянских коммун отличалась чрезвычайной изменчивостью и представляла собой удивительное зрелище на фоне средневековой жизни, где столь важны обычное право, неподвижность, традиции. Тогдашняя поговорка утверждала, что «флорентийский закон держится с вечера до утра, а веронский – с утра до полудня». И впрямь, городские статуты претерпели во Флоренции с 1213 до 1307 г. семнадцать метаморфоз. Непрерывно менялась система выборов, заключавшихся во многоступенчатой жеребьевке. Вводились новые принципы налогообложения. Чеканилась новая монета. Появлялись новые советы, комиссии, должности. Причем старые обычно не успевали исчерпать себя и не упразднялись. В результате новые политикоюридические институты и процедуры наслаивались сверху. И тирания не отменяла республиканской конституции, а надстраивалась над ней. Причина: неслыханный ранее динамизм и противоречия итальянского общества. Неустойчивое равновесие пополанских и дворянских сил, зигзаги политической борьбы, недоверчивость и хитроумие партий, восстания и компромиссы – все оставляло рубцы и шрамы на теле коммунального организма.

Гибкость и подвижность этого организма вели к своей противоположности. Государственная система становилась слишком громоздкой. Дробление власти должно было помешать появлению тирании, но в сущности облегчало ей путь, так как коммунальный аппарат утрачивал оперативность. Горожане искали выход в создании очередного органа, наделенного высшими полномочиями. Однако широкие полномочия требовали бдительного контроля. Узел запутывался еще больше. И все чаще его разрубал ударом меча предприимчивый честолюбец. Разумеется, этот своеобразный правовой кризис коммуны лишь отражал кризис политический. Опальный Данте едко упрекал Флоренцию:

"Тончайшие уставы мастеря,

Ты в октябре примеришь их, бывало,

И сносишь к середине ноября".

Поэт намекает на ноябрьский переворот 1301 г., отдавший Флоренцию в руки французского принца Карла Валуа и дворянской партии «черных гвельфов». Непрочность «тончайших уставов» была связана с борьбой тех, кого в Италии называли пополанами и магнатами.

С точки зрения социальной, пополаны – это все свободное население города за вычетом нобилитета и духовенства. С точки зрения правовой, это лишь те, кто имел собственный кров, платил прямые налоги и в качестве члена торгово-промышленной или военно-территориальной корпорации приобретал гражданские прерогативы.

В ломбардских документах уже с XI–XII вв. среди пополанов различаются "большие" (majores), «средние» (mediocres) и «меньшие» (minores). Хронист Фьямма полагал, что «популюс» – «та часть, которая живет куплей-продажей» (qui vivunt de emptionibus et venditionibus), в отличие от «живущих трудом своих рук»^[248]. В XIII В. резко выделилась богатая верхушка. Во Флоренции ее называли «жирным народом»: это нотариусы, менялы, торговцы шелком и восточными специями, меховщики и галантерейщики из старших цехов, но прежде всего – купцы, банкиры и суконщики Ланы и Калималы, начавшие к XIV в. превращаться в раннюю буржуазию. Пополанская демократия – по преимуществу их власть.

"Тощий народ" – в широком смысле слова – составляли тысячи ремесленников и мелких торговцев. В хрониках "жирный народ" отождествляется со старшими цехами, а "тощий народ" – с младшими и средними цехами. Социальная реальность, однако, выглядит гораздо сложней. Богатые и влиятельные мясники, ювелиры, торговцы солью и маслом из "средних" цехов были во многом близки к "жирным пополанам". С другой стороны, шорники, гончары, оружейники, колбасники или портные, входившие в старшие флорентийские цехи "врачей и торговцев восточными товарами" или "ворот святой Марии", по существу принадлежали к "тощим". Большинство их было лишено полноправного голоса в делах цеха или пользовалось невысокой степенью автономии. Тем более это следует сказать о бесправных и зависимых ремесленниках – красильщиках, ткачах, сукновалах и т. д., входивших в Лану и Калималу. Наконец, к "тощему народу" примыкали внецеховые ремесленники, официально не принадлежавшие к пополанскому сословию, подобно наемным мастеровым, слугам и прочему бедному люду.

Нужно иметь в виду неоднородность и противоречивость "тощего народа", многообразие промежуточных элементов между отдельными его группами и всю пестроту оттенков внутри групп. И все же этот термин достаточно выразительно указывал на основную дифференциацию внутри пополо, между торгово-денежными кругами и ремесленной массой. Впрочем, только в конце XIII в. низы впервые выступили самостоятельно и заявили о своих особых требованиях и надеждах (волнения в Болонье в 1289 г. и 1295 г., в Парме в 1291 г., во Флоренции в 1295 г. и т. д.; движение плебейской секты "апостолических братьев" и расправа над их вождем Сегарелли в 1301 г.). Острые внутрипополанские противоречия чрезвычайно осложняли политическую жизнь итальянских городов. Но главным ее нервом по-прежнему оставался конфликт между пололо (в целом) и нобилитетом.

Между тем сам нобилитет заметно изменился. Хотя на окраинах дистриктов все еще отсиживались полунезависимые графы, хотя и в городах оставалось немало знати старого пошиба, все же даже такие заповедники феодализма, как владения маркизов Маласпина в Луниджане, неуклонно дробились и уменьшались. А в передовых коммунах процесс урбанизации дворянства с конца XIII в. пошел ускоренными темпами. Феодальный класс как бы размывался с двух сторон: одни нищали, вырождались, вымирали, другие постепенно "опополанивались". Дворянские земли уплывали к ростовщикам, их крестьяне получали свободу по торжественному постановлению коммуны, а сами они, отбросив фамильную гордость, занимались кондотьерством или коммерцией, подобно трем разорившимся отпрыскам знатного рода в одной из новелл "Декамерона".

Происходил и встречный процесс: часть разбогатевших пополанов примыкала к аристократии, имитируя ее быт, приобретая поместья и замки, обзаводясь рыцарскими званиями и гербами. Хронисты называют подобные социально переродившиеся, одворянившиеся фамилии "мнимыми пополанами". Им всегда противопоставляются "добрые пополаны", "добрые купцы и ремесленники".