Текст книги "История Италии. Том I"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Мэри Абрамсон,Виктор Рутенберг,Любовь Котельникова,Александра Ролова,Леонид Баткин,Л. Катушкина,Лидия Брагина,Александр Неусыхин,Елена Бернадская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 44 страниц)

Очень большое внимание уделялось проблеме орошения земель в Апулии. В садах и виноградниках прорывались каналы. От рек, искусственных водоемов и каналов отводились небольшие оросительные канавы или деревянные желоба (акведуки), по которым текла вода. Для орошения земель здесь широко использовались водоподъемные колеса наподобие мельничных. В апулийских деревнях имелась целая система водных резервуаров, принадлежавших частным лицам и общине; все они сосредоточивались в одном месте. Из-за нехватки воды искусственные и естественные водоемы служили нередко объектом споров и длительных тяжб.

В земледелии отчетливо заметна большая роль римской традиции. Ее можно проследить в устройстве плуга и других сельскохозяйственных орудий, в методах обработки почвы и системе земледелия, в способах ухода за виноградными лозами, фруктовыми деревьями и оливами, в сочетании древесных виноградников и насаждений олив с зерновыми культурами, которыми засевалась вся свободная площадь в виноградниках и маслинниках, в системе ирригации.

Известный прогресс по сравнению с античностью знаменовало появление некоторых новых культур (см. выше). Более широкое распространение получили виноградарство и маслиноводство, особенно в Апулии. Однако в целом агрикультура Южной Италии достигла (отчасти в силу природных условий и низкой плотности населения) в XI–XIII вв. только того уровня, на котором находилось земледелие античного общества периода его расцвета.

Значительная часть территории Юга, прежде всего – внутренних районов, была покрыта лесами или представляла собой естественные пастбища, расположенные на склонах гор. Поэтому скотоводство играло важную роль в хозяйстве. Отчасти это объясняется следующим обстоятельством: для разведения скота требовалось небольшое число рабочих рук^[145], а в сельском хозяйстве Южной Италии постоянно не хватало рабочей силы.

Козы, овцы и свиньи разводились сравнительно больше, чем крупный рогатый скот. Продукты скотоводства, особенно сыр, сало и свинина, являлись существенной составной частью пищи людей (свинину могли есть лишь зажиточные люди).

Скотоводство было довольно примитивным – преимущественно пастбищным, а не стойловым. Свиньи паслись в лесах, кормясь там желудями. Сбор и специальная заготовка желудей свидетельствуют о том, что местами свиньи часть года содержались в свинарниках. Остальной скот выпускали на пастбища. Иногда пастбищами служили болота, подсыхавшие летом. Хлев, овчарня, сеновал упоминаются документами редко – обычно скот пасся на подножном корму. Овцеводство, наиболее развитое в Апулии, было перегонным: стада овец весной перегоняли с апулийской равнины в горы, а осенью их гнали обратно. В XIII в. огромным стадам овец, принадлежавшим государству, разрешалось свободно переходить по землям частных лиц. Это наносило вред посевам, и Карлу I Анжуйскому пришлось в конце XIII в. издать особый закон, требующий ограждать их от скота во время перегонов.

Развитие экстенсивного скотоводства неблагоприятно влияло на земледелие: почти полное отсутствие удобрений (которые можно было бы собрать при стойловом содержании скота) отрицательно сказывалось на урожайности.

Южноитальянская деревня не была кучевой: дома, как правило, были разбросаны на довольно обширной территории, усадьбы перемежались с пашнями, виноградниками, садами. Каждый дом и участок имели доступ к дороге: государственной или общинной. Местами еще уцелели античные дороги.

Центром каждого держания был крестьянский двор с деревянным домом, колодцем, винным погребом. Около двора располагалось гумно, на котором молотили зерно, за домом разбивался огород. Иногда рядом находился сад; часто фруктовые деревья росли в огороде, на дворе, в винограднике и даже на пашне. В усадьбах изредка имелись хлев, сеновал, овчарня, свинарник. Зерно хранилось в особых ямах.

На окраине деревенской территории располагались хутора. Там жили те крестьяне, которые получали в аренду заброшенные земли и должны были пустить их в обработку, насадить виноградники, сады и пр. Впрочем, они могли сами не жить на хуторе, а послать туда зависимых от них людей; последние обрабатывали эти земли, окружали их изгородью, чтобы уберечь от потравы скотом. Арендаторам вменялось в обязанность строить на передаваемой им земле дом. Часто им предоставлялось право по окончании срока договора разобрать дом и увезти бревна с собой.

* * *

Жители каждой деревни составляли общину, игравшую в Южной Италии очень важную роль как в хозяйственной жизни, так и в борьбе крестьян с феодалами.

Заняв в I–V вв. часть Южной Италии, лангобарды селились здесь отдельными деревнями, почти не смешиваясь на первых порах с римскими мелкими землевладельцами. Как и на Севере, они осели кровнородственными объединениями. Даже в источниках VIII–IX вв. иногда встречается термин "кондома" (condoma), обозначающий большую семью, или домовую общину, являющуюся пережитком родового строя. В некоторых грамотах имеется описание большой семьи: упоминается имя главы семьи «с женой, сыновьями, дочерьми, невестками и внуками»^[146]. Большие семьи, фигурирующие в грамотах, входят в состав дарений церкви или являются объектом тяжб между феодалами. Таким образом, речь идет о больших семьях (охватывающих родственников трех поколений), которые уже утратили свою свободу, хотя и сохранили совместное хозяйство. Они переходят к новому владельцу в полном составе вместе с землей, на которой они сидят, со всем движимым и недвижимым имуществом. Прямых сведений о кондомах крестьян, исстари сохранивших свою свободу, нет. Очевидно, отдельные большие семьи свободных крестьян-аллодистов также уцелели, пока не распались на малые. Можно предположить, что в VIII–IX вв. свободных кондом было меньше, чем больших семей зависимых крестьян: факторы, разлагавшие внутрисемейные связи, должны были действовать эффективнее в отношении свободных кондом, члены которых, сообща владея аллодиальной собственностью, могли распоряжаться ею и делить ее. Постепенно все большие семьи, представлявшие собой пережиток родового строя, распались на малые; показательно, что термин «кондома» (в дальнейшем исчезнувший) в это время изредка переносится и на малую семью.

Об интенсивно происходившем в IX–X вв. процессе распада большой семьи свидетельствуют многочисленные грамоты, оформлявшие раздел общего имущества между его бывшими совладельцами – братьями, дядьями с племянниками, двоюродными братьями. Раздел семейной собственности между свободными мелкими крестьянами производился весьма точно: один из совладельцев проводил новые границы, а второй (или остальные, если их было несколько) выбирал себе долю по своему усмотрению. При наличии ряда участков нередко дробился каждый из них – для того, чтобы выделившиеся индивидуальные владельцы получили поля, виноградники, оливковые рощи и сады одинакового качества.

Важно отметить, что подчас разделу подвергалась не вся недвижимость; некоторые объекты оставались в совместной собственности родственников, которые назывались в грамотах совладельцами (sortifices). Но даже в том случае, если члены бывшей большой семьи делили недвижимое имущество целиком, экономическая связь между этими людьми не порывалась окончательно. Например, если кто-либо из них намеревался продать выделенные ему некогда земли, у остальных участников раздела сохранялось право предпочтительной покупки земли «по справедливой цене»; лишь в случае их отказа собственник мог продать землю третьим лицам.

Родственники продолжали играть важную роль в жизни общинников. Они принимали участие в различных юридических процедурах: являлись соприсяжниками, нередко в судебных процессах истец или ответчик выступали не только от своего имени, но и от лица всех своих сородичей и совладельцев. В ранний период община еще не получила вполне оформленной организации. Однако она обладала важными экономическими функциями, связанными с совместным пользованием общинными угодьями.

До X–XI вв. жители римских деревень, по-видимому, не были объединены в общины. Здесь давно уже исчезли общины, ведущие свое начало от доримских времен, а воздействие институтов, принесенных с собой лангобардами, не являлось до их слияния с местным населением настолько сильным, чтобы возродить общину в среде италийских мелких собственников и зависимых крестьян.

В X–XI вв. начинается новый, более высокий этап в развитии общины. В это время вотчинники, стремясь освоить пустующие земли, стали привлекать на них пришлых людей. Уход крестьян из старых деревень означал полный разрыв с отживавшими большесемейными связями – на новом месте формируются, разумеется, территориальные общины. Они имеют смешанный этнический состав: сюда переселяются как римляне, так и лангобарды. Если в X в. наряду с этими новыми общинами существовали общины, которые вели свое начало с поселения лангобардов и нередко сохраняли архаичные черты, то в XI в., когда в основном завершилось слияние римской и лангобардской народностей, они также изменили свой состав и характер: соседские связи почти полностью вытеснили родственные и в старых общинах.

Церковные и светские феодалы иногда давали переселенцам особые хартии, в которых оговаривались относительно льготные условия поселения на их земле пришлых крестьян. Подобный путь формирования новых общин характерен как для византийских, так и для лангобардских областей. Так, например, было на землях монастыря Волтурно. Сарацины во время набегов подвергли страшному опустошению его территорию, поэтому аббаты приступили в широких масштабах к поселению на обезлюдевших землях крестьян, "И поскольку, – пишет хронист о первой половине X в., – в те времена в этой местности почти не было жителей и лишь изредка можно было увидеть путника или земледельца… аббат стремился привлечь из графства Вальва людей…, которых он определил жить, работать и обрабатывать землю этого монастыря"^[147]. Сохранились письменные соглашения с группами лиц – первые поселенческие хартии. Пришлым людям предоставлялась такая территория, какую они в состоянии будут обработать, и определялись повинности за землю. Иногда крестьян обязывали жить не в деревне, а самим построить крепость или поселиться в уже возведенном укреплении. Так образовывались новые поселения деревенского типа, подчас обнесенные крепостными стенами, жители которых создавали общины. Много крепостей было основано во второй половине X – первой половине XI в. на территории аббатства Монте Кассино, предпринимавшего те же меры, чтобы возродить свое хозяйство после опустошительных нападений сарацин в X в. Так создались особо благоприятные условия для усиления общин на территории этого могущественного монастыря.

Появляются хартии, которых добились у Монте Кассино жители крепостей Трайетто (1061 г.) и Суйо (1079). В отличие от коллективных арендных договоров, в основном не выходивших за экономические рамки, в этих хартиях впервые ограничивается власть сеньора над общиной. В них не только фиксируются поборы, взимаемые с крестьян, но и подтверждается право крестьян на их движимое и недвижимое аллодиальное имущество. Крестьяне ограждаются от произвола сеньора: согласно хартий Трайетто, никто не может заставить держателей вступить в брак помимо их воли; согласно привилегии, данной Суйо, дочери крестьян получают гарантию, что они не будут обращены в рабство за какие-либо преступления. Обе общины добились известной степени самоуправления.

Каковы же были в Южной Италии общинные распорядки? Очень важное значение для крестьян имело пользование общинными угодьями – лесами, пастбищами, заболоченными землями, реками, водоемами. Это объяснялось нуждой в пастбищах и лесах в связи с большим удельным весом скотоводства в общем составе хозяйства. Кроме того, в лесах собирали хворост, рубили сухостой, а иногда и строительный лес – для постройки домов, изготовления деревянных частей плугов и других сельскохозяйственных орудий и пр. Некоторое экономическое значение могла иметь и охота в общинных лесах. Немалую ценность, особенно в Апулии, представляли принадлежавшие общине воды.

Земельные участки отчуждались всегда вместе с правом пользования угодьями – "лесами, реками, дорогами, пастбищами, деревьями, горами и долинами". Таким путем новые собственники этих участков (светские или церковные феодалы, реже – зажиточные крестьяне или горожане) также становились совладельцами общинных земель. С самого начала процесса феодализации сеньоры начали наступление на общинные угодья, одновременно с захватом крестьянских наделов. Приобретение вместе с крестьянскими участками права пользования неподеленными угодьями облегчало феодалу их частичное или полное присвоение в дальнейшем. Переход к сеньору права собственности на общинные земли выражался в том, что он требовал с крестьян особых поборов – herbaticum (herba – трава) за пастбища, glandeaticum (glandes – желуди) за выпас свиней в лесу, aquaticum (aqua – вода) за право брать воду в реках и источниках. Однако община столь энергично отстаивала свои земли, что захватить их целиком феодалам не удалось.

В Южной Италии отсутствовали условия для внедрения системы открытых полей, игравшей столь большую роль в хозяйственной жизни деревни многих европейских стран. Это объясняется спецификой агрикультуры данных областей. Там было много виноградников, садов и оливковых рощ, окруженных изгородями или стенами и перемежавшихся, как правило, с пахотными участками (тоже окруженными иногда изгородями или рвами). Понятно, что на такие разбросанные в разных местах мелкие, а подчас мельчайшие участки пашни нельзя было выпустить после снятия урожая скот общинников. Поскольку система открытых полей отсутствовала, отпадала надобность и в тесно связанном с ней принудительном севообороте. В самом деле, мы не находим здесь даже следов этих общинных распорядков. Тем не менее хозяйственные функции общины отнюдь не ограничивались тем, что ее члены совместно пользовались общинными угодьями. Ввиду необходимости орошения садов, масличных насаждений и пр. община должна была, очевидно, строго регулировать подачу воды на земли отдельных крестьян. Общине принадлежали не только реки и естественные водоемы, но и каналы; содержать их в должном порядке также являлось, по-видимому, одной из ее функций.

Однако для нормального функционирования и, тем более, дальнейшего развития мелкого крестьянского хозяйства при данном состоянии производительных сил, в обстановке, сложившейся в Южной Италии, общинные связи зачастую оказывались недостаточными. Не всегда мелкий крестьянин с семьей мог преодолеть в своей производственной деятельности многочисленные препятствия, грозившие подорвать его хозяйство – нехватку скота, рабочей силы, орудий производства, в том числе плуга, масличного и виноградного пресса, представлявших большую ценность. Поэтому нередко сохранялись определенные хозяйственные связи между родственниками. Наряду с коллективами родственников создавались своеобразные объединения крестьян-общинников, экономической основой которых была общая собственность на тот или иной объект (пашню, виноградник, масличный или виноградный пресс и пр.) либо совместное держание или аренда. Такие крестьянские сообщества (обычно небольшие) могли создаваться, когда часть собственности, принадлежавшая группе родственников, переходила к новым владельцам. Иногда они образовывались заново. Их участники (consoles, sortifices) в большинстве случаев либо совместно обрабатывали землю, либо пользовались сообща орудиями труда.

Собственники или держатели – члены крестьянских ассоциаций (иногда эти ассоциации назывались fraternitates – братства) – подчас вместе выступали на суде, защищая свои права на землю. Иногда группы крестьян объединяли усилия, чтобы распахать пустошь или расчистить заимку в лесу, провести ирригационную сеть и содержать ее в исправности. Крестьянские сообщества не разлагали, а даже укрепляли общину, являлись ее ячейками, участвовавшими в экономической жизни и борьбе общины в целом.

* * *

Лангобарды уже в период своего переселения в Южную Италию знали наряду с большесемейной собственностью аллод – частную собственность на землю, правда, ограниченную пережитками родоплеменных отношений. Это видно, например, из § 167 эдикта Ротари. Здесь, на Юге, на лангобардов стали оказывать воздействие сохранившиеся еще с позднеримской эпохи развитая частная собственность, товарно-денежные отношения, города, крупное землевладение (в первую очередь церковное). В этих условиях происходил отмеченный выше распад еще уцелевших больших семей и раздел их совместных земельных владений. Если часть рядовых лангобардов втягивалась в поземельную и личную зависимость от церковных корпораций и крупных землевладельцев, подчас целыми кондомами, то другая часть лангобардов на время превратилась в мелких свободных собственников. Впрочем, некоторые ограничения при отчуждении этой собственности сохранялись еще долго: во многих актах следующих столетий, составленных по нормам лангобардского права, упоминается право опеки над женщинами и несовершеннолетними, запрещение (за определенными исключениями) последним продавать свое имущество и пр.

Наряду с лангобардами на Юге имелись и мелкие собственники крестьянского типа римского происхождения. В переходный период, сопровождавшийся серьезными потрясениями и многочисленными земельными перемещениями, часть бывших колонов и даже рабов превратилась в свободных крестьян, а известное число мелких свободных собственников уцелело со времен поздней Римской империи. О существовании крестьян-италийцев свидетельствует тот факт, что многие поземельные акты составлялись на основании римских юридических норм (на Юге господствовал персональный принцип в праве: на лангобардов распространялись нормы лангобардского, а на римлян – римского права).

Влияние обстановки, в которой оказались лангобарды, на их дальнейшую социально-экономическую эволюцию, а равным образом воздействие институтов, привнесенных лангобардами, на местное население положили начало синтезу римских и лангобардских элементов. Этот синтез ярко проявился, в частности, в сфере права, отражавшего существовавшие здесь отношения. Лангобарды ввели кодексы Ротари и Лиутпранда. Римляне могли придерживаться в суде принятого византийцами еще в VI в. в качестве действующего права кодекса Юстиниана^[148]. Например, в грамоте XI в. о продаже земли в Салернском, принципате говорится о том, что мать должна давать согласие на продажу имущества ее несовершеннолетними сыновьями, «как предписано римским законом, который учредил божественный Юстиниан»^[149]. Наряду с этим сохранилось и обычное римское право, издавна функционировавшее в данном районе. В грамотах, составленных, в частности, в лангобардских областях, именно оно нередко фигурирует под названием «закон римлян», «римский закон» (lex romanorum, lex romana). Однако в южноитальянских документах довольно часто встречается весьма любопытное смешение варварских и римских правовых норм. Оно прочно вошло в быт. Так, о лицах, от имени которых составлены грамоты, неоднократно сообщается, что они живут по «римскому закону», а далее в тех же актах идет речь о лангобардских обычаях, которых придерживаются эти люди: «утреннем даре» (morgincap), небольшом вознаграждении, которое служило гарантией действительности дарения (лаунегильде), опеке над женщинами (мундиуме) и пр.^[150] Подобное смешение и было одной из форм еще не завершившегося синтеза институтов. Римские законы в византийской или местной традиции не могли отмереть, так как надобность в их применении порождалась, в частности, унаследованными от римской эпохи и получившими с X–XI вв. свое дальнейшее развитие товарно-денежными отношениями. В то же время некоторые лангобардские обычаи прочно укоренились потому, что они отражали долго сохранявшиеся в Южной Италии (и оказавшие известное влияние и на местное население) характерные для лангобардов формы семьи и брака, собственности, институт дарения и некоторые другие формы жизни общества.

Синтез лангобардских и римских элементов послужил исходным моментом для дальнейшего развития южноитальянского общества, которое начало превращаться в феодальное.

В этом направлении шло развитие не только лангобардских территорий, не и Калабрии – византийской области, куда лангобарды переселились в небольшом числе, Апулии, районов Неаполя, Амальфи и Гаэты. По существу нельзя уловить заметной разницы в экономическом и социальном развитии районов, где лангобардский элемент был сильнее (в их число входила, как мы видели, и зависимая от Византии Апулия), и тех, где лангобардов поселилось меньше. Исторические судьбы лангобардских и византийских областей во многом сходны: одинаковые природные условия, античные традиции в сфере экономической и отчасти социальной, очень низкая плотность населения, общая борьба с сарацинами приводили к тому, что, несмотря на военные столкновения между ними, эти области были тесно связаны между собой. Крупные монастыри имели владения в тех и других районах; жители подчас переселялись на соседние территории в качестве арендаторов, госпитов (пришлых крестьян) и т. п. После норманского завоевания XI в. различия между областями Юга еще более сгладились.

* * *

За оформленными в грамотах этого времени частыми перемещениями земельной собственности в форме купли-продажи, обмена, дарения, залога и пр. скрывался медленно идущий процесс феодализации. Большая часть актов оформляла продажу земельных участков или дарение их церкви. Если представить себе обстановку того времени: частые неурожаи, войны, кровопролитные усобицы, то нельзя не прийти к выводу, что для мелкого собственника крестьянского типа продажа или дарение земли нередко были вынужденными актами и за отчуждением всего или части надела крылась самая жестокая экономическая необходимость. Иногда это отмечалось и в самих грамотах: "Я страдаю от сильного голода и лишений и не имею никаких средств к жизни", – жалуется один из обедневших людей^[151].

Определенную роль в разорении крестьян играло ростовщичество. Ростовщики зачастую давали ссуды под залог участков пахотной земли, виноградников, оливковых рощ, садов, присваивая урожай, который они рассматривали как проценты на одолженную сумму. Если крестьянин не мог вернуть взятых взаймы денег, земля оставалась у ростовщика – в счет уплаты долга, либо продавалась неисправным должником с той же целью другому лицу. В апулийской грамоте конца X в. сестры Бенефактула и Тоттула объясняют, почему они продают унаследованный от отца дом: "В эти тяжелые времена одолела нас сильная нужда, мы испытываем голод и очень страдаем от нищеты. Сверх того, что хуже всего, наш отец оставил нам долг, и мы не имеем ни малейшей возможности уплатить этот долг. И мы начали совещаться, что бы мы могли дать из нашего имущества, чтобы вырваться из этой нужды и уплатить долг нашего отца"^[152].

В еще худшем положении находился крестьянин Концилий из апулийской деревни, ибо он уже лишился всего своего имущества, которое было им пожертвовано кафедральной церкви Бари и сохранено лишь в пожизненное пользование на условии ежегодной уплаты чинша. "Но теперь, – сообщает Концилий, – я впал в глубокую бедность и обременен большими долгами, и не имею даже, на что жить, и, что еще хуже, с каждым днем увеличивается размер долга, и с каждым днем все более безысходной становится нужда, в которую я погружен". Поэтому он просит архиепископа разрешить ему продать часть пожертвованного церкви имущества, чтобы уплатить долг с процентами и приобрести средства, на которые он мог бы жить^[153].

Как видно из приведенной грамоты, крестьяне, совершившие дарения своих земель в пользу монастыря, в отдельных случаях получали обратно свою землю (или взамен ее другой участок) в качестве прекария. Но в Южной Италии прекарные держания были мало распространены. Иногда крестьяне жертвовали монастырю все свое имущество, чтобы стать монахами. Величина вклада и социальный статус лица, передавшего себя вместе с имуществом монастырю, определяли то место, которое он занимал в монастыре. Монахи крестьянского происхождения обрабатывали земли монастыря, пасли скот и выполняли другие крестьянские работы. Подчас даже родственники принявшего пострижение главы семьи вступали с монастырем в отношения, строившиеся на их эксплуатации, и даже становились лично зависимыми людьми монастыря. Например, в неаполитанской грамоте середины X в. содержится обязательство братьев Петра и Цезаря, отец которых вступил в монастырь, ухаживать за монастырскими волами и работать с ними на поле, за что они и их дети будут обеспечены пищей, одеждой и обувью, "как и другие ваши погонщики волов", и получат в деревне небольшой участок земли. "И никогда, – заявляют они игумену монастыря, – мы никоим образом не осмелимся… покинуть тебя или уклониться от несения служб, а если мы осмелимся покинуть тебя или обратимся в бегство в какое-либо место, ты можешь нас преследовать, схватить и возвратить к повиновению и служению тебе"^[154].

Главной причиной разорения крестьян был сравнительно низкий уровень развития производительных сил. Засуха, град и другие стихийные бедствия, о которых столь часто упоминают хроники, имели своим следствием неурожай и голод, подрывали неустойчивое мелкое хозяйство малой семьи, выделившейся из большой. Обеднению мелких аллодистов способствовали тяжелые налоги, взимавшиеся византийцами, которые перенесли в южноитальянские фемы многие византийские подати, в частности основной государственный налог (взимавшийся с земли) – канон. Некоторые землевладельцы должны были отбывать военную службу в крепостях. Население обязывали принимать на постой войска, нести государственную барщину, которая заключалась в ремонте стен, постройке крепостей, мостов, дорог, и давать государству поставки натурой, в частности хлебом и фуражом.

Вымогательства сборщиков налогов и других византийских чиновников делали бремя налогов еще более тягостным. Иногда крестьяне предпочитали даже отдать часть владения феодалу или церкви с условием, чтобы новый собственник уплачивал подати и за их земли – "таким образом, – как заявляет один из подобных людей, – чтобы эта святая церковь защитила меня от податей и служб, которые я несу или должен нести"^[155].

Немало способствовали обнищанию крестьян также набеги сарацин, войны между византийцами, лангобардскими князьями и германскими императорами.

* * *

В Южной Италии широкое распространение получила аренда. Церкви, монастыри, светские феодалы испытывали острый недостаток в рабочих руках: множество земель лежало необработанными, заболоченными, зарастало кустарником и лесом. Для того чтобы извлечь из них доход, феодалы начали сдавать эти земли в аренду.

В середине X в., после того как сарацины сожгли крупнейшие монастыри Монте Кассино и Волтурно и разорили их земли, аббат Монте Кассино, "вскоре, призвав из соседних, не опустошенных сарацинами земель во владения этого монастыря, нуждавшиеся в земледельцах, крестьян, поселил их там с семьями. Он заключил как с теми, кого он застал там, так и с теми, которых он собрал, либеллярное соглашение^[156] [на условии], что они ежегодно будут давать монастырю… седьмую часть урожая пшеницы, ячменя и проса, с вина же – третью часть"^[157].

Столь же широко прибегали к заключению арендных соглашений с крестьянами аббаты Волтурно. Многочисленные сохранившиеся до нашего времени арендные контракты дают возможность детально представить возникавшие таким образом отношения.

Изредка феодалы, а чаще крестьяне брали в аренду пашню, виноградники, оливковые рощи и сады, каштановые и дубовые рощи, а подчас – целые хозяйственные комплексы. Либеллярии давали обязательство возделывать землю старательно и заботливо ("хорошо обрабатывая ее…, как если бы работали на своей земле, а не на чужой", – говорится в одном из соглашений)^[158]. В тексте договоров подробно перечисляются все работы, которые должен выполнять либеллярии: пахать, сеять, жать, молотить, подрезать ветви деревьев и пр. Либеллярию вменялось в обязанность выполнять дополнительно ряд работ: чинить давильный пресс, набивать обручи на бочки для хранения вина, изготовлять вино и оливковое масло, сушить фрукты, орехи, каштаны и желуди, обносить участок изгородью. Зерно и вино съемщики большей частью должны были отвозить на господский двор. Многие либеллярии давали обязательство построить на арендуемом участке дом и жить там; таким путем собственник земли рассчитывал добиться лучшего ухода и надзора за выращиваемыми культурами. Семена, рабочий скот и сельскохозяйственные орудия принадлежали съемщику. Арендная плата, как правило, составляла долю урожая (большей частью – треть или четверть урожая зерновых, половину вина, оливкового масла, орехов, каштанов, фруктов) или твердое количество продуктов. Кроме того во многих местностях в XI в. на арендатора возлагался дополнительный побор в виде кур, окорока, яиц, перепелов и т. п. Деньги лишь изредка встречались в составе арендной платы. Так, из 270 контрактов, включенных в картулярий монастыря Кавы (Салернская область), охватывающий конец IX – 60-е годы XI в., в 258 идет речь о чинше продуктами, в 7 – о денежном и в 5 – о смешанном чинше. В собрании неаполитанских актов имеется 63 арендных договора, относящихся к X–XI вв., из них в 57 фигурирует плата за землю натурой, в 2 – в денежной и в 4 – в смешанной форме.

Собственник земли зорко следил за тем, чтобы при уплате доли урожая либеллярий не утаивал части собранного, не разбавлял вино водой и пр. С этой целью посылались агенты вотчинника, присутствовавшие на гумне при молотьбе хлеба и около виноградного пресса при изготовлении вина. Арендатор должен был кормить этих людей и давать солому их лошадям.

Соглашения заключались на самые разнообразные сроки – на 3 года и более, часто – на 29 лет; нередко (в особенности – в Неаполитанской области) практиковалась наследственная аренда. По окончании срока, а если аренда носила наследственный характер – в любое время, съемщик мог покинуть землю, оставив владение "улучшенным". "Как мы свободными пришли сюда, так свободными и уйдем отсюда", – гласит текст ряда контрактов^[159]. Право либеллярия расторгнуть договор и уйти с участка не было в этот период, по крайней мере в большинстве случаев, только формальным: в картуляриях сохранились отдельные грамоты, оформлявшие такое расторжение. Нужда в рабочих руках была столь велика, что иногда покинувшим участок разрешалось в течение определенного срока вернуться обратно и приступить к земледельческим работам на прежних условиях.