Текст книги "Ты моя Война (СИ)"

Автор книги: Селена Кросс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Глава 34. «Долгая ночь перед рассветом»

-– ~ Александр ~ –

Вернувшись домой, я долго сидел в тишине, уставившись в одну точку. От меня всё ещё пахло Тессой – её аромат вишни пропитал мой пиджак, рубашку, даже кожу. Не хотел с ним расставаться.

Но усталость взяла своё – веки тяжелели, и я начал клевать носом прямо в кресле. А ведь мне, при нынешнем состоянии, сон сидя противопоказан.

Вдалеке послышались шаги Арчибальда.

– Добрый вечер, сэр. Вам что-нибудь принести?

– Добрый, Арчи. Нет. Набери мне лучше ванну. И бокал виски со льдом. – Конечно, сэр.

Он кивнул и удалился.

Я направился в спальню, стянул с себя одежду. Через минуту в дверях снова появился Арчи.

– Всё готово, сэр. Могу помочь вам сесть в ванну?

– Не нужно, Арчи. Дальше я сам. Иди отдыхай. – Доброй ночи, сэр.

Я лишь коротко кивнул. Ванна у меня оборудована поручнями – всё приспособлено под человека, который не может ходить.

Иногда это злит. Иногда – просто факт, с которым живёшь.

Погружаюсь в воду, закрываю глаза.

Тепло расслабляется. А мысли снова уносят к Тессе.

Рядом с ней я забываю, что сломлен. С ней дышу, будто снова могу стоять.

Тишина постепенно перетекает в странную вязкость сна.

Я будто стою – да, стою! – на ногах. Огромный зал, шум, голоса, смех. В центре – Тесса. Маленькая, беззащитная. Она обнимает себя, словно хочет спрятаться от всех. Люди вокруг кричат, осуждают. Их лица – искажённые, злые.

Я хочу закричать, защитить её, но слова застревают где-то в горле. Грудь будто сдавило.

Пытаюсь сделать шаг – и чувствую, как ноги вязнут в чёрной, густой грязи.

– Тесса! – вырывается у меня, но даже мой голос тонет в гуле толпы.

Она плачет. Люди хватают её за руки, кто-то толкает, и Тесса вскрикивает.

Я рвусь к ней, изо всех сил, но чем сильнее стараюсь – тем глубже увязаю.

– Прошу! Остановитесь! Не трогайте её!

И вдруг – вспышка ярости. Настолько мощная, что я сам не узнаю свой голос.

– УБЕРИ ОТ НЕЁ РУКИ!

Но никто не слышит.

Из толпы появляется чья-то рука – чужая, мерзкая – и тащит Тессу в тёмный туман. Люди вокруг растворяются, звук глохнет. Я остаюсь один, стою по колено в грязи. Тьма сгущается. И вот уже не вижу ни пола, ни своих рук. Дышать становится нечем.

Паника. Воздух словно выкачали из комнаты. Я бьюсь, машу руками – ищу хоть что-то.

Щелчок.

Я открываю глаза.

Холод. Мокро. Я под водой.

Инстинктивно хватаюсь за поручень, резко выныриваю, жадно вдыхаю воздух.

Проклятие срывается с губ, а сердце колотится так, будто вырвется из груди.

Сон.

Только сон. Но почему, чёрт побери, он казался таким реальным?..

Я долго сижу, тяжело дыша, чувствуя, как вода всё ещё плещется вокруг меня.

Капли медленно стекают по коже, будто смывают остатки кошмара, но внутри – ничего не смывается. Всё наоборот: тревога только растёт.

Вынырнул я вовремя. Ещё немного – и, может быть, уже не поднялся бы.

Вот так – сгореть не от войны, не от пуль, а утонуть в собственной ванне. Ирония, достойная газетных заголовков.

Провожу рукой по лицу, отбрасывая мокрые волосы назад. Сердце всё ещё колотится, будто я бежал километр без передышки.

Но перед глазами – всё та же картина. Тесса. Её глаза, полные страха. Крик, который застрял у меня в груди. И эта чёртова рука, тащившая её в тьму.

Я не верю в сны. Не верю в знаки. Но этот сон…

Он оставил след. Не просто пугающий – болезненный, будто меня кто-то ударил изнутри.

Я сжимаю кулаки.

Не позволю никому к ней даже приблизиться. Неважно кто.

Выбираюсь из воды, опираясь на поручни. Мышцы сводит, но я злюсь на своё тело – пусть дрожит, пусть болит, но я не дам ему управлять мной.

Пока я дышу – я жив. И я мужчина, чёрт возьми, а не развалина.

Накидываю полотенце, медленно прокатываюсь к зеркалу.

Смотрю на своё отражение – глаза красные, мокрые волосы прилипли к вискам. Но в этих глазах есть то, чего я давно не видел – решимость.

Тесса.

Эта женщина перевернула всё во мне. Она – не просто желание. Она – воздух. И если кто-то посмеет причинить ей боль, я сотру всё к чертям, но не позволю этому случиться.

Беру стакан, с виски. Глоток. Второй.

Жгучая жидкость опускается вниз, но не греет. Не успокаивает. Наоборот – поднимает волны внутри.

Тишина.

Я смотрю в окно на город, который никогда не спит. Где-то там она, возможно, тоже не спит. И я не знаю почему, но чувствую: впереди что-то надвигается. Что-то, что изменит всё.

Я прикусываю губу и шепчу самому себе:

– Не отпущу тебя, Тесса. Ни за что.

Я никогда не думал, что ночь может быть такой длинной.

Каждая минута тянулась, как вечность. Я ворочался, засыпал – и тут же просыпался, словно боялся, что стоит закрыть глаза, и этот чёртов сон вернётся, чтобы забрать у меня Тессу.

Страх потерять её становился чем-то живым. Он поселился где-то под рёбрами и шептал, что нельзя терять времени.

Она должна быть рядом. Под моей защитой. Под моей рукой. Там, где я смогу чувствовать её дыхание и знать, что с ней всё хорошо.

К рассвету я уже сдался – сна не было и быть не могло.

Я сидел у окна, глядя, как за стеклом медленно разгорается утро, и думал, что, возможно, впервые за долгое время я по-настоящему жив. Потому что есть ради кого.

Взял телефон и набрал маму.

Она, конечно, не ожидала услышать меня в такую рань. – Александр? Что-то случилось? – в её голосе проскользнула тревога. – Всё в порядке, мама. Просто начни подготовку к помолвке, – произнёс я ровно, почти спокойно. – По приезду – знакомство с родителями Тессы, ужин, всё как положено. Подарки для всех членов семьи, я в этом доверяю тебе. На том конце провода воцарилась тишина.

– К чему такая спешка? Ты уверен? – наконец произнесла она.

– Абсолютно мама.

Мама выдохнула, и я почти видел, как на её лице появляется знакомая улыбка – лёгкая, но с тенью волнения.

– Хорошо, Александр. Я всё устрою.

Она любит порядок, эти организационные хлопоты для неё – не бремя, а способ держать мир в гармонии.

Я знаю: всё будет сделано идеально.

Пока говорил с ней, уже мысленно прокручивал в голове план.

Джету дан приказ быть готовым к вылету. Всё, что оставалось – забрать мою Вишенку.

Она, наверное, ещё спит, укрывшись одеялом, с растрёпанными волосами, с этим её упрямым выражением лица даже во сне.

Я усмехнулся. В голове всё было просто: она – рядом, три дня покоя, три дня, где мир сузится до нас двоих.

Часы показывали семь утра, когда я выехал.

Улицы ещё дремали – редкие машины, свежий утренний воздух, запах кофе из ближайших пекарен. Я опустил стекло, позволив ветру коснуться лица. Сегодня всё должно было быть иначе. Без колебаний, без "потом".

Когда машина свернула на её улицу, сердце будто сбилось с привычного ритма.

Смешно, конечно. Я привык держать под контролем миллионы долларов, людей, сделки, – но стоило подумать о ней, и весь мой хладнокровный порядок рушился.

Дом Тессы стоял тихо, как будто укутанный в утренний туман.

Я видел, как она вышла – с чемоданом, в лёгком пальто, волосы ещё чуть влажные после душа. Никакого показного лоска – просто она. И от этого выглядела чертовски прекрасно.

Дэвид поспешил выйти и открыть ей дверь.

Тесса подняла глаза, и я уловил в них тот самый блеск – смесь удивления, настороженности и чего-то ещё... тепла, которое она не умела скрывать.

– Доброе утро, мисс Чон, – сказал я, чуть сдержанно, но внутри уже разгорался огонь.

– Мистер Уинтерс, – ответила она с лёгкой усмешкой, отдавая чемодан Дэвиду, – Вы рано сегодня.

– Не люблю опаздывать, – я провёл взглядом по её лицу, по шее, и поймал себя на мысли, что хочу прикоснуться. Но сдержался. – Особенно если речь идёт о важной встрече.

Она опустила глаза, скрывая улыбку, и села в машину.

Дверь мягко закрылась – и снова то ощущение, будто весь мир за пределами салона перестал существовать.

– Как спалось? – спросил я, хотя прекрасно знал, что сам почти не сомкнул глаз.

– Немного беспокойно, – призналась она. – Но утро, кажется, будет интересным.

Я усмехнулся.

– Ещё бы. Мы же летим в Нью-Йорк.

Она посмотрела на меня краем глаза, и на её губах мелькнула тень улыбки.

– А я думала, что вы не из тех, кто лично сопровождает своих сотрудников.

– Верно, – ответил я тихо. – Но ты – не просто сотрудник.

Между нами снова возникло то самое напряжение – тягучее, почти ощутимое.

Она отвернулась к окну, но я видел, как по её шее пробежала лёгкая дрожь. А мне снова стало тесно в собственном теле.

В машине повисла тишина, но не пустая – она была наполнена её дыханием, ароматом её духов, мыслями, которые оба боялись произнести.

Я чуть подался вперёд, глядя на дорогу, но на самом деле думал лишь об одном:

эта женщина – мой предел и моя слабость. И как бы я ни старался, мне не уйти от того, что хочу, чтобы она принадлежала мне полностью.

– ~Александр ~ —

Мы садимся в джет, и как только люк за нами закрывается, мир будто стихает. Снаружи – шум, ветер, аэропорт, а здесь – пространство, созданное будто только для нас. Самолёт затаил дыхание, гул турбин плавно уходит вглубь, оставляя нас в коконе тишины и уюта.

Всё здесь – как ода комфорту и вкусу: диваны цвета крем-брюле, бар из тёмного дерева, стеклянные полки, на которых отражается мягкий свет. Кресла, что будто созданы для греховных мыслей – обнимают тело лучше любой женщины. В воздухе пахнет мягким, едва уловимым запахом ванили и кожи, и до боли знакомым – ароматом её духов.

Я заранее всё устроил, чтобы Тесса сидела напротив меня. Мне важно было видеть её. Смотреть, как она двигается, как еле заметно прикусывает губу, когда думает. Я готов смотреть, изучать, читать каждое её движение, каждую тень на лице. Она – как редкое вино, которое нельзя пить торопясь.

Все мои распоряжения, как всегда, выполнены безукоризненно – нас разместили напротив друг друга. И мне хватило пары секунд, чтобы понять: в этом замкнутом пространстве всё начнётся. То, что мы оба давно чувствовали, но упрямо оттягивали.

Дэвид устроился позади нас – бесшумно, сдержанно, как тень.

Стюардессы запорхали вокруг, лёгкие, как ветер в поле, с безупречными улыбками. Они предложили напитки, и я, не задумываясь, заказал нам завтрак – лёгкий, ненавязчивый, утончённый. Фруктовая тарелка – сочные кусочки манго, клубники и киви; тёплые круассаны с маслом; и, конечно, латте с солёной карамелью. Я знал, что Тесса, скорее всего, даже кофе с утра не успела выпить. А чтобы разговор получился добрым, женщина должна быть сыта и довольна.

Тесса сидит напротив – лёгкая, дерзкая, с ногой, небрежно закинутой на колено.

Она ест неторопливо, с той грацией, которая не требует усилий. Каждое движение – будто выверено природой. В ней нет показной изысканности – только уверенность и женственность, которая сводит с ума больше, чем откровенность. Я смотрю на неё и не могу отвести взгляда. Она чертит по моей душе острым лезвием – мягко, но больно. Ни в одном углу моей жизни раньше не было столь плотной концентрации желания и спокойствия одновременно. Она – мой хаос, обёрнутый в шелк самообладания. – Ты решила сегодня покорить небо натощак? – спрашиваю я, когда стюардесса ставит перед ней чашку. Она поднимает глаза. – А вы решили меня кормить, чтобы потом манипулировать сытым желудком? – С доброй и сытой женщиной можно говорить о серьёзных вещах. Тесса хмыкает, откидывается в кресле, делает глоток латте. Её губы касаются края чашки, и я ловлю себя на мысли, что смотрю слишком пристально. – И что же за серьёзные вещи вы задумали обсудить на высоте десяти тысяч метров? – Ничего страшного, – отвечаю спокойно.

Самолёт выруливает на взлётную, и как только колёса отрываются от земли, я чувствую этот толчок в груди – тот самый, когда разум сдается телу.

Я не отрываю глаз. И снова думаю, что держать дистанцию – это не про неё.

– Что? – спрашивает она, заметив, как я буквально прожигаю её взглядом.

– Просто смотрю, – отвечаю я с лёгкой усмешкой. – И не понимаю, как вообще жил без этого вида.

Она приподнимает уголок губ. Хитро. Женственно.

– Может, начнёшь есть свой завтрак, мистер наблюдатель?

Я улыбаюсь краем губ, но руки так и не тянутся к прибору. Внутри дрожь. Не от полёта – от предчувствия.

Я знаю, что между нами надвигается не просто разговор – это столкновение, игра, возможно, даже признание.

Когда самолёт выходит на крейсерскую высоту, я откидываюсь в кресле, сцепив пальцы на коленях.

И, глядя прямо ей в глаза, произношу спокойно, как будто обсуждаю деловой контракт:

– Кстати… Я сообщил маме, чтобы она начала готовить всё к нашей помолвке. По возвращении всё будет готово – кольца, ужин, знакомство с твоими родителями.

Она моргает – спокойно, почти без эмоций. Но я вижу, как в её глазах на секунду вспыхивает огонь.

– Вот как? – тянет она. – Так просто? Думаешь, всё уже решено?

– Уверен, – отвечаю без колебаний. – Я не привык тянуть то, что и так очевидно.

– Хм… – Она делает вид, будто размышляет, потом наклоняет голову и, чуть прищурившись, говорит мягко, но с колкостью:

– А может, я передумала? Может, ты меня ещё не заслужил. Подключи голову, мистер Уинтерс. Мне нужно, чтобы ты постарался. Покажи, что ты не только деньги и статус. Ведь добыча сладка тогда, когда за неё борются… верно?

Я смеюсь. Настояще, с низким хрипом в голосе.

– Значит, игра?

– Именно, – отвечает она и скрещивает руки на груди, как будто ставит между нами стену. – Но предупреждаю: я играю жёстко.

– Прекрасно, – усмехаюсь. – Тогда сыграем в шахматы. Но не в обычные.

– В шахматы? – Она подаётся вперёд, глаза сверкают. – Что ты задумал, Уинтерс?

– Проигрываешь фигуру – снимаешь вещь. – Я говорю спокойно, деловым тоном, будто оглашаю правила сделки. – Играем на раздевание. Каждая потеря – шаг к поражению. Или к победе.

Её смех – мягкий, как шелк, и в нём сквозит провокация.

– Значит, ты хочешь рискнуть, мистер Уинтерс?

– Я не против проиграть пару пешек, если это приведёт к нужному финалу.

Она прищуривается, потом медленно наклоняется ко мне.

Её голос становится ниже, почти шёпотом – Тогда готовься. Я не стану тебе поддаваться.

– Возможно, – отвечаю, глядя прямо в её глаза, – мне придётся сделать ход, после которого ты сама захочешь сдаться.

Она улыбается – медленно, с вызовом.

И в этот момент я понимаю: между нами нет ни победителей, ни проигравших. Есть игра, где ставки слишком высоки, чтобы отступать.

Колёса джета мягко касаются взлётной полосы, и в груди будто что-то щёлкает. Нью-Йорк встречает нас неоновой серостью и промозглым ветром – типичный утренний город, где даже воздух пахнет деловыми костюмами и срочными встречами.

Я смотрю в иллюминатор, как капли дождя бегут по стеклу, и чувствую, как внутри возвращается то старое, неприятное чувство – будто меня снова затягивает в игру, из которой я когда-то выбрался с трудом.

Люк открывается, и навстречу сразу бросается гул. Внизу уже ждёт делегация – представители фармацевтического гиганта“Helix International”(«Хеликс Интернэшнл»), которых мы будем защищать в суде. Трое мужчин в строгих костюмах, женщина в очках с золотой оправой, и парочка помощников с папками и телефонами. Всё чинно, сухо, корпоративно.

И всё равно, от их напряжённых лиц веет тревогой – как от людей, чья репутация трещит по швам.

Я спускаюсь по трапу первым, Тесса идёт следом – спокойная, собранная, с той самой лёгкой улыбкой, которая одним видом способна растопить мой лёд.

– Мистер Уинтерс, – протягивает руку старший представитель компании, мистер Кларк. – Благодарим, что нашли время лично возглавить защиту. – Это не альтруизм, – отвечаю сухо. – Это профессиональный интерес.

Он нервно усмехается. Все вокруг мгновенно замирают в почтительной паузе, когда Тесса подходит ближе – на ней деловой костюм глубокого изумрудного цвета, и даже мужчины, привыкшие к акульим переговорам, на секунду теряют ход мысли.

В машине до конференц-центра Кларк в общих чертах излагает стратегию: три иска, обвинения в манипуляции исследованиями, подкуп экспертов, подрыв репутации. Всё серьёзно. Но я слушаю его вполуха – город за окном шумит, пульсирует, живёт, и я чувствую, как каждый его звук пробуждает во мне прошлое.

Конференц-зал ослепляет светом.

Сотни камер, журналисты, вспышки – каждый взгляд цепляется за меня, будто за трофей. Я не появлялся на публике почти два года, и теперь ощущаю на себе этот голодный интерес прессы. Всё, что я когда-то умел игнорировать, сегодня возвращается с утроенной силой.

Я направляюсь к подиуму, и колёса кресла катятся по ковровому покрытию с едва слышным звуком. Зал словно замирает. Люди всегда реагируют одинаково – лёгкое замешательство, мгновенный взгляд вниз, и потом натянутая вежливость. Я привык к этому. Привык к тому, как мир пытается делать вид, будто ничего не замечает.

Я вижу, как кто-то из журналистов исподтишка фотографирует мои руки на колёсах. Холодная волна проходит внутри, но лицо остаётся каменным.

Тесса идёт рядом, чуть позади, её шаги лёгкие и уверенные. Когда мы приближаемся к сцене, она наклоняется, и её пальцы едва касаются моей руки – почти невесомо, но я чувствую это до дрожи.

Этот короткий жест – как спасательный круг. Она чувствует мой внутренний зажим. И своим присутствием будто даёт понять: ты не один. Не демонстративно. Не из жалости. Просто тихая, уверенная поддержка.

Я поднимаю взгляд – и встречаю десятки объективов.

Камеры уже нацелены на нас. Каждая вспышка – как выстрел.

Но я не отвожу глаз.

Пусть смотрят. Пусть видят не инвалида, а человека, который пережил больше, чем они способны понять.

На сцене – логотип компании, микрофоны, пресс-листы, и ощущение, что воздух стал на градус плотнее.

Я говорю уверенно, голос поставлен – Наша команда готова отстаивать интересы “Helix International”. Вся информация, представленная оппонентами, искажена и не имеет юридической силы. Мы действуем строго в рамках закона.

Журналисты терпеливо ждут, пока я закончу, а потом начинается то, чего я ожидал, но всё равно ненавижу – вопросы.

Камеры приближаются. Вспышки бьют в глаза.

– Мистер Уинтерс, – первая журналистка с микрофоном “CNN”, – вы вновь в Нью-Йорке. Это значит, что вы вернулись к публичной жизни после... вашего расставания с Изабеллой Харпер?

Я чувствую, как челюсть напрягается. Секунда – и мир вокруг будто сужается.

– Я здесь по делу, мисс. – мой голос холоден, как лёд. – Личная жизнь не обсуждается на профессиональных площадках.

– Но правда ли, что вы поддерживаете с ней отношения? – не унимается другая, с табличкой “New York Times”.

– Правда ли, что именно она настояла, чтобы вы покинули Лондон?

Кулаки сами сжимаются на коленях.

С каждым вопросом во мне растёт раздражение – не от того, что они спрашивают, а от того, что я чувствую себя снова загнанным. Как в тот день, когда всё рухнуло.

Тесса наклоняется чуть ближе и тихо, почти шёпотом говорит:

– Не трать нервы на мёртвое прошлое, Алекс. Пусть питаются крошками.

Я перевожу взгляд на неё. В её глазах – сталь и тепло одновременно.

Одним этим взглядом она возвращает мне контроль.

Я выпрямляюсь, наклоняюсь к микрофону и произношу спокойно, отчётливо:

– С Изабеллой Харпер нас связывает только прошлое. У меня нет привычки жить оглядкой назад. Если для кого-то это новость – запишите. Тесса сидит рядом, расстояние между нами меньше метра, её присутствие я чувствую даже не глазами – спиной, кожей, всем телом. Она не вмешивается, не пытается прикрыть меня. Она просто рядом. И это даёт мне ту самую уверенность, которую не купить ни за какие деньги.

Журналисты что-то бурно обсуждают, камеры вспыхивают, но я уже не слушаю.

Тесса кладёт ладонь на моё запястье под столом – не демонстративно, а тихо, как умеет только она. Я отвечаю тем же, легким нажатием пальцев.

И впервые за долгое время чувствую, что дышу свободно.

Не потому что забыл прошлое. А потому что рядом – человек, ради которого теперь хочется не просто выжить, а победить.

Глава 35. «За тонкой дверью»

– ~ Тесса ~ —

Нью-Йорк встретил нас холодным воздухом и сухим ветром, пахнущим асфальтом и тревогой. Внизу под крылом самолёта тянулись огни – длинные, как нервы, блестящие змейки улиц. Я всегда любила этот город, но сегодня он казался слишком громким, слишком живым, как будто нарочно хотел напомнить Александру, что жизнь вокруг идёт дальше, даже когда тебе больно.

Когда самолёт мягко коснулся полосы, я бросила взгляд на него.

Он сидел неподвижно, взгляд устремлён куда-то за илюминатор. Плечи прямые, пальцы на подлокотнике напряжённо сжаты – будто сдерживал себя от внутреннего рывка. Я знала это выражение. Это была его броня. Та, что держала его на плаву, когда весь мир хотел видеть, как он тонет.

У выхода нас уже ждала делегация – строгие костюмы, холодные улыбки, фразы вроде:

– Мистер Уинтерс, миссЧон, мы так рады приветствовать вас в Нью-Йорке. И вся эта фальшь, этот корпоративный блеск, как витрина, за которой прячут нервы, запах пота и страха перед грядущим судом.

Александр молча кивнул, его руки легли на ободки колёс кресла. Я шла рядом, почти вплотную, стараясь быть не обузой, а поддержкой – той самой тенью, которая всегда готова подставить плечо, но никогда не затмевает свет.

Конференц-зал “Helix International” ослеплял блеском стекла, микрофонов и чужих амбиций.

Журналисты то и дело задевали его за живое, возвращали к тем воспоминаниям, от которых он пытался отгородиться. – Мистер Уинтерс! Правда ли, что вы до сих пор общаетесь с Изабеллой Харпер? – Александр, как вы себя чувствуете после аварии? – Вы жалеете о своём уходе из HarperCo?

Он не моргнул. Его голос был стальным, ровным, холодным:

– Я не комментирую личную жизнь.

И всё. Без эмоций. Но я видела – под этим спокойствием бушует буря.

Он прищурился, челюсть напряглась, пальцы побелели от напряжения. Я почувствовала, как воздух вокруг него стал плотным. Этот город, эти люди, их голоса – всё рвало его старые шрамы, заставляя вновь проходить через боль.

Я наклонилась к нему и тихо прошептала:

– Не трать нервы на мёртвое прошлое, Алекс. Пусть питаются крошками.

Он бросил короткий взгляд – благодарный, тёплый.

Одного мгновения хватило, чтобы я поняла: он держится. Хоть и с трудом.

После пресс-конференции нас пригласили в отдельный зал – встреча с владельцем “Helix International”, Хеликсом Кингсли.

Он был воплощением нью-йоркской власти: высокий, безупречно собранный, с лёгкой улыбкой и взглядом, от которого хотелось держаться настороже.

– Мисс Чон, – он протянул мне руку, чуть задержав прикосновение, – вы проделали колоссальную работу. Ваша аргументация в прошлом деле была… впечатляющей.

Я улыбнулась вежливо, но в глубине зала уловила ледяной взгляд Александра. Он не произнёс ни слова, просто наблюдал – ровно, спокойно, но его пальцы снова чуть сжались на подлокотнике.

Кингсли продолжал говорить, обращаясь к нам обоим, но его взгляд слишком часто возвращался ко мне.

Я чувствовала, как напряжение между мужчинами становится почти ощутимым – как электричество перед грозой. Александр не вмешивался, но его молчание было громче любого слова. Это была та самая тишина, что давит, заставляя других нервничать.

В отель мы прибыли поздним вечером.

“The Empire Grand” – роскошный, сверкающий, будто сам Нью-Йорк собрал свои лучшие иллюзии в одном здании. Нас провели через мраморный холл, где пахло свежими орхидеями и кофе, а свет мягко отражался от хрустальных люстр. Менеджер сообщил, что номера зарезервированы владельцем “Helix International” лично для нас. – Ваши апартаменты совмещены, мистер Уинтерс. Как вы просили.

Я замерла.

Совмещённые. Между нами – только тонкая дверь. Он обернулся, и я поймала его взгляд. Без намёков, без флирта – просто уверенность. Решение. Он привык держать всё под контролем, даже расстояние между нами.

Его люкс – строгий, глубокий, в сдержанных оттенках серого и синего. Панорамное окно открывало вид на Манхэттен, где огни казались бесконечными.

Мой – мягкий, светлый, с ароматом ванили и жасмина. Почти контраст, но как будто идеально дополняющий его.

Дэвид занёс багаж, оставил карточку на тумбе, а потом, словно невзначай, достал из внутреннего кармана небольшой футляр.

В нём – телефон. Не обычный. Матовый корпус, на экране – эмблема“ Winter Security”. Эксклюзивная модель, доступная только для своих. – Мисс Чон, – он подал устройство двумя руками, как нечто большее, чем просто вещь. – Если что-то понадобится – свяжитесь через этот канал. Защищённая линия. Никто не подслушает. Я подняла бровь, чуть усмехнувшись – Настолько серьёзно? – Распоряжение мистера Уинтерса, – спокойно ответил он. – Для вашей безопасности. И его спокойствия.

Я кивнула, приняв телефон, чувствуя вес – не только устройства, но и того, что стояло за ним.

Этот человек не делал ничего просто так. Даже способ остаться на связи с ним превращался в часть его контроля.

Позже, стоя у двери, разделяющей наши комнаты, я положила ладонь на прохладное дерево.

По ту сторону – он. Я слышала, как тихо скрипнуло колесо кресла, как он остановился. Тишина. Мгновение – и я почти почувствовала, как он собирается постучать. Моё дыхание сбилось. Но... ничего.

Тень в его комнате шевельнулась – и медленно отдалилась.

Я стояла, слушая, как стихает шум за дверью, и думала, что, может быть, у каждого из нас есть своя дверь, за которой мы прячем не тело – а боль, к которой пока не готовы прикоснуться.

Моё ожидание растворилось в этих люксовых апартаментах. Тишина была почти осязаемой – густой, как мёд, в ней тонул шум города.

Видимо, Александру нужно было побыть одному. Переварить всё, что случилось сегодня. Его можно понять – конференция выжала его до последней капли. Каждый вопрос журналистов был, как выстрел в старую рану. И хоть снаружи он держался безупречно, я видела, как внутри он снова проживает ту боль, что когда-то едва не сломала его.

Я прошлась по комнате, скользя пальцами по гладкой поверхности стола, по тяжёлым шторам, по прохладному стеклу окна. Нью-Йорк внизу горел, как нервный импульс.

Я открыла чемодан, достала свой пижамный комплект – шёлковые расклешённые штаны цвета жемчуга, тонкую майку и длинный, мягко струящийся халат в пол. Халат пах новым домом и чем-то сладким, уютным.

Ванная комната здесь была как из глянцевого журнала: просторная, выложенная белым мрамором с прожилками серебра, подсветка мягко стекала по стенам, будто тёплый закат. Огромная ванна стояла у панорамного окна, из которого открывался вид на ночной Манхэттен – светящиеся башни, движение огней, будто сам город дышал подо мной.

На полках – целая коллекция ароматных масел, баночки с солями, флаконы с пеною, каждая с пометкой “для восстановления”.Иронично. Восстановление. Возможно, это то, что нам обоим сейчас нужно.

Я включила тёплую воду, добавила немного пены с ароматом сандала – глубоким, тёплым, почти мужским. Стянула с себя одежду, и, когда кожа встретилась с влажным воздухом, всё напряжение дня будто осыпалось.

Вода обволакивала тело, приглушая мысли, растворяя их, как чернила.

Я опустилась в ванну, закрыла глаза.

Тепло. Покой. Музыка едва слышно струится из наушников – медленные ритмы, будто сердце, которое наконец-то разрешили не биться в панике. Я глубоко вдохнула – этот запах сандала смешался с ароматом кожи, и я поймала себя на мысли, что он немного напоминает Александра. Тот же терпкий оттенок силы и чего-то хрупкого внутри.

Меня накрыло спокойствие, редкое, хрупкое, как первый снег.

Я расслабилась, позволив телу утонуть в этом ощущении дома. Дверь даже не закрыла – зачем? Никто ведь не зайдёт…

Я улыбнулась этой мысли и снова закрыла глаза, не зная, что за тонкой перегородкой кто-то сидит в тишине, не в силах уснуть, прислушиваясь к звукам воды, к моему дыханию, к той самой тишине, в которой мы оба искали покой.

– ~Александр ~ –

Прилетев в этот город, меня накрыло волной прошлого. Нью-Йорк встретил меня неоном, холодным ветром с Гудзона и запахом жареных каштанов, от которого когда-то кружилась голова у Изабеллы.

Каждый перекрёсток будто шептал:“Помнишь?”

Я помнил.

Эти улицы – немое досье моей юности. Тот самый мост в Бруклине, где я впервые поцеловал её, держа за руку, пока над нами плыли огни города. Маленькое кафе на углу Сохо, где мы прятались от дождя, смеялись, делили один кофе на двоих, и где она оставила след от губной помады на моей чашке. Парк у Бэттери, где мы танцевали под скрипку уличного музыканта, не обращая внимания ни на кого – будто мир схлопнулся до нас двоих. И всё это теперь – будто кинохроника, выцветшая, но болезненно чёткая.

Я ошибся в человеке. В женщине.

Ошибся так, что расплачиваться пришлось не только сердцем, но и телом. Как я мог не заметить, что она – мой самый опасный выбор? Я задал себе этот вопрос, глядя в окно лимузина, когда мы въезжали в Манхэттен. Но ответа не нашёл.

Теперь рядом со мной – другая.

Тесса. И если Изабелла была ураганом, который разрушил всё, то Тесса – штиль после бури. В ней нет лжи, показного блеска, только тепло и реальная сила – тихая, настоящая.

Я специально сделал так, чтобы наши номера были совмещены. Хотел, чтобы она была рядом, чтобы даже через стену чувствовать её дыхание. Её присутствие – мой якорь в этом море воспоминаний.

Когда администратор сообщил, что комнаты соединены дверью, я заметил, как Тесса чуть нахмурилась. Я уже готовился к возмущению, к её колкому “серьёзно?”, но она только кивнула. Не сказала ни слова. И этим безмолвным согласием сделала для меня больше, чем могла бы любая поддержка вслух.

На встрече с Кингсли я с трудом удерживал себя. Этот тип слишком уж часто позволял себе задерживать взгляд на ней. Пожал руку, улыбался – и смотрел на Тессу так, будто перед ним не юрист по его делу, а лакомый кусочек торта, к которому он уже прикинул, с какой стороны удобнее подступиться.

Так и хотелось намекнуть Дэвиду слегка “выровнять ему прикус”, если он продолжит смотреть в том же направлении.

Но я молчал. В груди всё свело в тугой узел. Он смотрел на неё слишком долго. Слишком открыто. А я сидел и чувствовал, как под кожей медленно закипает кровь. Пальцы сами сжались в кулаки – не от ревности даже, а от чистого, животного желания сорваться и поставить его на место. Каждый его взгляд на Тессу был как пощёчина, и я ловил себя на мысли, что вот-вот потеряю контроль. Внутри клокотало, будто кто-то подлил бензина в уже тлеющий костёр. Я молчал, но взглядом резал его до крови. Хотелось одним взглядом выжечь у него эту самоуверенность, заставить понять: – есть вещи, к которым лучше не приближаться.

После конференции я был выжат.

Сцена, свет, вспышки, вопросы журналистов – всё это выдернуло наружу то, что я тщательно хоронил. Имя Изабеллы прозвучало в микрофон – и на секунду у меня пересохло горло. Они спрашивали, видимся ли мы, общаемся ли, какие у нас отношения. Я отвечал ровно, холодно, как положено. Но пальцы непроизвольно сжались в кулак. Тесса заметила. Я видел, как она смотрела – спокойно, без паники, с какой-то непостижимой верой в меня. Этого оказалось достаточно, чтобы я не дал себе сорваться.