Текст книги "История Италии. Том I"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Мэри Абрамсон,Виктор Рутенберг,Любовь Котельникова,Александра Ролова,Леонид Баткин,Л. Катушкина,Лидия Брагина,Александр Неусыхин,Елена Бернадская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 44 страниц)

Некоторые особенности общественного строя остготов

Скудость наших сведений об общественном строе остготов сказывается особенно в отсутствии точных данных именно об архаических пережитках родо-племенного и общинного строя у этого народа. В данной связи отнюдь нельзя считать случайным тот факт, что в Остготском королевстве отсутствовала запись обычного права остготов, зафиксированная королевской властью и видоизмененная сообразно направлению ее политики, т. е. что у них – в отличие от большинства варварских германских племен на территории бывшей Западной Римской империи – не было своей варварской правды.

Этот факт никак нельзя объяснить ни неразработанностью норм остготского обычного права (и еще менее – отсутствием таковых, потому что, как увидим, они не только существовали, но и действовали), ни сознательным нежеланием Теодориха санкционировать их, вызванным будто бы его проримской ориентацией. Последняя имела свою объективную причину (стремление опереться на римскую аристократию), которая, однако, не должна была мешать ему создать запись остготского обычного права для готского населения, так же как он издал свой Эдикт, проникнутый нормами римского права, главным образом для римлян. И это тем более, что в виде устной традиции следы обычного права остготов все же обнаруживаются и в памятниках времен Теодориха Великого.

Наличие такой устной традиции засвидетельствовано и сообщением Иордана о существовании каких-то «собственных законов остготов», которые, будучи впоследствии записаны, называются «белагинами». Хотя Иордан явно ошибается, приурочивая возникновение этих законов к очень раннему времени (к I в. до н. э.), тем не менее его указание на живучесть древней устной традиции обычного права остготов вполне правдоподобно; если она и была впоследствии (неизвестно когда) записана, то это могло произойти лишь до вселения остготов в Италию; так или иначе, эта запись до нас не дошла^[7].

Некоторые черты устной традиции обычного права сказываются в ряде тяжб и конфликтов между готами в судах готских графов. Это обстоятельство является доказательством того, что, с другой стороны, остготские обычаи после завоевания Италии не отошли в область преданий. Следовательно, основную причину отсутствия их записи, санкционированной королевской властью в виде варварской правды, надо усматривать в сравнительно небольшом удельном весе самого остготского племени в массе римского населения Италии и в характере расселения остготов.

В самом деле, несмотря на все земельные разделы и захваты римских владений, производившиеся не только остготскими дружинниками, но и рядовыми свободными воинами-земледельцами, остготы все же ни в одной из провинций Италии (даже в северной и средней ее части) не составляли столь компактной массы, чтобы возникла потребность в такой оформленной записи их племенных обычаев, которая могла бы конкурировать с римским правом, как это было, например, в Вестготском и Бургундском королевствах, где наряду с вестготскими и бургундскими законами была кодифицирована Римская Правда вестготов (Бревиарий Алариха II) и Римская Правда Бургундов, которые не вступали в конфликт с вестготским и бургундским правом, а дополняли их.

Захваты римских владений остготами продолжались в течение всего существования Остготского королевства; они выражали процесс перераспределения земельной собственности – как между остготами и римлянами, так и между разными слоями остготского общества и различными классами римского общества в Италии – и составляли одно из проявлений социальной борьбы. Поэтому они превратились в повседневное явление, стали буднями италийской действительности, которая так и осталась не устоявшейся и полной противоречий, несмотря на униформирующие стремления королевской власти и стоявшей на ее стороне знати.

Как бы то ни было, отсутствие варварской правды остготов вынуждает нас судить об остатках родо-племенного общинного строя остготов по косвенным данным и намекам, рассеянным в разных источниках.

В этой связи следует отметить отсутствие упоминаний такого типичного для всех древнегерманских племен явления, как система композиций или вергельдов за убийство. Она составляет один из важнейших и наиболее показательных пережитков родового строя. Между тем о ней нет никаких сведений не только в Эдиктах Теодориха и Аталариха, требующих применения римских правовых норм и вообще уделяющих очень мало внимания остготам, но и в собрании официальных документов у Кассиодора, хотя он часто приводит попутно конкретные случаи, рисующие взаимоотношения остготов и римлян, а иногда (правда, чрезвычайно редко) сообщает некоторые сведения о быте самих остготов и других германских племен.

Большой интерес представляют встречающиеся у Кассиодора запреты варварам от имени короля Теодориха решать возникающие между ними споры силою оружия, вместо того чтобы обращаться в законом учрежденный суд. Так, в приказе Теодориха графу Колоссеу (507–511 гг.), который относится к варварам, размещенным в Паннонии (гепидам), и остготам, сказано следующее: «Мы увещеваем вас, чтобы вы обратили вашу ненависть против врага, а не против друг друга. Пусть каждая мелочь не доводит вас до крайностей: старайтесь жить по праву… Почему вы прибегаете к поединку, в то время как у вас есть справедливые судьи? Отложите в сторону оружие, если у вас нет никакого врага… Зачем дан человеку язык, если он пускает в ход вооруженную руку?»^[8] Правда, в конце этого нравоучения варвары призываются к подражанию остготам, которые ведут себя похвально, сражаются лишь с внешним врагом, а дома сдерживают себя.

Из этого противопоставления следует как будто, что призыв Теодориха относится не к остготам, а к другим варварам (в том числе гепидам). Однако мы знаем, что в Паннонии обитали и остготы (что прямо указано в тексте другого распоряжения), а кроме того, в одновременном приказе Теодориха тому же графу Колоссеу подчеркивается запрещение не только судебного поединка и решения споров оружием, но и очистительной клятвы и присяги, и все эти запреты, по-видимому, относятся и к остготам: «Приносящий очистительную клятву по делу о чужой собственности может лишь покрыть таким способом воровство, но не спасти душу…». «Щиты надо направлять против врагов, а не против родственников». Смысл обоих распоряжений – в отмене каких-то старых родо-племенных обычаев гепидов и остготов, о чем говорится в распоряжении графу Колоссеу: «Отмени издавна укоренившиеся отвратительные обычаи, ибо следует разбирать споры судоговорением, а не оружием»^[9].

В числе таких древних дурных обычаев в обоих приказах Теодориха названы следующие: судебный поединок и очистительная присяга (может быть, связанная с ордалией, т. е. с испытанием водой или огнем). Усматривать в этих старых обычаях еще сохранившиеся при Теодорихе проявления кровной мести нет прямых оснований. Однако их наличие указывает на живучесть кровнородственных отношений, тем более что в одном из приказов враги явно противопоставляются родственникам.

Единственное упоминание о сохранности родственных связей у остготов не только в сфере судебных обычаев, но и в имущественных взаимоотношениях содержится в распоряжении Теодориха 507–511 гг., относящемся к варварским жителям Кампании и Самния (т. е., очевидно, к остготам). Здесь родственники (братья, отец и сыновья, муж и жена) выступают вместе с тем как соседи каких-то других лиц. При этом отменяется тот, по-видимому, распространенный обычай, в силу которого долги, подлежащие уплате кому-либо из соседей одним из родственников, перелагались на других родственников. Согласно распоряжению Теодориха, сын не должен уплачивать долга отца, если он не получал наследства, а жена не обязана платить долги мужа.

Наличие этого отменяемого порядка свидетельствует о сохранившейся общности имущества в пределах семьи, но структура подобной семьи (большая семья или малая индивидуальная) остается неясной, а отмена ответственности отдельных членов семьи за долги чужим лицам говорит скорее о распаде ее общей собственности.

В «Вариях» Кассиодора содержится одно упоминание о «кондаме»; сходный термин «кондома» в более поздних лангобардских грамотах обозначает домовую общину большой семьи, распространенную на территории Италии, в частности Южной Италии, в VIII–IX и в X–XI вв. Однако у Кассиодора он явно относится не к остготам, а к гепидам. О внутренней структуре такой кондамы Кассиодор ничего не сообщает.

Что же касается возможности отождествления родства с соседством, то прямых данных о таком тождестве в источниках нет: распоряжение 507–511 гг. об отмене ответственности всей семьи за долги тех или иных ее сочленов имеет в виду явным образом чужих соседей, а не связанных между собой родством.

Все остальные случаи упоминания соседства относятся к взаимоотношениям остготов с римлянами, которые выступают как соседи на поделенных между ними владениях. Так, в одном случае идет речь о том, что получивших свои трети готов «должна связывать с римлянами общность владений и душ» и что они должны улаживать мирно столкновения, возникающие из их соседства^[10].

Другой документ из «Варий» – «Формула обязанностей готских графов в различных общинах», имевший силу для всех провинций Остготского королевства, указывает, что «остготы являются соседями римлян по их земельным владениям и потому должны жить друг с другом в мире»^[11].

О внутренней структуре соседской общины самих остготов, так же как и о степени ее распространенности, подобные упоминания соседства не содержат никаких конкретных данных.

Из этого, конечно, не следует, что у остготов после их вступления в Италию совсем не сохранилось никаких форм общинного землевладения. Источники прямо свидетельствуют о сохранности по крайней мере одной из его форм – общинного владения пустошами и лесами, которые и после разделов пахотной земли между остготами и римлянами могли оставаться в совместном владении поделившихся соседей (готов и римлян)^[12]. Однако подобные разделы земель должны были привести у остготов, как и у других варварских народов, производивших их в процессе своего расселения (например, у вестготов и бургундов), к возникновению деревень со смешанным остготским и римским населением и вместе с тем способствовать превращению готских третей в полный аллод^[13] (не говоря уже о насильственно захваченных остготами земельных участках). Все вместе взятое должно было ускорить процесс разложения соседской общины у остготов^[14].

Среди рядовых свободных остготов наблюдается рост имущественной и социальной дифференциации. Этот процесс развивается уже в силу неравенства полученных ими при земельных разделах участков, превратившихся в их полные аллоды, что в свою очередь способствует разложению общинных отношений остготов. Но кроме того, на ускорение социальной дифференциации влияли и другие причины, и прежде всего – насилия представителей знати, а также крупных землевладельцев над свободными. Эдикт Теодориха пестрит упоминаниями о похищении свободных, о продаже свободных в рабство, более того – о продаже родителями собственных детей в рабство из-за невозможности их прокормить, о запрете родителям отдавать в залог кредитору их свободных детей, об умышленном умолчании человека о его свободе с целью вступления в сервильную зависимость и т. д.^[15]

Подобные явления указывают на разорение свободных; но так как Эдикт Теодориха имеет в виду все население Италии, а может быть, и Галлии, и даже главным образом местных жителей, среди которых еще сохранились мелкие свободные собственники (rustici и мелкие possessores), то не все его распоряжения, касающиеся превращения свободных в сервов, можно безоговорочно отнести к остготам, однако некоторые, по-видимому, имели в виду именно их. На это прямо указывают некоторые документы из «Варий» Кассиодора, датированные, правда, последними годами правления Теодориха. Так, в обращении Теодориха от 523–526 гг. к одному из представителей знати содержится жалоба двух (поименованных) свободных готов на то, что упомянутое знатное лицо налагает сервильные повинности на людей, бывших ранее свободными, как и вообще все готские воины^[16]. Аналогичный случай приводится в другом распоряжении Теодориха (за те же годы), где указывается, что двое остготов, всегда обладавшие полной свободой, принуждаются герцогом Гудуоном выполнять рабские повинности в его пользу^[17]. Дифференциации в среде свободных способствовали и такие явления, как смешанные браки и обращение свободных в рабство в наказание за различные преступления. Так, в случае связи свободного с рабыней (или оригинарией) потомство наследовало статус матери, т. е. должно было принадлежать господину рабыни. За изнасилование свободным человеком чужой рабыни (или оригинарии) виновник становился рабом господина изнасилованной им рабыни, должен был оставаться с ней всю жизнь и не мог уйти из-под власти ее господина даже после смерти этой женщины. Возможно, что данное предписание Эдикта относится как раз к свободным остготам (а может быть, и к римлянам), так как в самом начале данной статьи подчеркнуто, что совершивший преступление не подчинен никакой городской общине (civitas). К тому же свободный, о котором здесь идет речь, по-видимому, имеет собственный земельный участок, что явствует из предполагаемой законом возможности наличия у него рабов: в случае его отказа сожительства с рабыней под властью ее господина (или несогласия на это последнего) он должен отдать ему в виде возмещения двух рабов, причем сделана характерная оговорка: «если он настолько состоятелен». Далее предполагается другая возможность, а именно – что виновник не может дать двух рабов, так как они у него отсутствуют; в таком случае его подвергают телесному наказанию и приписывают к соседней городской общине. Отсюда следует, что он несет разное наказание за один и тот же проступок в зависимости от его имущественного положения. Однако и свободного, не имеющего рабов, нельзя считать вовсе неимущим: если бы он не имел земельного участка и не вел бы собственное хозяйство, его вряд ли можно было бы приписать к соседней civitas.

Эдикт Теодориха делит всех свободных на два разряда: «почтенных» (honestiores) и «низших» (humiliores), причем такое деление, восходящее к позднеримскому общественному строю, распространяется на все свободное население Италии без указания этнической принадлежности^[18]. Последнее не позволяет судить, относилось ли оно к свободным остготам.

За одни и те же преступления Эдикт предписывает различные кары для honestiores и humiliores: для первых обычно – конфискацию (иногда даже всего) имущества и временную ссылку, для вторых – телесное наказание и вечное изгнание (а в некоторых случаях и смертную казнь). Совершенно несомненно, что honestiores люди более состоятельные, a humiliores (или viliores) – более бедные и что деление свободных на два разряда первоначально исходило именно из этого критерия. Однако из характера некоторых преступлений, которые могут совершать и те и другие, явствует, что humiliores отнюдь не являются людьми вовсе неимущими: так, humiliores могут подкупать свидетелей и судей, участвовать в продаже свободных в рабство, использовать в своих интересах вооруженные силы и присваивать не принадлежащую им власть. Следовательно, градация свободного населения уже вышла за пределы чисто имущественных различий и приобрела сословный характер (что ясно уже из различия наказаний). На протяжении всего Эдикта Теодориха дифференциация свободных проводится в двух направлениях: по линии чисто имущественной и в виде сословного деления на honestiores и humiliores (или viliores). Это позволяет думать, что сословное деление, идущее из римского права, не относится к остготам, а скорее применяется к средним и мелким италийским посессорам, над которыми возвышались знатные (nobiles), могущественные (potentes), сиятельные (splendidi) и высокопоставленные, т. е. вся совокупность италииской аристократии^[19].

Несмотря на имущественную дифференциацию среди рядовых свободных остготов, каждый свободный гот, пока он не терял своей свободы в результате разорения, рассматривался как полноправный человек, имевший право и обязанность носить оружие и служить в ополчении. И в Эдикте^[20], и, особенно ясно, в «Вариях» Кассиодора именно по этим признакам разграничиваются варвары и римляне. В «Вариях» неоднократно подчеркиваются неодинаковые «обязанности» остготов и римлян по отношению к государственной власти и их различное положение в обществе: остготы должны защищать оружием государство, а тем самым и римлян, а римляне обязаны жить с ними в мире и соблюдать законы. Эта мысль, настойчиво проводимая в предписаниях от имени Теодориха, чрезвычайно ярко выражена в «Формуле обязанностей готских графов в различных общинах».

Определяя судебные функции графов готов в тяжбах между остготами, а также степень их участия в судебном разбирательстве дел, возникающих между остготами и римлянами, «Формула» заканчивается следующей любопытной сентенцией: «Так как римляне – ваши соседи по земельным владениям, то вы должны быть объединены и добрым отношением друг к другу. А вы, римляне, должны особенно любить готов, которые в мирное время составляют значительную часть населения, а во время войны защищают все государство в целом»^[21]. В этой сентенции очень существенно противопоставление римлянам остготов именно как воинов, ибо римляне не имели права носить оружие.

Это ставило полноправных свободных остготов в привилегированное положение. Кроме того, их ополчение превращалось в постоянное войско, созываемое королем (недаром оно обозначается в источниках как «наше войско» – exercitus noster)^[22]. Но воины этого ополчения уже снаряжались и содержали себя не только за собственный счет, т. е. на средства, поступавшие с их наделов (sortes), а получали еще так называемые donativa (подарки – по образцу римских солдат) и во время похода – продовольствие (аnnоnаn). Как бы то ни было, остготские свободные земледельцы, наделенные к тому же военными функциями, составляли особый социальный слой населения Италии времен Теодориха^[23]. А так как разорению подвергались главным образом позднеримские свободные и в гораздо меньшей степени – свободные остготы, то можно с полным основанием утверждать, что в остготской Италии рядовые свободные готы еще не превратились в класс зависимых людей, эксплуатируемых всей совокупностью крупных землевладельцев.

Конечно, в среде самих остготов зарождалась собственная знать – и не только в лице дружинников короля, но и в виде особых готских должностных лиц. Роль ее усилилась в результате поселения остготов в Италии и образования Остготского королевства. Сохранение позднеримского крупного землевладения, а также римской финансовой и податной системы (с обязательством поземельного налога и для остготов), администрации, муниципального строя и римского права при отсутствии глубокого синтеза позднеримского и варварского общественного уклада, делало сугубо необходимым учреждение особых остготских должностей. Таковыми были так называемые графы готов и сайоны.

Готские графы назначались королем в каждую из провинций и имели военные, судебные и прочие гражданские функции, наряду с римскими управителями провинций; в пограничных провинциях функции графских готов выполняли герцоги. Королевские сайоны были приближенными короля из среды придворной остготской знати, не имевшими строго ограниченной сферы компетенции, но осуществлявшими вмешательство короля в разные сферы управления (в области администрации, военного дела и суда – недаром они именовались fortes sajones nostri). Наличие этих должностных лиц еще резче подчеркивало особое положение остготов в Италии VI в. и усиливало роль остготской знати, из рядов которой они выходили.

Важное значение имело и функционирование наряду с римским правом особого остготского права. Графы готов разбирали дела между остготами по готскому обычному праву, дополняя его предписаниями Эдиктов Геодориха и Аталариха; между тем судебные дела между остготами и римлянами готский граф должен был разбирать с участием римского юриста (prudens romanus)^[24] по тем же эдиктам и римскому праву, учитывая при этом готские правовые обычаи и индивидуальные особенности каждого отдельного судебного казуса (дела между римлянами разбирались, конечно, по римскому праву и эдиктам остготских королей, пронизанным нормами этого права). Данные Эдикта Теодориха и «Варий» Кассиодора подтверждает хронист VI в. Аноним Валезий Теодорих «управляет совместно и одновременно двумя народами – римлянами и готами»^[25]. Поэтому прав Д. М. Петрушевский, говоривший о совмещении как бы двух обществ и двух государств в остготской Италии времен Теодориха Великого^[26].

Несмотря на возникновение остготской знати (провинциальной и придворной) и ее значительную роль в политической жизни Италии, она не успела еще за время существования Остготского королевства сложиться в единый господствующий класс – как в силу ее внутренней структуры и социального состава, так и ввиду того, что ей противостояла гораздо более сплоченная позднеримская землевладельческая знать (в провинциях и в центре). Она не сделалась таким классом и во время длительной войны с Византией, когда очень усилилась роль свободных готских ополченцев.

Черты позднеримского общественною строя в остготской Италии

Едва мы переходим от остготов к римскому населению Италии, как тотчас же погружаемся в совершенно иную социальную среду, напоминающую позднеримский, уже разлагающийся рабовладельческий уклад, сильно поколебленный как идущим с III–IV вв. внутренним перерождением (усиление роли колоната в хозяйстве латифундий и императорского фиска с последующим прикреплением колонов к их земельным участкам), так и остготским завоеванием с его последствиями (разделы и захваты земель), но отнюдь не разрушенный указанными процессами.

Прежде всего это проявляется в структуре крупной земельной собственности и системе эксплуатации римских непосредственных производителей. В источниках фигурируют римские fundi и виллы, которые обрабатываются трудом рабов, колонов разных категорий, а также лично свободных зависимых земледельцев. Структура этих крупных земельных владений представляет собой такое сочетание мелких хозяйств колонов и посаженных на землю рабов с крупной собственностью землевладельца, при котором мелкие хозяйства лишены всякой экономической самостоятельности и служат лишь интересам собственников латифундий и вилл, а непосредственные производители являются юридически неправоспособными.

Высший правящий класс составляли те владельцы латифундий, которые входили в состав сенаторского сословия, состоявшего из различных разрядов (illustres, clarissimi). Остальные крупные собственники, не принадлежавшие к сенаторскому сословию, имели свои владения в разных провинциях Италии и не заседали в верховном политическом органе – Сенате. Изменения, происходящие в их среде, явствуют из данных источников о мобилизации земельной собственности, а именно о тяжбах из-за земельных владений, об их продаже, разделах между двумя собственниками, а также о дарениях^[27]. Римские землевладельцы Италии VI в. делились на те же категории, которые были типичны для Позднеримской империи IV–V вв. Наиболее крупные землевладельцы, принадлежавшие к знати (genere nobiles) и обладавшие значительной патримонией, ставили межевые знаки («титулы») на границах чужих владений, распространяя тем самым свой патронат на их население и присваивая их в собственность. Эдикт Теодориха, с одной стороны, ведет борьбу с подобным явлением, сохранившимся с IV–V вв., а с другой стороны, узаконивает его, ибо предоставляет право ставить титулы только фиску, но в то же время и тем лицам, кому это право пожаловано фиском. Однако таких лиц насчитывалось немало, так как к ним могли принадлежать все члены сенаторского сословия. Землевладельцы, не получившие от фиска соответствующей привилегии на захват чужого владения путем установки титулов на его территории, карались, согласно Эдикту, смертной казнью, если они делали это по собственной инициативе. Остальные римские землевладельцы являлись средними собственниками (possessores в широком смысле слова) либо мелкими – владельцами отдельных мелких участков (они обозначались тем же термином, но принадлежали к податному слою римского населения и приравнивались к трибутариям).

Судя по Эдикту, посессоры вели тяжбы из-за недвижимости, так как, захватывая чужие владения, они в то же время сами незаконно лишались собственных владений; к посессорам в широком смысле слова относится, по-видимому, и § 132 Эдикта, где сказано, что посессор не обязан доказывать свое право на земельное владение.

Для владения любого посессора Эдиктом устанавливается 30-летняя давность, по истечении которой никто не может возбуждать иск против его законных прав на обладание данным имуществом, причем, согласно одной из статей, в состав имущества входит не только недвижимость, но и зависимые от посессора люди – и не одни колоны и рабы, а и куриалы, а также и коллегиаты^[28]. Это подтверждает мысль, что термином «посессоры» могли обозначаться и собственники типа помещиков средней руки. Эдикт Теодориха энергично защищает вотчинную собственность различных категорий и налагает суровые кары за всякие нарушения собственности на землю, движимое имущество и на непосредственных производителей, какой бы характер эти нарушения ни носили. В их числе Эдикт упоминает и мятежные действия скопом, и уничтожение межевых знаков, и кражу скота, похищение и сманивание рабов, работорговлю, а также изнасилование чужих рабынь и женщин-оригинарий, и, наконец, захваты, совершаемые рабами или колонами.

Обилие в Эдикте упоминаний о мятежах и коллективных выступлениях зависимого населения против землевладельцев (причем в некоторых из них, кроме рабов, оригинариев и колонов, участвовали и лично свободные люди)^[29], а также суровость наказаний за подобные действия (смертная казнь, сожжение и т. п.)^[30] указывают на систематическое повседневное сопротивление, оказываемое крупным собственникам эксплуатируемыми непосредственными производителями. Однако это противодействие не вылилось в восстание сколько-нибудь широкого масштаба.

Так как при остготском владычестве в Италии сохранился позднеримский муниципальный строй, то уцелело и сословие куриалов – в том виде, как оно сложилось в течение IV–V вв., т. е. в качестве слоя муниципальных землевладельцев, приписанных к своей курии и обязанных нести обременительные повинности (munera) в пользу последней, но зато освобожденных от уплаты общего поземельного налога (в отличие от посессоров).

Несмотря на издавна идущий процесс разложения прежнего муниципального строя Римской империи I–II вв., которое привело к фактическому превращению куриалов в крепостных, куриалы еще в VI в. продолжают в Эдикте Теодориха отличаться от колонов, хотя они могли становиться наряду с ними собственностью крупных землевладельцев: так, если беглый куриал (как и член какой-либо коллегии или раб) в течение 30 лет проживал на территории какого-либо имения, то он приписывался к этому имению. Как известно, куриалы и сами охотно переходили под патронат знатных и могущественных землевладельцев и массами бежали из своих курий.

Иногда они прибегали и к помощи церкви как к убежищу от уплаты долгов в пользу фиска. Но происхождение задолженности куриалов фиску и их сопоставление с табуляриями и сборщиками податей указывают на то, что в данном случае имеется в виду ответственность куриалов за взнос налогов посессорами, владевшими землей на территории городской общины, т. е. курии. Куриалы принимали участие и в совершении дарственных сделок с недвижимостью: при отсутствии соответствующих должностных лиц (магистрата, дефензора, дуумвира и пр.) для узаконения дарственного акта оказывалось достаточно свидетельства трех куриалов. Но и при наличии должностных лиц участие куриалов было необходимо.

Однако, хотя куриалы привлекались к обложению и к совершению имущественных сделок, их бедственное положение проявляется в том, что приписка к курии рассматривается как наказание за некоторые преступления (например, за изнасилование свободным, до того не приписанным к курии, чужой рабыни или оригинарии). Куриалов ограничивали и в имущественных правах. Так. после смерти бездетного куриала, не оставившего завещания, его имущество наследует курия; то же самое происходит и с имуществом куриала, осужденного за какое-либо преступление, если у него нет законных наследников.

Таким образом, куриалы и в VI в., при остготах, остаются такими же придатками к курии и «рабами государства», какими они стали уже с конца III и в течение IV в. Это подтверждается тем, что большинство постановлений Эдикта Теодориха о куриалах прямо заимствовано из распоряжений западноримских императоров IV–V вв. и из памятников римского права (из Кодекса Феодосия II, новелл Валентиниана III и др.).

Серьезное нововведение Эдикта Теодориха относится лишь к оригинариям. Оно содержится в § 142, который разрешает господину перемещать сельских несвободных – рабов или оригинариев (mancipia etiamsi originaria sint) – на другие участки или даже в города в качестве личных слуг. В специальной литературе выдвигались разные точки зрения на содержание и цель этого постановления; по-разному решался и вопрос, какой именно слой зависимого сельского населения обозначает Эдикт словами mancipia etiamsi originaria.

Само выражение mancipia etiamsi originaria Гартман толкует как обозначение несвободных колонов, происшедших из рабов. Это толкование приведенных слов он подкрепляет тем соображением, что § 142 Эдикта Теодориха направлен против одной главы кодекса Юстиниана (взятой из кодекса Феодосия и новеллы Валентиниана), которая распространяет принцип прикрепления к земельному участку на сельских рабов^[31]. Сходного мнения придерживались в разное время Дан и Энслин. По существу понимание социальных последствий § 142 Гартманом близко к их истолкованию М. М. Ковалевским^[32], который считал, что это распоряжение Теодориха предоставляло возможность остготским землевладельцам передавать земельные участки римских колонов, переселяемых в города, рядовым свободным остготам и что оно отнюдь не улучшало, а скорее ухудшало положение колонов. Однако в отличие от Гартмана он, по-видимому, считал, что оно относилось ко всем колонам. В этом отношении точка зрения Д. М. Петрушевского ближе к толкованию Гартмана, чем предлагаемая М. М. Ковалевским^[33].