Текст книги "История Италии. Том I"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Мэри Абрамсон,Виктор Рутенберг,Любовь Котельникова,Александра Ролова,Леонид Баткин,Л. Катушкина,Лидия Брагина,Александр Неусыхин,Елена Бернадская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц)

Собственно ремесленные цехи выделяются и формируются позже. Классический пример – история флорентийских цехов. В официальных перечнях с конца XIII в. они следуют в строго определенном порядке, указывающем на социальную иерархию. Среди семи "старших цехов" почетное первое место занимают судьи и нотариусы, а решающей силой оказываются сукнодельческие корпорации Лана и Калимала, к которым примыкает цех менял Камбио, ведавший чеканкой городской монеты и насчитывавший в 1239 г. свыше 350 членов. Основание цеховой пирамиды составляют пять "средних" и девять "младших" цехов. Всего, таким образом, во Флоренции был 21 цех. Это число, установившееся к 1287 г., затем оставалось неизменным в течение полутора столетий. Цифра, конечно, небольшая, но она никоим образом не характеризует степень дифференцированности и развитости флорентийского ремесла.

Немногочисленность флорентийских цехов объясняется преимущественно политическими причинами. На протяжении многих десятилетий господствовавшее в городе дворянство лишало ремесленников права иметь своих консулов и знамена, политическую и военную организацию. Старшие цехи окончательно добились этого права лишь в 1266 г., младшие – в 1287 г. Цехи стали важнейшей формой консолидации пополанов в социальных конфликтах. Мелкие и разрозненные ассоциации не могли бы рассчитывать на успех в тяжелой борьбе против дворянства. Поэтому в развитии флорентийского ремесла, шедшем с конца XII в. по обычному пути дифференциации и отпочкования новых цехов, очень скоро наметилась противоположная тенденция к интеграции, подчас к искусственному соединению совершенно различных профессий (часто по территориальному признаку) в рамках одной корпорации. В конце концов эта тенденция решительно возобладала. В августе 1282 г. еще существовало 32 цеха. Через пять лет их число сокращается до 21: торговцы льном входят в цех старьевщиков, каменщики объединяются с плотниками, латники со шпажниками и т. д.

В конце XIII в. флорентийские цехи превращаются в организации, вне которых отныне нет полноправной гражданственности. В их руках – политическая власть. Оформление новых цехов означало бы теперь уменьшение доли уже существующих корпораций в управлении городом и нарушило бы сложившееся соотношение сил. Число 21 становится незыблемым традиционным устоем флорентийской конституции. Для кратковременного появления в 1378 г. трех новых цехов понадобится вооруженное восстание.

Мелким экономическим ассоциациям оставалось или влиться в один из официальных цехов, или влачить жалкое существование. Городские статуты 1322 г., провозгласившие, что "никакой цех или сообщество, которые не названы в "Установлениях Правосудия", не могут иметь уставов или статутов, а также консулов, ректоров и синдиков", тем самым прямо свидетельствуют о массе ремесленников, находившихся вне государственной цеховой системы.

Не менее важно другое обстоятельство. Представители разнообразных профессий, объединившись в одном цехе, сохраняли в большей или меньшей степени автономию и образовывали внутри цеха свои коалиции. Возникали причудливые федерации, случайные по экономическому составу, сложные по административной структуре и все же выступающие в политическом, военном, правовом и отчасти финансовом отношениях как единое целое.

Например, "цех торговцев у ворот святой Марии" – это, говоря словами Ф. Вальсекки, "скопление цехов, общее название и относительное единство которых определялось одинаковым топографическим расположением мастерских"^[228]. Очень показателен «цех врачей и аптекарей-торговцев восточными товарами» (ars medicorum et spetiariorum), детально исследованный Р. Часка^[229]. Вначале цехом заправляли только врачи и богатые купцы, торговавшие пряностями, сахаром, арабской водкой, парфюмерией и лекарствами. В 1296 г. с ними сравнялись галантерейщики, ибо среди них «в большом количестве имеются зажиточные, почтенные и достойные люди». Кроме трех главных «членов» (membra), в цех входили другие корпорации, лишенные права юридического представительства перед коммуной, но получившие собственные уставы, систему регламентации и штрафов, кассу и выборных чиновников.

Среди второстепенных "членов" выделялись живописцы и шорники. Последние в свою очередь делились на пять ответвлений: ременщики, изготовители конской упряжи, камзольщики и т. д. К врачам двух категорий (fisichi е cerusichi) примыкали парикмахеры и могильщики; к торговцам пряностями – колбасники, пергаментщики, свечники и т. д. Что касается корпорации галантерейщиков, то к ней принадлежали ремесленники примерно 30 специальностей! Всего в «цехе врачей» было представлено около 50 профессий. Он стал громадным симбиозом мелких цеховых групп. В 1297 г. в нем насчитывалось 505 мастеров, к 1320 г. их число возросло до 2000. Список товаров цеха, расходившихся по Италии, достиг 300 наименований.

А. Дорен совершенно справедливо называл 21 цех Флоренции "ассоциациями ассоциаций", "политическими цехами" – в отличие от цехов "экономических"^[230]. По-видимому, во Флоренции, помимо сукноделия и внецеховых профессий, насчитывалось 80–85 дифференцированных ремесел. О размахе производства свидетельствуют в 1336 г. 300 обувных мастерских и 146 пекарен. Рядом с Генуей л вслед за Миланом Флоренция являлась международным центром оружейного дела, а слава ее художественных изделий уступала только славе венецианцев.

Политическая интеграция почти незнакома заальпийским цехам (за исключением, пожалуй, Пикардии и Рейнской области). В Италии же она встречается повсеместно, ибо цеховая и государственная структуры опосредствовали друг друга. Поэтому в Пизе после 1277 г. было 10 корпораций, но от цеха судовладельцев зависели ремесленники 24 профессий. В Пистойе 11 официальных цехов охватывали 30 ремесел. О Милане, крупнейшем промышленном городе Ломбардии, нет точных данных; характерно, что нам известны всего 8 названий миланских цехов XIII в. В Парме насчитывалось 24 цеха, в Павии – 25, в Бергамо – 20. В Болонье первое упоминание о цехах в 1219 г. связано с их участием в управлении, а в 1228 г. цехи захватили власть, и затем их число (около 20) почти не менялось целое столетие. Как и во Флоренции, это внутренне разнородные и сложные ассоциации. Болонские статуты содержат длинный перечень профессий, для которых сурово запрещена любая форма объединения.

Зато мы не случайно обнаруживаем множество цехов в Вероне при тирании Скалигеров. Вообще в Северо-Восточной Италии ремесло относительно слабее, но цехов больше (например 70 или 80 в Падуе в XIV в.), потому что здесь они не хозяева государства, а его слуги. Максимальным количеством цехов (142) могла похвалиться Венеция, где ремесло – особенно судостроительное, текстильное и стеклодельное – испытало удивительный расцвет, но находилось под бдительным контролем олигархического правительства.

С другой стороны, цехи Ломбардии и Тосканы были чужды мелочной производственной регламентации и жесткой эгалитарности. Как правило, вступление в цех оставалось простым делом; цеховая монополия чаще всего отсутствовала. Во Флоренции, например, цеховая регламентация купли-продажи была запрещена в 1290 г. постановлением коммуны, а Кремона в 1299 г. установила наказание за посягательства на свободу труда и торговли.

Итак, итальянские цехи родились сравнительно поздно, не утратили экономической гибкости и приобрели во многих городах особое политическое значение. Все это со временем облегчит их раннекапиталистическое перерождение в тех отраслях, где на протяжении переломного XIII в. сложилась наиболее благоприятная конъюнктура, преимущественно в сукноделии.

Шерстяная одежда нужна была всем. Овец разводили повсюду. Спрос отличался устойчивостью, а сырье находилось под рукой. Поэтому сукноделие – самая распространенная и характерная отрасль средневековой промышленности. Итальянские города не составляли исключения. Сперва это были грубые ткани из местной шерсти. Но уже с конца XII в. обозначилось нечто новое. Крупные купцы Генуи, Флоренции, Болоньи и других городов издавна занимались перепродажей чужеземных сукон. Теперь они начали отдавать их предварительно ремесленникам для окраски и дополнительной аппретуры. Генуэзские купцы-"шерстяники" (draperii) приглашали мастеров из Лукки, болонское «общество купцов» (societa dei mercanti) переманивало красильщиков и сукновалов из Вероны и Флоренции. В самой Флоренции первое упоминание о суконном цехе «купцов Калималы» относится к 1192 г.

^{Базилика Сан-Микеле. XII в. Павия}

В сукноделие вторгся торговый капитал. Ремесленники отделывали импортное сукно, доставленное из Фландрии или Северной Франции, и производили дорогую тонкую ткань, которая будет продана за сотни и тысячи километров от мастерской. Между ними и рынком стал богатый купец, доставляющий издалека полуфабрикаты, раздающий их в обработку и забирающий готовый товар. Взаимоотношения купцов и ремесленников регулировались в рамках своеобразного торгово-промышленного цеха, который неизбежно перерождался. Само название «цеха» такая корпорация получала постфактум, возникая сначала как купеческое объединение.

Рядом вскоре появился "цех шерсти" – Лана, носящий одинаковое наименование во Флоренции, Пизе, Болонье и т. д. Торговый капитал, ограничивавшийся ранее улучшением и перепродажей готовых сукон, овладел теперь сукнодельческим производственным циклом в полном объеме. В источниках флорентийская Лана упоминается с 1212 г., а под 1218 г. мы находим показательную формулу: "консул купцов цеха шерсти". Тогда же Лана перешла на импортное сырье. Это в первую очередь шерсть из Испании, Португалии и Северной Африки ("гарбо"). В последней трети XIII в. начало постепенно возрастать значение английской шерсти. В 1277–1278 гг. из Англии вывезли в Италию 4235 мешков шерсти, т. е. количество, достаточное для производства около 15 тыс. кусков сукна (не менее 150 тыс. метров). В 1290 г. одна лишь Флоренция импортировала из Англии 2380 мешков.

Так на протяжении XIII в. росло производство, связанное не с контадо, а с далекими заморскими рынками. Калимала и Лана защищали интересы не мелких мастеров, а людей, вступавших в деловую связь чуть ли не со всем известным тогда миром, кредитующих пап и королей. К XIV в. появились первые в истории сукнодельческие мануфактуры.

Флорентийские источники свидетельствуют преимущественно о блестящих и словно неожиданных результатах этого процесса. Зато его ранние этапы хорошо прослеживаются на болонском материале, где статут Ланы 1256 г. рисует выразительную картину производства, попавшего в руки богатых скупщиков и находящегося в пред-мануфактурной стадии^[231]. Здесь существует уже четкое деление на полноправных «людей цеха» (homines artis), именуемых также просто «купцами», и «работников» (laboratores), которые считаются не членами, а лишь «подчиненными цеха» и «трудятся собственноручно» (qui laborant manibus). В статуте упоминается 11 профессиональных категорий этих «работников», совершающих некоторые операции в мастерских (stationes) хозяев, но в большинстве своем – на дому, и «получающих шерсть в работу». Им строго запрещено приобретать «все относящееся к их ремеслу» иначе, как у «хозяев мастерских цеха шерсти». Болонские «работники» середины XIII в., конечно, еще не наемные пролетарии, но уже и не традиционные мастера. В конце столетия во Флоренции этот процесс заходит уже далеко.

С опозданием и в меньших масштабах новые экономические отношения затронули занесенное в XII в. из Египта производство тканей из смеси льна и хлопка (fustagni), проникли в шелкоделие. И хлопок и шелк-сырец импортировались из Леванта. До XIII в. шелкоделие было развито только в Лукке. Венецианцы и генуэзцы предпочитали производить шелк в колониях, где под рукой оказывались и сырье, и квалифицированные руки. Повышение спроса и военно-дипломатические смуты на Востоке побудили перенести эту отрасль промышленности в метрополии.

Венецианские купцы стали раздавать коконы в обработку формально независимым надомникам. Раннекапиталистические тенденции наложили отпечаток в Венеции также на судостроение, монетный двор (начавший чеканить с 1284 г. золотые дукаты) и стеклодувные мастерские на острове Мурано^[232]. Сходные явления заметны в Генуе.

XIII век обозначил в Италии вершину "классической" средневековой городской экономики и – одновременно – начало ее разложения. С одной стороны, расцвет внешней торговли, ориентация производства на иногородний и чужеземный рынок, обеспечение купеческим капиталом сырья, сбыта и финансирования. С другой стороны, дифференциация и усовершенствование сукнодельческого производства, рост зависимости ремесленников и создание внутри цеха возможности наемного труда. Перестройка задела главным образом одну – правда, ведущую – отрасль промышленности, и притом в немногих, хотя и важнейших, городах. До поры до времени эта эволюция не выходила за феодальные рамки, а купец-промышленник оставался средневековой фигурой. И все же в итальянской экономике XIII в., пожалуй, самый существенный итог – не ослепительные заморские предприятия, не размах и дерзость купеческих авантюр, не золото ростовщиков, а то, что неприметно менялось в недрах сукнодельческой или шелкодельческой боттеги. Уже в следующем столетии торговый капитал, вызвавший к жизни экспорт тканей, получил тем самым прочную основу внутри страны, а пополанская верхушка переросла в раннюю буржуазию. Это наложило на историю Италии особый, лишь ей присущий отблеск и отдалось многозвучным эхом в политике и культуре Ренессанса.

Возникновение коммуны

Главное политическое содержание описываемой эпохи в жизни Северной и Средней Италии – освобождение городов из-под гнета епископов и прочих феодальных сеньоров и превращение их в независимые государства-коммуны. В XI в. коммуна зародилась, в XII в. победила, в XIII в. – достигла зенита.

Уже под 850 г. мы обнаруживаем в хрониках известие о волнениях горожан в Кремоне, под 891 г. – о "заговоре народа" в Модене, под 897 г. – об изгнании епископа в Турине. В 924 г. кремонские купцы "с дьявольской дерзостью" сгружали товары вне епископской пристани Вульпариоло. По-видимому, все начиналось с борьбы за свободу плавания, рыбной ловли, выпаса, порубки и помола. Далее нужно было покончить с ненавистными налогами (особенно с обложением торговых сделок – teloneum). Растущие богатство и мощь горожан нуждались в новых финансах, новой администрации, новом правосудии и новой дипломатии. Времена венгерских и сарацинских набегов миновали, и епископский замок посреди города, перестав быть в глазах жителей убежищем, превратился в тягостную помеху.

В удобный момент группа влиятельных людей вступала в "заговор" (conspiratio) против епископа-графа, создавая на определенный срок сообщество (communitas), скрепленное клятвой (conjuratio). Затем коммуна расширялась, теряла временный характер, добивалась у сеньора признания и начинала выступать от имени всего города – сперва вместе с епископом, потом вместо него. Таким образом, возникнув на частноправовой основе, коммуна перерастала в публичную власть. Издавна в делах епископского суда и управления участвовали должностные лица из горожан (скабины, адвокаты, кураторы), существовали народное ополчение, собрание прихожан и ассамблеи при епископской курии (boni homines). Эти политические традиции были усвоены коммуной. Ее законодательные функции осуществлялись собранием всех полноправных членов на площади перед собором (парламенто или аренга). Исполнительная власть принадлежала коллегии консулов, избиравшихся на год от районов (ворот) города, иногда раздельно по сословиям. Число консулов колебалось в разных городах и в разные периоды от двух до двадцати. Со временем выборы приобретали регулярность, и упрочение консулата свидетельствовало о торжестве коммуны.

Вот некоторые даты. В источниках коммуна упоминается: в Кремоне под 1078 г., в Пизе под 1081 г., в Генуе под 1099 г., в Вероне под 1107 г. В конце XI в. коммуна возникла в Лукке, Анконе, Асти; в начале XII в. – в Бергамо, Тревизо, Бассано, Падуе, Виченце. После смерти маркизы Матильды в 1115 г. коммуна победила во Флоренции, Сиене, Ферраре. Консулат появился в Кремоне к 1130 г., Вероне – к 1136 г., Флоренции – к 1138 г., Верчелли – к 1141 г., Фаэнце – к 1150 г. и т. д.

Иными словами, коммуна утвердилась в большинстве городов на протяжении трех-четырех десятилетий: где в результате восстаний, где посредством выкупа сеньориальных привилегий, где – воспользовавшись благоприятным случаем. Коммунальное движение сочеталось в Ломбардии и Тоскане с борьбой за церковную реформу, искусно разжигаемой папами Александром II и Григорием VII. Интересы пап, стремившихся укрепить и централизовать церковную организацию, сокрушив непокорных епископов проимперской ориентации, причудливо скрестились с интересами горожан. Впрочем, отношения епископов с Империей тоже были далеки от идиллии. Североитальянский епископат оказался между двух огней. Горожанам оставалось воспользоваться этим.

Миланские архиепископы и крупная знать, составлявшая их курию, почти всегда поддерживали Империю. И все же ссоры Ариберта с Конрадом II и Генрихом III, а затем Ансельма да Ро с Генрихом IV ослабили позиции этих крупнейших сеньоров Севера. В XI в. Милан потрясли три последовательные волны восстаний: в 1035–1037 гг., в 1041–1044 гг. во главе с рыцарем Лансоном и, наконец, реформационное движение 50–70-х годов того же века во главе со знатными клириками Ариальдом, Ландульфом и Эрлембальдом. Итогом бурного столетия стало появление миланской коммуны (к 1098 г.) и консулата (к 1117 г.)^[233].

Шествие коммуны не везде было триумфальным. В некоторых центрах Марки Тревизо и Пьемонта, Кампании и даже Тосканы (Вольтерра, Ареццо) эта борьба растянулась вплоть до XIV в. В окраинных городах на границах с Германией и Бургундией победа досталась горожанам с огромным трудом (пример – Верчелли, где с привилегиями епископа покончили лишь в 1243 г.) или вовсе не далась (Тренто, Ченеда, Аоста, Триест, Пирано остались под властью графов). Но не они, а свободные коммуны решали судьбы Италии.

Первая и главная проблема, с которой пришлось столкнуться коммунам, заключалась в усмирении окрестной знати. XII век заполнен грохотом рушащихся родовых замков. Их владельцев насильно переселяли в город, а коммуна, подчиняя контадо в радиусе 10–15 километров своей юрисдикции, превратилась в маленькое независимое государство. В Южной Германии или Северной Франции коммунальное движение вспыхнуло примерно в то же время (сигнал был подан восстаниями в Вормсе 1073 г. и в Камбре 1077 г.), но привело к существенно иным результатам. Там оно совпало с усилением королевской или княжеской власти и явилось важной предпосылкой национальной (или, напротив, областной) централизации на феодальной основе. А в Италии политический подъем городов, лавировавших между Империей и папством, лишь увековечил раздробленность страны, Когда Империя при двух Фридрихах подкрепила свои притязания наиболее осязаемо и грозно, коммуны уже успели опериться и смогли постоять за себя.

В XIII в. повсюду в Северной и Средней Италии границы городов-государств, вобрав территории бывших графств и диоцезов, смыкались друг с другом. Правда, отступление старого феодализма шло весьма неравномерно: сеньориальные режимы сохранялись по периферии областей, прижимаясь к отрогам Апеннин и Альп. Таковы владения маркизов Маласпина в Луниджане, маркизов Алерамичи в Монферрато, графов Бьяндрате в Пьемонте, Убальдини и Гвиди на востоке, Герардеска и Альборандеска на юге, Обертенги на северо-западе Тосканы. Все они оказались твердым орешком для городов.

Тем не менее достаточно бросить взгляд на политические карты Италии 1000 г. и 1300 г., чтобы оценить своеобычность итальянского средневековья.

Какие социальные силы обеспечили этот прогресс? Традиционный ответ: купцы и ремесленники. Епископов свергли те круги городского населения, которых позже будут называть пополанами. Люди, создавшие экономическую мощь городов, выковали и коммунальную свободу.

Однако факты сложней ясной схемы. Ибо в судьбах итальянской коммуны есть большая разница между зрелостью XIII–XIV вв. и детством XI–XII вв. Наиболее активную роль в утверждении консулата сыграл мелкий и средний нобилитет – тот самый слой, который был в конце концов обречен именно коммуной на жесточайшее историческое поражение.

В источниках идет речь о "людях Кремоны", "народе Флоренции" или "гражданах Генуи". За терминами, лишенными отчетливости, очевидно, скрываются все свободные жители (кроме духовенства). Перед лицом епископа и крупной знати горожане сохраняли единодушие. Но ведущей военной и политической силой были рыцари-вальвассоры, milites. Так обстояло дело в Милане и Риме, Флоренции и Генуе.

^{Италия в XII–XIII вв.}

Перед нами, впрочем, урбанизированные феодалы – явление, почти не известное в заальпийских странах (за исключением Прованса). В беспокойном X веке число вальвассоров резко возросло: каждый очередной претендент на итальянский трон, каждый епископ и просто родовитый сеньор готов был пожаловать бенефиции людям, умеющим владеть оружием. В сравнительно более мирном XI веке образовалось избыточное рыцарство, плохо обеспеченное и воинственное, не знавшее, куда себя девать. То была общеевропейская проблема, отчасти решенная крестовыми походами. В Северной и Средней Италии рыцарство неизменно тяготело к городам, остававшимся военно-административными центрами. Мелких феодалов привлекали сюда епископская курия и городской рынок. Их дела в контадо шли неважно. Правда, в 1037 г. указ Конрада II превратил их бенефиции в наследственные лены. Но продолжались и дробление поместий, и произвол крупной знати (преимущественно немецкого происхождения).

В последнем пункте настроения рыцарей совпадали с желаниями купцов и ремесленников. А главное – осевшие в городе вальвассоры, сохраняя в целом феодальный облик, очень рано сами стали проникаться торгово-ростовщическими интересами. Уже в XII в. закладывался фундамент будущего процветания знаменитых компаний Буонсиньори, Толомеи, Скали или Фрескобальди. Недаром на мошне каждого ростовщика, встреченного Данте в Седьмом круге ада, красовался древний дворянский герб. Хронист Стефани противопоставлял "городских нобилей" (nobili della citi'a) и знать контадо (nobili di fuori)^[234]. В Милане это размежевание было почти символически подчеркнуто событиями 1040–1041 гг., когда Ариберт со своими «капитанами» бежал и, опираясь на контадо, осадил город, защищаемый вальвассорами и «популярами».

В Тоскане или Романье грань между двумя категориями феодалов выглядит еще более четко – но лишь до середины XII в. По мере принудительного водворения знати контадо в город обстановка осложнялась. Раньше сплоченные горожане воевали с окрестными замками. Теперь борьба блока мелких нобилей и пополанов против знати перешла на городские улицы. Однако главная суть борьбы не изменилась. Переменились декорации, но на сцене остались прежние актеры. И даже в декорациях заметна преемственность. Переселившиеся феодалы воздвигали огромные дома-крепости с высокими башнями (до 120 и более локтей), зубцы которых напоминали замки контадо. Рыцарям приходилось возводить в ответ не менее внушительные башни, которые строились на общие средства соседями по кварталу и родственниками (консортериями). Если прежде знать контадо ощущала себя инородным городу телом, то теперь она считает себя его частью. Она уже не стремится уничтожить коммуну, а оспаривает у рыцарства власть над нею. "Нобили, владевшие в окрестностях замками и держаниями, желали стать консулами и править, как господа, а другие, тоже знатные и благородные люди, но не имевшие замков, противодействовали им"^[235]. Иными словами, сугубо итальянский процесс урбанизации затронул старофеодальную верхушку. Совет тосканской знати в Эмполи в 1260 г., на котором решалась судьба Флоренции, выразительно обнаружил итоги этой эволюции. Предложение снести с лица земли ненавистный пополанский оплот, исходившее от полунезависимых графов контадо, не нашло поддержки у большинства. Высокородный Фарината Уберти, с гневом обнаживший меч и поклявшийся в любви к родному городу, тем самым не только дал повод Данте написать несколько прекрасных терцин, но и доказал, что крупный нобилитет сильно изменился по сравнению с XI в.

Граница, разделявшая знать и рыцарство, была относительной и подвижной. И вообще группы, составлявшие население итальянского города, не знали в XII–XIII вв. сословного окостенения и незыблемых барьеров. Бурное экономическое развитие размывало всякие барьеры, порождая множество переходных социальных состояний и структурных средостений. Не учитывая этой удивительной и сложной изменчивости, невозможно что-либо понять в истории средневековой Италии.

Однако относительность границ не означает их исчезновения. Констатируя господствующее положение рыцарства в городах XII в., нельзя забывать, что это – нобили особого рода, мало похожие на своих, скажем, северофранцузских собратьев, что они принципиально отличны от прежней земельной знати и что потому, собственно, вальвассоры и смогли слиться с коммунальным движением, отнюдь не лишив его антифеодального смысла.

С другой стороны, социальная перестройка городского дворянства в XII–XIII вв. и даже в XIV в. не зашла настолько далеко, чтобы оно попросту слилось, отождествилось с "жирным народом". Это промежуточный слой. Рыцари предводительствовали в сражениях горожан против знати, но когда крупная знать оскудела и размылась, была изгнана и оттеснена, – сами оказались мишенью для окрепших купцов и ремесленников. Теперь они – вчерашний правый фланг коммуны – стали главной полуфеодальной преградой на пути пополанов.

Сорок лет назад Н. Оттокар выступил с ревизией коммунальной истории, отвергая глубинную природу политических конфликтов. В его изображении итальянский город создан прежде всего аристократией, переселившейся из контадо (и отчасти верхушкой крестьянства), и не носил "ограниченно бюргерского характера". Между городом и контадо осуществлялись поэтому взаимопроникновение и "тесное единство". Внутригородские противоречия были лишены экономического содержания и являлись "лишь фрагментарными и поверхностными аспектами более полной и общей реальности".

Последователь Оттокара И. Плеснер развил его построения, объявив основой экономического процветания города феодальную ренту. В наши дни концепция Оттокара – Плеснера признается "преувеличенной" и обставляется оговорками даже их учениками, но продолжает в той или иной форме оказывать воздействие на многих западных исследователей (Лестокуа, Эспинас, Сестан, Фьюми, Виоланте, Кристиани и др.)^[236]. Споря друг с другом о конкретных особенностях и происхождении патрициата, эти исследователи сходятся на отрицании социально-экономических различий между городским нобилитетом и пополанскими верхами. Разве нобили не вели коммерческих операций, а купцы не покупали земли? Разве рыцари не участвовали в создании коммуны? И, стало быть, разве позволительно считать пробуждение коммуны явлением антифеодальным? Даже крупнейший прогрессивный историк Джино Луццатто, стоявший на иных методологических позициях в отношении «крупных торговых коммун XIII–XIV веков», считал раннюю коммуну плодом деятельности сравнительно мелких феодальных земельных собственников^[237].

Однако другой видный знаток итальянской экономической истории Армандо Сапори подчеркивает: "Существенно не то, что движущей силой нового института были… мелкие феодалы: аристократическая коммуна консулов предвещала коммуну цехов". И еще: "косвенный факт", который оказался решающим для самой возможности возникновения коммун, заключался в "подъеме торговой активности" с X в., сначала на морских побережьях, а затем во внутренних областях страны^[238].

Верная мысль! Разумеется, незачем спорить с фактами и реставрировать точку зрения, выработанную романтической историографией прошлого столетия. Конечно, ранняя коммуна не была государством купцов и ремесленников. Достаточно изучить списки генуэзских или флорентийских консулов, чтобы убедиться в этом. В Милане, например, вальвассоры действовали радикальней, чем купцы. Выборы в миланский консулат производились от трех сословий: капитанов, вальвассоров и купцов, причем купеческие консулы пользовались меньшими правами. К выборам допускались только лица, владеющие землей. Сигнал к началу коммунальной эпохи дало городское рыцарство. Как писал Дж. Вольпе, "буржуазия приходит потом"^[239].

Но когда возникала коммуна, бюргеры не сидели сложа руки. Купеческие интересы бывали (например в Кремоне) первым поводом для конфликта с епископом, в консульских списках встречались и купеческие фамилии. За спиной вальвассоров, подталкивая их к решительным действиям, кипела городская масса, возбужденная лозунгами реформы. В Ломбардии восстала "патария" – грозное слово, которым обозначались еретически и революционно настроенные низы, оказавшие могучее воздействие на ход событий. В борьбе против крупной знати рыцарский консулат нуждался в поддержке бюргерства. И получил ее.

В ранней коммуне существенней всего историческая перспектива. Коммуна появилась потому, что рост города вступил в противоречие с сеньориальным строем. Рост города, т. е. торговли и ремесла – воистину решающий "косвенный факт". Именно экономические стимулы привлекали в город вальвассоров, втягивали их в новую социальную атмосферу и обеспечивали их союз с бюргерством. Купцы и ремесленники сами по себе были еще недостаточно крепки. Поэтому до поры до времени лидировал мелкий нобилитет, представлявший интересы города в целом. Коммуна есть опосредствованный результат торгово-промышленных сдвигов и одновременно – политическая предпосылка дальнейшего прогресса. История склонна к иронии. Значение консулата состоит в том. что он подготовил условия, отрицающие его.

Империя, папство и города

Подъем городов совпал по времени с появлением в стране немецких императоров и возвышением пап. Идиллические отношения слуги-наставника и властелина-ученика, которые связывали ученого Сильвестра II и мистически одержимого Оттона III, скоро сменились обоюдным ожесточением Григория VII и Генриха IV. Начиная с середины XI в. Священная Римская империя и папство, эти два космополитических гиганта Европы, сводили счеты на итальянской земле. Их насквозь феодальные универсалистские притязания прочно переплелись с домашними делами ломбардцев и тосканцев. В результате первой серьезной пробы сил императору пришлось изведать унижение Каноссы, а папе – разгром Рима норманнами и бесславное угасание в далеком плену у Роберта Гвискара. Тогда же в Италии обозначилась поляризация всех политических лагерей и конфликтов вокруг папского и императорского престолов. Возникли «партия церкви» и «партия Империи», получившие спустя 100 лет наименования «гвельфов» и «гибеллинов». Города небезуспешно лавировали между Сциллой и Харибдой. Одни из них поддерживали Генриха IV в обмен на дипломы, дарующие суверенитет (например, Пиза, Сиена и Лукка). Другие добивались того же, выступая на стороне папской курии (например, Флоренция и Милан).