Текст книги "История Италии. Том I"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Мэри Абрамсон,Виктор Рутенберг,Любовь Котельникова,Александра Ролова,Леонид Баткин,Л. Катушкина,Лидия Брагина,Александр Неусыхин,Елена Бернадская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 44 страниц)

Особенностью последнего этапа в развитии итальянского гуманизма (XVI – первая половина XVII в.) можно считать постепенное затухание гуманистического движения, связанного с подъемом гуманитарных знаний. Во второй половине XVI в. базой формирования нового мировоззрения оказывается не только античная философия, но и естествознание, а подлинными носителями передовых идей – не столько гуманисты-профессионалы, сколько ученые, занимающиеся физикой, математикой, медициной. Традиционный гуманизм, опирающийся на филологию, диалектику, риторику, приобретает академический характер; к концу XVII в. в нем укореняются черты застойности, консерватизма.

Распространение гуманистических идей в широких слоях общества, усилившееся в первые десятилетия XVI в. благодаря книгопечатанию, прервала католическая церковь. Католическая реакция была призвана восстановить пошатнувшиеся позиции церкви. Отношение церкви к ренессансной культуре резко изменилось. Если во второй половине XV в. – первые десятилетия XVI в. папство охотно покровительствовало новому искусству и не препятствовало гуманистическому движению (лишь постольку, поскольку последнее не посягало на устои католицизма), то с середины XVI в., после Тридентского собора, католическая церковь выступала как ярый враг и душитель культуры Возрождения.

Столь резкий поворот в позиции церкви стал неизбежным, кроме прочих причин, в силу самого характера новой идеологии и культуры, во многих своих чертах противоречившего принципам церковно-католического мировоззрения. Утверждение в эпоху Возрождения светской идеологии и культуры в широких слоях итальянского общества нанесло серьезный удар господству религиозно-теологической идеологии и церковной культуры.

В гуманистическом мировоззрении, несмотря на различие школ и направлений, сложилось единое ядро, определившее сущность и главную особенность новой идеологии, отличную от господствовавшей церковной идеологии. Это ядро составила совокупность собственно гуманистических идей, наполняющих содержание понятия "гуманизм эпохи Возрождения". Прежде всего – это признание высокого достоинства человеческой личности и ее творческих способностей. Созидание, творчество (будь то труд, как у Альберти, или активность разума, как у Фичино) – главное свойство человеческой природы. В этом принципе можно видеть то общее, что объединяет все гуманистические течения и направления и что прямо отрицает христианскую догму о ничтожности человеческой природы по сравнению с внематериальными сущностями, о бесконечной пропасти между творениями рук человека и его разума и творениями божественными. Гуманистическая идея активной жизнедеятельности человека, непосредственно вытекающая из признания высокой ценности его творчества, никак не совпадала с проповедью пассивности и терпеливого ожидания милости божьей.

Яркой чертой гуманистического мировоззрения был культ человеческого разума и его способностей к познанию мира. Не вера, а разум выступает у гуманистов главной силой, определяющей и направляющей действия человека; разум и творчество неразделимы. Ценность разума как частицы божественного в человеке признавалась и многими католическими теологами, но акцент делался на возможности проникновения в тайны мироздания лишь в божественном откровении – способность человеческого разума к самостоятельному познанию действительности сводилась к минимуму. Гуманисты, не отрицая роли божественного откровения, переносили его на самые высокие ступени познания, открывая простор творческим возможностям разума человека в познании как его внутреннего мира, так и окружающей действительности. Сфера человеческого знания, науки, философии при этом значительно расширялась, а роль теологии сводилась лишь к познанию божественных субстанций. Гуманисты были единодушны в признании активности самого процесса познания и его самостоятельности, независимости от божественной воли. Леонардо да Винчи, Бруно и Галилей важным условием знания считали опыт, что еще более подчеркивало творческие возможности человека в познании действительного мира. Все это подготовило полный отрыв науки от теологии и религии.

Знание, поскольку оно определяет творчество, провозглашалось многими гуманистами как главная цель человеческого бытия, рассматривалось как высшая этическая цель. В системе добродетелей так называемые теологические добродетели во главе с верой уступили место добродетелям разума – знанию, мудрости, благоразумию, воспринятыми из античной этики.

Стремление к знанию рассматривалось не только как путь к моральному совершенствованию каждого человека, но приобретало характер общественного долга. Принцип служения обществу, определивший назначение человека, был общим для всех направлений в гуманизме, хотя эта идея приобретала различные конкретные формы: политическая деятельность – у Салютати, Макиавелли; труд – у Альберти, Бруно; занятия наукой – у Ландино, Пико. Даже в тех случаях, когда целью жизни провозглашались личная польза и наслаждение, как у Валлы, эгоистический принцип не вступал в противоречие с общественным благом. Эпикурейские теории эпохи Возрождения имели скорее антиаскетическую направленность, чем антиобщественную.

Гуманизм решительно порвал с аскетической этикой католицизма. Осуждение института монашества, лицемерного аскетизма и ханжества духовенства стало содержанием многих гуманистических трактатов. Идее пренебрежения плотью во имя свободы религиозного духа противопоставлялись теории гармонии тела и души, чувств и разума во имя совершенства человеческой природы, ради высшего проявления творческих способностей человека.

Перечисленные особенности гуманистической идеологии лишь в основных чертах характеризуют мировоззрение эпохи Возрождения и далеко не исчерпывают всего богатства его содержания, однако именно эти черты представляются нам наиболее важными и существенными для понимания общего характера итальянского гуманизма.

^{Рафаэль Санти. Женский портрет. Флоренция. Галерея Питти}

Но если новое мировоззрение в существе своем противоречило многим важным принципам господствующей католической идеологии, то отношение гуманистов к религии и церкви далеко не всегда находилось в соответствии с их передовыми идеями. Большинство итальянских гуманистов, несмотря на решительную подчас критику отдельных церковных институтов, осуждение пороков духовенства и папства, никогда не порывало с католической церковью и, более того, проявляло полную лояльность к ней в повседневной жизни. Идеи Реформации не волновали гуманистическую интеллигенцию Италии, и к вопросам культа и веры в целом она проявляла полное равнодушие. Что же касается проблемы философского обоснования религии, то она, наоборот, вызывала большой интерес у многих гуманистов, особенно во второй половине XV в – в связи с возрождением платонизма.

Основы католической теологии, как правило, не подвергались сомнению. Учение о боге, душе, о системе мироздания не стало главной сферой рождения новых идей. Лишь Помпонацци в учении о душе и Бруно в теории мироздания осмелились отойти от идеалистической концепции католицизма. И в том, что идеалистическая система объяснения мира оставалась господствующей и не вызывала сомнений у большинства теоретиков гуманизма, можно видеть одну из слабых сторон нового мировоззрения. Слабостью итальянского гуманизма, особенно на первых двух этапах его развития, можно считать и отсутствие ярких и значительных оригинальных концепций – слишком велики были сила и влияние античного наследия. Вся система гуманистической науки создавалась в Италии в строгом соответствии с канонами древних; всюду господствовал авторитет греческих и латинских авторов. Однако культ античности, характерный для всего ренессансного движения в Италии, не привел к простому возрождению и воссозданию почти забытой в средние века греческой и римской культуры. Она не только сделалась достоянием общества, но ее достижения оказались переосмыслены и приспособлены к условиям эпохи XIV–XVI вв. При этом не было отброшено полностью и средневековое наследие. Гуманистическая идеология формировалась в христианско-языческой оболочке.

Только к концу Возрождения начали проявляться черты самостоятельности и оригинальности новой идеологии, когда ее базой в большей мере стали естественные науки, чем гуманитарные, слишком тесно связанные с античным наследием. Блестящий пример этому – научная и философская система Джордано Бруно. Но она уже подводила черту гуманистической эпохе и знаменовала начало идеологии нового времени. Если попытаться оценить роль гуманизма в социальном развитии Италии эпохи Возрождения, то нужно обратиться к анализу самой действительности этого времени. Здесь мы ограничимся лишь некоторыми общими замечаниями, которые, разумеется, не могут играть роли окончательных выводов, но скорее носят характер гипотезы.

Мировоззрение эпохи Возрождения сложилось в переходную эпоху, отделявшую средневековье от нового времени, и несло на себе неизбежно следы влияния этого сложного по своей социальной структуре периода. Историческая задача гуманизма как мировоззрения переходной эпохи состояла в том, чтобы подготовить почву для свободного развития науки, высвободить ее из системы иррационального мышления и отделить от религии. Принципы рационального мировоззрения сложились на этой почве уже в новое время, в эпоху утверждения господства капиталистических отношений и буржуазии, чьи объективные исторические условия отражала рациональная система мышления.

Гуманизм эпохи Возрождения, стиснутый рамками религиозно-идеалистической схемы мироздания, не свободный от умозрительно-схоластического метода мышления и еще не обладающий принципами научного метода познания действительности, по своей сути не может быть охарактеризован как мировоззрение буржуазное. Как в явлении переходного типа, в гуманистической идеологии сочетались черты старого и нового, зрело новое качество, постепенно разрушающее старую форму, но этот процесс смог завершиться лишь в эпоху нового времени, в XVII–XVIII вв., и не в Италии, где он был прерван католической реакцией и общим упадком страны, а в других европейских странах, шедших по восходящему пути капиталистического развития.

Но в рамках эпохи Возрождения формирующееся новое мировоззрение, во многом отражавшее раннекапиталистические тенденции, играло прогрессивную общественную роль. Культ разума, знания и творчества, окрасивший главное содержание гуманистической идеологии в Италии, расчищал путь свободному развитию науки, скованному тысячелетним господством религии и теологии в средние века. Естествознание уже в XVI в. сделало первые серьезные шаги в сторону действительной науки. Гуманизм продолжил светские тенденции в развитии идеологии и искусства, наметившиеся в Италии еще в XII–XIII вв., и утвердил право на существование самостоятельной светской культуры. В этом можно видеть одно из главных достижений эпохи Возрождения в Италии.

10. Итальянские войны

^{Л. Г. Катушкина}

«Вы постоянно толкуете мне об Италии, а между тем я ее никогда не видел». Ответ Лодовико Моро флорентийскому послу (3.III 1494 г.)

Среди факторов, неблагоприятно отразившихся на социально-экономической истории Италии, – таких, как турецкая экспансия в Восточном Средиземноморье, перемещение центра международной торговли в Атлантику, – особую и даже решающую роль сыграли так называемые Итальянские войны 1494–1559 гг. Завоевательные походы Франции и Испании, в течение 65 лет опустошавшие и разорявшие полуостров, особенно его северную и центральные части, превратившие его в поле битвы между крупнейшими политическими силами тогдашней Европы, закончились установлением более чем на 200 лет иноземного господства на большей части полуострова.

Эти войны не только на время прервали, но и деформировали естественное политическое и экономическое развитие страны. Иноземные нашествия не были новостью для Италии. В течение всего средневековья империя и отдельные группы французских и испанских феодалов неоднократно пытались захватить и подчинить себе эту богатую страну. Но всегда в конечном итоге итальянские города выходили победителями из этого противоборства – факт утверждения на юге страны (в Неаполе) иноземной династии – анжуйской в XIII в. и арагонской с 1442 г. – не противоречит этому общему положению. Даже Арагонское завоевание не повлекло за собой государственного подчинения Неаполитанского королевства Испании (за исключением Сардинии и Сицилии). Уже с 1459 г. неаполитанская арагонская династия приобрела формальную и фактическую самостоятельность от метрополии, проявив тенденцию к ассимиляции, к превращению в "национальную" неаполитанскую династию.

Трагизм положения Италии в конце XV в. перед угрозой иностранного нашествия состоял в том, что она, лишенная даже тени национального единства, впервые столкнулась не с эфемерной империей или отдельными группами иноземных феодалов, а с сильными централизованными государствами, оказавшимися способными не только к значительным территориальным завоеваниям, но и к прочному включению завоеванных частей в свою собственную государственную систему.

Политическая борьба, почти столетие сотрясавшая полуостров, завершилась к середине XV в. созданием некоей политической системы, в которой ведущую роль играли пять сравнительно крупных государств, охватывавших подавляющую часть территории полуострова^[490]: – Венецианская республика и герцогство Миланское в Северной Италии; – Флорентийское государство Медичи в Средней; – Папское государство, владения которого включали территорию как Северной, так и Средней Италии, растянувшись вдоль восточного края полуострова от Сполетто на юге до Равенны на севере; – Юг полуострова занимало Неаполитанское королевство.

Наряду с ними и между ними сохранились и мелкие государства, являя собой как бы предел и резерв объединительных и экспансионистских устремлений своих более сильных соседей: городские республики Сиена и Лукка в Тоскане; синьории Мантуя и Феррара – небольшие островки, зажатые между владениями папы, Венеции и Милана; три феодальных государства на крайнем северо-западе полуострова – герцогство Савойское, маркизаты Салуццо и Монферрато.

Политическая система равновесия являлась не выражением сознания общности интересов входящих в нее государств (слишком различны были они по своим политическим и экономическим характеристикам), а лишь способом нейтрализации экспансионистских устремлений друг друга (а подчинение мелких государств крупными составляло одну из главных черт политической истории Италии в предшествующее столетие)^[491]. В основе ее лежало то, что на какой-то срок потенциальные возможности этой экспансии оказывались исчерпанными.

Трудно судить, насколько процесс складывания региональных государств, даже на Севере и в Центре, где он происходил вокруг крупных городов – Венеции, Милана, Флоренции, естественных торгово-промышленных центров своих областей, – можно рассматривать как этап на пути преодоления территориальной раздробленности Италии, так как естественное течение его прервалось в тот момент, когда формирование этих государств было еще далеко от завершения, не только внешне, но и главным образом в смысле их внутренней консолидации.

Можно присоединиться к мнению современного итальянского историка Пьеро Пьери о том, что иностранное вторжение застало итальянские государства в "наиболее деликатный момент их развития", и в этом, вероятно, следует искать разгадку того, что еще современники называли "величайшим позором Италии" – крушения (crollo) ее государств при первом же толчке извне, вначале фактическую, а затем и формальную потерю независимости большинством ее государств.

Та быстрота, с которой Италия, столь блестящая страна, стоявшая во главе экономического и культурного развития тогдашней Европы, стала добычей иноземцев, тех, кого итальянцы с высоты своей культуры называли не иначе, как "варварами", потрясла современников и участников событий. Два великих итальянца – Николо Макиавелли и Франческо Гвиччардини, первые историки в современном нам смысле этого слова, – стоят у истоков историографии Итальянских войн^[492], основным вопросом которой был и остается вопрос – почему? Действительно, почему, когда, как пишет Гвиччардини в своей «Истории Италии», «достигшая в итоге (системы равновесия) мира и спокойствия, возделанная вся от плодородной равнины до скудных гористых земель, не подчиняющаяся никакой другой власти, кроме своей собственной, она была самой изобильнейшей не только своим населением, своей торговлей, своими богатствами, но и славилась великолепием своих властителей, блеском своих многочисленных благороднейших городов, которые прославлены людьми, искусными в управлении общественными делами, умами, сведущими во всех науках, людьми, искусными и изобретательными во многих ремеслах и по обычаю того времени не лишенными и военной славы, украшены великими учеными так, что по заслугам и по справедливости страна наша пользовалась уважением, известностью и славой?» И эта Италия в течение жизни одного поколения пришла в столь жалкое состояние.

Гвиччардини дает лишь общий и в целом негативный ответ: не честолюбие миланского правителя Лодовико Моро, но слабость всей системы, частью которой он был, не его злосчастное желание власти, но хрупкость и неудовлетворительность государственной системы итальянских городов были истинной причиной падения Италии – таков лейтмотив его сочинения. Н. Макиавелли был первым, кто попытался рассмотреть конкретные причины "итальянского кризиса". Помимо того зла, которое принесла Италии система наемных войск, основной порок итальянских государств секретарь Флорентийской республики видел в разрыве, существовавшем между "государем и пополанами" (principe е populo), в том, что политика итальянских князей была в своей основе отличной от политики французского короля, который в противоположность итальянским государям, по мнению Макиавелли, заботился и поддерживал свободное развитие торговли и сельского хозяйства и поэтому пользовался поддержкой буржуазии во всех своих начинаниях: «Лучшая крепость [для князя] не быть ненавидимым пополанами» (la migliore fortezza е non essere odiato dal populo).

Отсюда берут свое начало два направления в объяснении событий, потрясших Италию в конце XV – первой половины XVI в.: поиски общих причин и проблема личной ответственности. Последняя являлась преобладающей в историографии эпохи Рисорджименто.

Пьетро Верри^[493] и Чезаре Бальбо^[494] видели в Моро, в его политике прямого попустительства французскому завоеванию Неаполитанского королевства, все последующие беды Италии: «Моро – предатель, наиболее ненавистный памяти каждого итальянца». Это общее обвинение породило целый поток апологетических или инвективных сочинений, за и против отдельных деятелей начала Итальянских войн, не иссякающий и до сих пор. П. Пиери^[495] считал, что Моро, как и любой итальянец, ненавидел иностранных захватчиков, и ошибочно рассматривать его как виновника похода Карла VIII, как бы ответом на историческое оправдание политики Моро является блестящая работа Дж. Саранцо^[496], защищающая политику Александра VI. Последней по времени появления, ставящей во главу угла проблему личной ответственности, является работа американского историка Б. Фергюсона^[497]. Он приходит к выводу о «личной невиновности Л. Моро»: его политика порождалась общей итальянской обстановкой, и, оставшись в изоляции, он вынужден был броситься в объятия Карла VIII и извечного врага Италии – императора.

Крупнейший итальянский историк литературы Фр. де Санктис выдвинул развивавшийся затем многими историками тезис о моральном упадке итальянского общества конца XV в., сопровождавшемся отрывом от народной основы идеологов этого общества – итальянских гуманистов, как причине внутренней слабости Италии. В конце XV – начале XVI в. гуманисты, как и все общество в целом, утратили какие-либо идеалы-религиозные, моральные, политические. Итальянцы, пораженные язвой крайнего индивидуализма, политической индифферентности и скептицизма, оказались неспособны к какому-либо сопротивлению^[498].

Стремлением выйти за пределы чисто моральных и идеологических причин "итальянского кризиса XV в." отмечена книга немецкого историка Э. Фютера^[499]. Он, пожалуй, впервые попытался поставить эту проблему в международном плане. Одной из главных причин поражения Италии он считал ее политическую раздробленность и неспособность выдержать соревнование с такой державой, как Франция, «страной, где политическая цель позднего западноевропейского средневековья – консолидация – была уже достигнута и вследствие этого концентрация военных, политических и финансовых средств в одних руках давала возможность использовать их наиболее эффективным образом».

Идею общей политической слабости итальянских государств, раздираемых внутренними противоречиями, преследующих только свои партикулярные интересы, перед лицом "централизованных противников" – Франции и Испании – развивает и Н. Валери^[500], усматривая самую причину этой политической слабости во «всеобщем кризисе итальянской свободы», в падении коммунального правления и победе синьориальных режимов.

Последним достижением итальянской историографии в решении проблемы Итальянских войн следует считать соответствующие главы "Истории Италии" (они написаны Франко Каталано), учитывающие все многообразие факторов – экономических, социальных, политических и международных, которые решали судьбы итальянских государств в конце XV – середине XVI в. Однозначного решения этой комплексной проблемы быть не может. И все же, видимо, тезис, выдвинутый П. Пьери, позволяет ухватиться за главное ее звено. Однако для окончательного ее решения требуется целая серия специальных работ по экономической и социально-политической истории итальянских государств второй половины XV в., по истории внутриполитической эволюции итальянской синьории – все эти проблемы остаются пока белым пятном в детально разработанной истории Италии эпохи Возрождения^[501].

Первым объектом иностранной агрессии оказалось Неаполитанское королевство – наиболее слабое из всех итальянских государств не только в политическом, но и в экономическом отношении.

Арагонская династия, потратившая столетие на свое утверждение в Неаполитанском королевстве (1343–1442), не располагала ни силами, ни временем для того, чтобы преодолеть слабость и внутреннюю дисгармонию государства. Королевская власть не имела опоры ни в одном из слоев общества.

Сам феодальный класс делился по крайней мере на три, зачастую враждебные друг другу группы: местное провинциальное баронство – дикое и непокорное, сохранившее в своих феодах по существу еще всю полноту политической власти; мелкое дворянство, которое в противоположность, например, французскому не поддерживало королевскую власть, ибо оно ничем ей не было обязано, сохраняло по традиции тесную связь с баронами и составляло военную силу их отрядов. Макиавелли весьма точно характеризовал обе эти группы господствующего класса Неаполитанского королевства как "лишенные всякой способности к политической жизни".

Подавление последней вспышки феодального мятежа (баронского восстания 1485–1486 гг.) и резкий поворот неаполитанского короля Ферранте I в сторону ограничения политической власти баронства только внешне укрепили позиции королевской власти. Анархические устремления феодалов были пресечены, но не ликвидированы, что кстати, отчетливо выявилось при приближении Карла VIII к границам Неаполя, когда бароны подняли мятеж.

Отдельной группой правящего класса феодалов являлась столичная аристократия, в подавляющем большинстве испанского происхождения. Она захватила в свои руки все места в государственном управлении, составляла основу королевского аппарата и вызывала ненависть остальных неаполитанских феодалов; но с местной династией она была связана еще слабо, больше ориентируясь на собственные владения в Испании, чем на Неаполь.

Города с их немногочисленной, еще только зарождающейся буржуазией, купечеством и ремесленниками, несмотря на богатство, не играли сколько-нибудь заметной роли в политической жизни. В Неаполе горожане не принимали решительно никакого участия даже в городском управлении. В экономическом отношении, в деле обеспечения внешних связей они целиком зависели от североитальянских городов, точнее от банкиров и купцов Флоренции и Венеции; для местной же королевской власти они служили главным образом объектом беспощадной налоговой эксплуатации. Те немногочисленные и робкие мероприятия по развитию экономической жизни страны, упорядочению налоговой системы и увеличению политической роли городов в противовес феодалам, которые пытался осуществить Ферранте I буквально накануне начала французской агрессии, не могли еще дать сколько-нибудь ощутимых результатов.

Низшие классы общества – ремесленники, крестьяне, задавленные непомерной феодальной эксплуатацией и налоговым гнетом, не только не могли быть опорой для правительства, но, напротив, питали некоторые иллюзии об изменении своего положения при смене власти.

Особую, весьма значительную прослойку населения южноитальянских городов, особенно Неаполя, составлял плебс – предки будущих знаменитых неаполитанских лаццароне. Лишенный всякой политической организации, подкармливаемый аристократией и дворянством, он представлял собой материал огромной взрывчатой силы, который мог быть использован разными группами господствующего класса.

Восстание городского плебса Неаполя во многом решило его судьбу во время первого французского похода.

Таким образом, пользуясь словами современника, венецианского историка М. Санудо, можно сказать, что "арагонский дом не имел никого, кто бы остался ему верен, ни среди горожан, ни среди крестьян, ни даже среди собственных вассалов"^[502].

Папское государство – "самая крупная аномалия в Европе" – состояло из конгломерата феодальных владений, автономных коммун и отдельных полунезависимых государств-синьорий, иногда очень эфемерно связанных с папством (например, Феррара и Мантуя). Почти для всех папских владений характерным являлось, так сказать, "двоевластие" – они управлялись, с одной стороны, папскими легатами, а с другой – местными коммунальными властями (Перуджа) или синьорами. Многие области Папского государства находились под сильным влиянием или в фактическом владении других крупных государств Италии: мелкие синьории Марки – в сфере венецианского влияния, Умбрия – флорентийского; Романья – наиболее богатая и передовая область, состоявшая также из отдельных синьорий (из которых самой крупной была Болонья), служила одним из основных объектов территориальных претензий Венеции, Милана и Флоренции, уже владевших здесь рядом опорных пунктов (Венеции принадлежала Равенна, Флоренции – Форли, Милану – Пезаро). Центр Папского государства – Римская Кампанья, Маритима и Патримоний – фактически находился в руках папских баронов во главе с вечно враждующими семьями Орсини и Колонна.

В ходе Итальянских войн состояние государства во многом определяло позицию папы как одного из итальянских правителей. Стремясь унифицировать и централизовать свои владения, папы неизменно старались использовать военные и политические силы то одной, то другой из борющихся сторон.

Такой же, хотя и в неизмеримо меньшей степени, незавершенностью юридической унификации подвластной территории отличалось и Миланское герцогство (самое большое из региональных государств Италии, включавшее почти всю территорию современной Ломбардии.

Процесс создания регионального государства имел там уже более чем вековую традицию, и в Милане прочно утвердилась власть синьора, принявшая при Лодовико Моро черты, близкие к абсолютизму. На территории герцогства, в основном в пограничных областях, существовало еще около десятка независимых феодов, владельцы которых к тому же являлись прямыми вассалами германского императора, как, впрочем, и сам герцог. Оставался далеко еще не преодоленным партикуляризм отдельных городов, которые продолжали владеть многочисленными привилегиями, ограничивающими их подчинение центральной власти. Это очень отчетливо обнаружилось в 1447 г., когда после смерти Филиппо-Мариа Висконти все города дуката, кроме Новары и Алессандрии, объявили о своей независимости от Милана.

Противоречия между столицей и остальными городами дуката дополнялись противоречиями между столичным и провинциальным дворянством. Последнее было крайне недовольно ограничением доступа к государственному управлению (в состав Тайного герцогского совета входила только столичная аристократия), к государственному аппарату, а следовательно, и к эксплуатации государственного фиска. Назревал также конфликт между герцогом и аристократическо-купеческой олигархией Милана. Достаточно мощная и сплоченная, она, способствуя укреплению герцогской власти, рассчитывала использовать ее как прямое орудие в собственных интересах. Усиление абсолютистских тенденций Лодовико Моро лишало ее такой надежды. При первом же появлении французов близ Милана в 1499 г. этот давно намечавшийся разрыв стал реальностью. Миланская олигархия при поддержке средней буржуазии и народа открыто перешла на сторону завоевателей.

Можно ли на основании приведенного выше перечня внутренних противоречий, характеризующих положение Миланского государства накануне похода Карла VIII, говорить об инволюции миланской синьории, об отходе ее правителя Лодовико Моро от политики своих предшественников, неизменно ограничивавших права феодалов (Моро вновь ввел в практику продажу феодов со всеми юридическими прерогативами), патронировавших торговлю и промышленность, искавших поддержку у буржуазии и в бюрократическом аппарате?^[503] Вряд ли. Как и его предшественники, Моро отлично понимал необходимость такой политики для процветания государства, необходимость тесного контакта с буржуазией для упрочения собственной власти. Но напомним, что Моро пришлось как бы заново утверждать эту власть в государстве, узурпировав ее у своего племянника. В этом он, как и его предшественники, опирался главным образом на ломбардское дворянство.

Утверждение власти требовало сосредоточения в его руках больших денежных средств, отсюда увеличение налогов, введение новых государственных монополий, ограничивающих свободу торговли, в частности, хлебной. Как только новый герцог получил подтверждение своих прав на престол (императорская инвеститура, официальное признание со стороны других итальянских государств), в его внутренней политике наметился поворот в пользу буржуазных элементов. Сам Моро писал в одном из писем 1494 г., что его основная забота – "получить благоволение пополанов (di gratificarsi li popoli), добиться расположения (procacciarsi la loro affezzione)"^[504]. Эту политику отразили указы 1494 г. о свободе торговли, отмене налога на ввоз хлеба в Милан, сокращении косвенных налогов на предметы первой необходимости и даже отмене некоторых габелл, разрешение пользоваться лесом в резервированных ранее для герцогской охоты местах и ряд других^[505]. Эта политика, правда, не всегда была последовательной, а главное – не успела дать эффективных результатов. К тому же при французском правлении буржуазия надеялась достичь большего – перехода власти непосредственно в ее руки.