Текст книги "Ересь"

Автор книги: С. Пэррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

– Не могу в такое поверить, – польстил я ему. – Все тут знают, что вы с молодости служите в колледже, и никогда такого не бывало, чтобы привратник Коббет пренебрег своим долгом.

Лицо привратника осветилось благодарной улыбкой, и он жестом поманил меня подойти поближе. Я почти уткнулся носом в его лицо и почуял тяжелый запах перебродившего пива.

– Благодарю вас, сэр. Я уж говорил ректору. Сэр, сказал я, как вы прикажете, так я и сделаю, только все равно никто не поверит, чтобы старый Коббет мог хоть какую щель не проверить, хоть один замочек, когда обходит колледж. Все здесь знают, как я выполняю свой долг, сэр! – Он выпятил грудь и тут же зашелся в кашле.

– Надеюсь, вас не накажут без вины, – посочувствовал я.

– Еще раз спасибо, сэр, вы очень добры.

– Скажите-ка, привратник Коббет, – заговорил я совсем уж небрежно, даже привстал, будто собрался уходить. – Скажите, если кто-то захочет выйти из колледжа в город, а вернуться после того часа, когда вы запираете ворота, – возможно ли такое?

Привратник все десны выставил напоказ в улыбке.

– Все возможно, доктор Бруно, – подмигнул он. – Вероятно, вы слыхали, что порой мы с молодыми студентами уславливаемся кое о чем, ну, в смысле, калитку-то не запирать. У профессоров есть ключи от главных ворот, и гостям их завсегда тоже дают. Но вам со мной ни о чем таком говорить не следует.

– Вот как? – удивился я. – Значит, члены колледжа могут выходить и входить через главные ворота в любой час дня и ночи?

– Это не поощряется, – осторожно отвечал Коббет, – но мочь-то они могут. Мало кто пользуется этим правом, ведь это люди серьезные, не станут они по городу шляться. Студенты – те, конечно, рады бы выбраться в город, но их мы не пускаем. А я вот что вам скажу: я и сам был молод, и по мне, когда молодежь лишают удовольствий, вреда от этого больше, чем пользы. Все работать и работать, а поиграть не смей – так мальчонка и зачахнет.

Слегка подавшись вперед, я выглянул в маленькое окошко. Мимо как раз проходили двое студентов, оба прижимали к груди кожаные мешки.

– Значит, вам отсюда видно всех, кто ночью входит и выходит? – спросил я.

– Ежели не засну, – уточнил Коббет, хрипло расхохотался, а затем и раскашлялся.

Хотел бы я еще кое-что узнать, однако в старике мало-помалу просыпалась подозрительность, так что я предпочел распрощаться.

– Благодарю за помощь, Коббет, – мне пора.

– Доктор Бруно, – окликнул он меня в тот момент, когда я открывал дверь. Я обернулся. – Вы только никому не говорите, что я рассказал вам насчет сада, хорошо? Мне, конечно, обидно, однако приходится делать, как ректор велит, и брать вину на себя.

Я пообещал, что ни словом не упомяну про наш разговор. Напряженное лицо привратника расслабилось.

– Рад буду сколько угодно рассказать вам про замки и ключи, ежели вы ими интересуетесь, – приветливо добавил он, крутя в толстых пальцах ключи Роджера. Затем привратник сунул руку под стол, извлек глиняный кувшин и многозначительно помахал им у меня перед носом. – От этой болтовни у меня все нутро пересохло. Когда люди беседуют, не мешает и глотку промочить. Вы меня понимаете?

Я улыбнулся.

– Постараюсь к следующей нашей беседе принести, чем глотку промочить, – посулил я. – Буду рад снова встретиться с вами.

– И я буду рад, доктор Бруно, и я. Дверь оставьте открытой, будьте так любезны.

Он наклонился и почесал собаку между ушей.

Добравшись наконец до своей комнаты, я с облегчением скинул пропитанные кровью Роджера Мерсера и уже задубевшие штаны и рубашку, заодно вытащив из-за пояса календарь. Оставшись в одних подштанниках и не замечая холода, достал из коробки на камине дешевую сальную свечку – такие мне выдали здесь для освещения. Комнату сразу же заволокло вонючим дымом.

Я вновь взялся за календарь Мерсера, но на этот раз принялся листать его с конца. Обнаружилось несколько чистых листков, один из которых странно топорщился, словно его намочили, а затем высушили. Я понюхал его и убедился, что именно от этой страницы пахнет апельсином. Осторожно – только бы не вспыхнула – я приблизил к этой странице пламя свечи и стал следить за тем, как постепенно проступают на ней темно-коричневые знаки.

Я медленно двигал свечу сверху вниз страницы, и на ней в какой-то последовательности проявлялись странные буквы и символы, в которых я пока не распознавал никакого смысла. Под первой надписью обнаружилась более короткая последовательность из тех же знаков, но в другом порядке: две группы по три символа, затем одна из пяти. Очевидно, это был некий шифр, но я не был сведущ в криптографии и не знал, как разгадать его. Возможно, подумал я, с этим справится Сидни, ведь он, в отличие от меня, готовился к секретной службе. Так что я взял перо и перенес на другой лист все знаки точно в той последовательности, в какой они проявились на странице. Вот, подумал, задам я Сидни задачку.

Но, копируя первые три строки, я подсчитал, что эти странные символы образуют ряды по двадцать четыре символа в каждом и всего таких рядов три. Тут я призадумался. Двадцать четыре соответствует числу букв английского алфавита, но не слишком ли это примитивно для шифра? Тем не менее попробовать стоило. На своем листке я подписал английские буквы под первыми двадцатью четырьмя символами. Если это обычный шифр с подстановкой, то следующие группы символов превратятся в слова. Я подставил под символы в группе из трех знаков буквы, и, когда я увидел результат – O-R-A, – пульс мой участился. Я поспешно надписал буквы под следующими двумя словами – из трех и из пяти букв. Получилось Ora pro nobis. [12]12
  Молись за нас (лат.).


[Закрыть]

Аккуратно сложенный листок отправился под мою подушку, а сам я с облегчением растянулся на постели и стал соображать, зачем Роджеру Мерсеру понадобилось писать эти слова – отрывок из католической литании – невидимыми чернилами на последней странице дневника. В задумчивости я прикрыл глаза: надо было собраться с мыслями, подготовиться к вечернему диспуту, от которого зависит моя репутация в Оксфорде. Но, видимо, я задремал и проснулся от неистового стука в дверь. Я так и подскочил на кровати, слегка напуганный.

– Отворяй, во имя Христово! – орал мужской голос.

Господи, неужто еще кого-то убили?..

Дверную ручку дергали, так и норовя оторвать, пока я вылезал из-под простыни и натягивал на себя чистую рубаху. Когда же я кое-как оделся и распахнул дверь, передо мной предстал Сидни, взволнованный, нетерпеливый, но безукоризненно одетый с головы до ног в зеленый бархатный костюм с таким высоким воротником, что голова его казалась лежащей на блюде, как голова Иоанна Крестителя.

– Иисусе, Бруно, я прибежал, как только услышал об этом! – Оттолкнув меня, он ворвался в комнату, на ходу снимая перчатки. – Я еще и не позавтракал толком, слышу, слуги между собой болтают: мол, в колледж ночью забрел хищный зверь, какое-то чудище, людей насмерть грызет! – Он оглядел меня с ног до головы, ужас на его лице был уже скорее наигранным, нежели искренним. – По крайней мере, руки-ноги у тебя целы, благодарение Богу!

– Филип, сегодня утром на моих глазах погиб человек! – мрачно сообщил я.

– Вот именно об этом и расскажи-ка мне поподробнее, – живо подхватил он. – Давай, дружище, одевайся. Свожу тебя на обед.

– Который час? – встревожился я.

И так было ясно, что проспал я дольше, чем следовало: живот от голода подвело. Но я даже не заглянул в свои заметки, хотя диспут намечался на пять часов.

– Только что пробило час. – Сидни принялся бродить по комнате, от нечего делать перебирая мои книги, а я тем временем искал чистые штаны и камзол. – Один паренек у нас в колледже Церкви Христовой говорил, будто в колледж забрался волк, но я не очень-то верю. Ты все видел собственными глазами?

– Завтра будут говорить, лев, – проворчал я. – Студентам тут скучно, что угодно насочиняют. Но я и сам хотел тебе все рассказать, потому что многое в этой истории меня смущает. Надо, чтобы ты взглянул на одну вещь. Однако сначала неплохо бы поесть.

Я вытащил из-под подушки дневник и, сунув его под камзол, застегнул все пуговицы сверху донизу. Сидни с любопытством наблюдал за моими действиями.

В воздухе по-прежнему висела сырость, однако небо просветлело. Через башенные ворота мы вышли на Сент-Милдред-Лейн и свернули к югу, мимо высокого шпиля церкви Всех Святых. На Хай-стрит остановились, пропуская двух всадников, затем оказались на грязной, размытой дождем улочке. Хорошо, что я сообразил надеть дорожные сапоги.

Мимо нас торопливо пробегали небольшие группы одетых в короткие черные мантии юношей, на ходу болтая друг с другом. В конце улочки Сидни свернул за угол и подвел меня к двухэтажному зданию с вывеской, на которой масляной краской было выведено: «Постоялый двор Пиквотер».

Мы прошли в калитку и оказались на заполненном людьми дворе: кто вел лошадей в конюшню, кто разгружал с телег тяжелые бочки. Здание гостиницы охватывало три из четырех сторон квадрата; вдоль каждой стороны здания тянулись балконы с видом на двор.

Мы вошли в дом. В дальнем конце залы в камине пылал огонь, и все помещение было в дыму. Вдоль стен тянулись длинные, грубо сколоченные столы и скамьи, за многими столами уже сидели обедающие, жевали и одновременно разговаривали. Окошко для подачи еды было прорублено в стене против камина; раскрасневшаяся баба в фартуке сновала между этим люком и столами, таскала блюда, оловянные кружки, то и дело на ходу отбрасывая с лица влажную прядь волос. При виде нас затравленное выражение на ее лице сменилось радостью. Трактирщица кинулась к нам, вытирая руки о фартук.

– Сэр Филип! Вот радость-то! Мы слыхали, что вы снова в Оксфорде! Говорят, вас целая процессия встречала!

– Насквозь промокшая процессия, да и встречали не меня, Лиззи, – ответил Сидни, снимая шляпу и торжественно кланяясь. – Позволь представить тебе моего итальянского друга, доктора Джордано Бруно.

– Buongiorno, signorina, [13]13
  Добрый день, синьорина (ит.).


[Закрыть]– поклонился я, не желая уступить Сидни в любезности.

– Очень рада, очень рада, – захихикала трактирщица, ее огромная грудь заколыхалась.

– Ну, Лиззи, устрой-ка нам тихий уголок, кувшин пива, лучший пирог из дичи, какой у тебя найдется, и свежего хлеба.

Улыбка на лице трактирщицы сделалась еще шире.

– Садитесь себе в уголок, никто вас не потревожит, – сказала она и унеслась на кухню.

– Я тут всегда раньше обедал, – объяснил Сидни. – От колледжа Церкви Христовой два шага, а компания тут повеселее, чем студент может найти в колледже, сам понимаешь. Накормят нас тут от пуза, я никогда не жалел чаевых. А теперь, Бруно, рассказывай!

Он откинулся к стенке и сложил руки на груди, приготовившись слушать. Слишком уж легко воспринял он смерть ученого, подумалось мне. Для него это просто занимательный рассказ, все равно что для Габриеля Норриса. Впрочем, возможно, допустил я, такова уж манера богатеньких мальчиков: отсутствие забот наводит скуку, а тут, наконец, подвернулось приключение. Я уж было и рот раскрыл, но Лиззи принесла кувшин пива, две кружки и буханку хлеба. Сидни тут же оторвал горбушку, протянул мне.

С набитым ртом я принялся рассказывать обо всем, что случилось с тех пор, как утром меня разбудил яростный собачий лай и рычание. Когда я упомянул о запертых калитках, легкомысленное выражение соскользнуло с лица моего приятеля, он подался вперед, глаза его вспыхнули.

– Подозреваешь, что дело нечисто? – спросил он, но тут вновь явилась трактирщица, доставив нам блюдо с пышным мясным пирогом.

Дождавшись ее ухода, я торопливо рассказал о своем визите в комнату Роджера Мерсера, о том, как меня застиг там Слайхерст, и о чем поведал мне старый привратник. Когда я закончил, Сидни присвистнул.

– Непростое дельце, – покачал он головой. – Значит, ты думаешь, кто-то нарочно спустил на него пса и кинулся обыскивать его комнату, в которой было что-то важное?

– В том-то и загадка. Что-то важное, однако не для всех, потому что злоумышленника не интересовали ни десять фунтов золотом, которые Мерсер имел при себе, ни сундук с деньгами в его комнате. Вот чего я никак не могу понять: кто-то заманил Мерсера в сад, скорее всего назначив ему там встречу, и, судя по всему, этому-то человеку Мерсер нес деньги. Так почему же он не забрал деньги, прежде чем натравить на него пса?

– А если это был не кредитор? – с полным ртом возразил Сидни. – Может быть, это был продавец?

Я нахмурился.

– Что же он собирался покупать в столь ранний час? Что-то запрещенное?

В глазах Сидни мелькнула усмешка, на губах заиграла ухмылка.

– Подумай, Бруно, что покупает мужчина под покровом ночи?

Я тупо уставился на него, потом сообразил:

– Потаскушка? Но в таком случае проще было не торчать на холоде, а наведаться в городской бордель, – покачал я головой. – Даже если он ждал там шлюху, получается, кто-то еще знал, что Мерсер будет там в этот час, и этот кто-то имеет ключи от калитки. К тому же все это вовсе не объясняет, зачем обыскивали его комнату. Что-то очень важное пытались там найти – все перевернуто вверх дном, вещи разбросаны: тот, кто рылся в комнате, во что бы то ни стало хотел «это» найти.

– Ты утверждаешь, что «это» – что бы оно ни было – интересует как минимум двух человек, казначея и того, кто побывал в комнате до тебя. – Сидни, в свою очередь, нахмурился, но тут же смыл озабоченность добрым глотком пива. – Другое странно: зачем убивать человека настолько изощренным способом, да еще и не быть уверенным, наступит ли ему конец. Раз уж решил прикончить, куда проще зарезать, когда человек вышел в сад один, безоружный. Кто может поручиться, что пес загрызет его до смерти?

– Ты сам охотник, – сказал я, отрезая себе очередной кусок пирога. – Разве нельзя такого пса выдрессировать, приучить к определенному запаху, чтобы он какого-то человека считал своим врагом или добычей?

Сидни призадумался.

– Пожалуй, можно. Собака идет по следу кабана, волка – почему бы и не человека? Можно было дать псу понюхать какую-то одежду этого Мерсера. У ирландцев волкодавы участвовали в битвах, они могут тяжеловооруженного рыцаря стащить с коня. Опять же, ты говоришь, что пса морили голодом, значит, его охотничьи инстинкты обострились. – Упершись локтями в стол, Сидни задумался. – Такое впечатление, что этот пес – часть некоего замысла, постановки. Перед нами разыграли спектакль, кровавый спектакль. Человек погибает, запертый в клетке с кровожадным чудовищем. Погоди-ка, – пробормотал он, снова закидывая в рот кусок хлеба, – ведь таким способом римляне казнили первых христиан – бросали их на арену и выпускали хищников. Джон Фокс пишет об этом в «Книге мучеников».

Я замер, не донеся до рта кусок. Так и сидел с отвисшей челюстью, таращась на Сидни.

– Что ты? – Сидни тоже перестал жевать.

– «Книга мучеников». Ректор только о ней и говорит. Проповеди в часовне колледжа на этот текст читает.

Сидни свел брови к переносице:

– Хочешь сказать, кто-то решил избавиться от Мерсера, а вдохновение черпал у Фокса? – Сидни такая версия, похоже, не убеждала.

– Думаешь, притянуто за уши? Возможно, я чересчур много об этом думаю. Ты прав: скорее всего, это ссора из-за долгов или из-за женщины. Неудивительно, что ректор хочет все замять, тем более сейчас, когда в Оксфорде высокие гости.

Сидни выдержал паузу и вдруг с размаху врезал ладонью по столу.

– Нет, Бруно, ты прав! Все это очень подозрительно. Собаку впустил в сад человек, у которого был ключ, то есть кто-то из старших членов колледжа или, по крайней мере, кто-то, кто имеет доступ к ключам. По меньшей мере двум людям что-то было нужно от Мерсера, но не его деньги. Возможно, чем-то он им угрожал, что-то о них знал. А если благодаря ректору все в колледже до тошноты наслушались о мученичестве святых, то это могло подсказать идею. Быть может, преступник умышленно воссоздал сцену из книги. Но в чем причина? Ты что-нибудь нашел в его комнате?

– Только это, – сказал я, передавая ему тонкую книжицу. – Взгляни, что сразу бросается в глаза?

Сидни перелистнул несколько страниц и поднял на меня посерьезневший взгляд:

– Григорианский календарь. Так значит, он все-таки был тайным папистом, как и его друг Аллен?

– Перед смертью он взывал к Деве Марии.

– Я бы тоже воззвал к Марии, если б такая псина вцепилась мне в задницу, – проворчал Сидни, вертя в руках дневник. – Это еще ничего не значит. Другое дело календарь: для чего он нужен, если не для переписки с католиками? Эдмунд Аллен сейчас в Реймсе, так? Он ведь в родстве с Уильямом Алленом, который основал там Английский колледж?

– Кузен, как мне говорили. Ты думаешь, Мерсер поддерживал связь с ним?

Сидни огляделся по сторонам и понизил голос.

– Не забывай, зачем мы сюда приехали, Бруно! Для Уолсингема эти семинарии в Реймсе и Риме – головная боль. Они получают из Ватикана кучу денег и пачками готовят попов для миссионерской деятельности в Англии. Бывших оксфордских профессоров среди них немало. – В задумчивости Сидни подергал себя за бородку, потом оставил ее в покое и вновь взялся за тетрадь Мерсера.

– Что это за кружок? – ткнул он пальцем в похожий на колесико символ. Им был отмечен вчерашний день.

– Не знаю, но он часто встречается. Наверное, какой-то шифр?

Сидни вгляделся внимательнее и покачал головой:

– Что-то знакомое, но пока не припоминается. Похоже на твои магические символы, Бруно.

Меня это не порадовало. Я уж и сам думал: не иначе как Роджер интересовался магией. Тем не менее этот символ не был мне знаком и оттого еще более интриговал меня.

– Во всяком случае, это не астрологический символ, за это я ручаюсь, – сказал я. – Но это еще не все: ты понюхай страницы.

Заранее поморщившись, Сидни поднес тетрадь к носу.

– Апельсин?

– Да. Глянь в конец книжки.

Он пролистал страницы, затем поднял голову и кивнул – будь я тщеславен, я бы сказал, с восхищением:

– Отличная работа, Бруно. Добрый старый трюк, невидимые чернила из апельсинового сока. А саму запись ты нашел?

– Зашифрованную. Я ее переписал, – сказал я, бросая на стол клочок бумаги с латинской молитвой. – Видишь, что написано в самом низу?

– Ora pro nobis. Ну-ну… – Сидни аккуратно сложил листок и вернул его мне. – «Молись за нас». Возможно, это пароль или тайный сигнал.

– Я так и подумал. Сообщим Уолсингему?

Сидни призадумался, покачал головой:

– Пока не о чем сообщать. Мы подозреваем в симпатии к католикам человека, который уже мертв. Уолсингем нам спасибо не скажет, если мы будем по пустякам отнимать у него время, так что не стоит тратиться и посылать гонца в Лондон, пока мы не раздобудем сведения поинтереснее. Было бы хорошо, если бы ты продолжил расследование, только очень осторожно, – добавил он, закрывая книгу и возвращая ее мне. – Тем более если ректор, как ты говоришь, старается все скрыть. Возможно, ему что-то известно. Хотя мой дядя сам назначил его на эту должность, это еще ничего не значит. Графу и прежде случалось доверяться ненадежным людям. – Губы Сидни вытянулись в ниточку. – Кто такой этот «Дж»? Есть идеи?

– Здесь я знаю только двоих с инициалом «Дж», – ответил я. – Джеймса Ковердейла и Джона Андерхилла, ректора. Но, возможно, это вовсе не инициал, а опять же код.

Сидни угрюмо кивнул.

– Возможно. Тут есть над чем подумать. Но пока что, дорогой мой Бруно, – улыбка вдруг осветила его лицо, – ты ни о чем не думай, готовься к диспуту. Порази Оксфорд своей новой космологией, а об этом деле пока забудь. Лиззи, давай счет! – крикнул он, заметив, что трактирщица обернулась к нам. – И большую бутыль крепкого эля на дорогу, – весело добавил он, выуживая монеты из кошелька. Трактирщица побежала за элем, а Сидни, подавшись ко мне через стол, подмигнул. – Угостишь своего друга привратника. Так уж заведено в Оксфорде: самые осведомленные люди – привратники. Подружись с привратником, и он откроет перед тобой все двери, буквально и фигурально. А теперь, Бруно, – хлопнул он меня по спине, – ступай и разберись с этим вопросиком: вертится Земля вокруг Солнца или все-таки наоборот?

Я тоже поднялся и собрался уже покинуть трактир, как вдруг у меня за спиной раздался громкий смех, крики. Дверь распахнулась, и в зал ввалилась дружная компания – четверо юношей, все, как на подбор, высокие, в дорогих кожаных куртках, шелковых камзолах и коротких панталонах с прорезями, сквозь которые видны были крепкие мускулистые ноги в тонких шелковых чулках. У каждого через плечо переброшен короткий бархатный плащ, топорщатся накрахмаленные кружевные воротники. Эти ребята даже двигались и жестикулировали одинаково, говорили громко и грубовато подшучивали над трактирщицей. Но речь их, совершенно очевидно, была речью образованных людей, и, когда парни подошли ближе, в самом высоком из них я признал Габриеля Норриса. Он тоже меня заметил и поднял руку, приветствуя.

– II gentile dottore! [14]14
  Милый доктор! (ит.).


[Закрыть]– крикнул он и поманил друзей к нашему столику. – Сюда, ребята, познакомьтесь с моим другом, знаменитым итальянским философом доктором Джордано Бруно и с… – Тут он присмотрелся к Сидни, признал в нем джентльмена и отвесил низкий поклон, а затем обернулся ко мне, ожидая, что я его представлю.

– Это мастер Габриель Норрис, – объявил я, и Норрис вновь поклонился. – Тот самый, который столь метко сразил нынче утром стрелой бешеного пса. А это мой друг сэр Филип Сидни.

– Вы, значит, славный охотник? – насмешливо изогнул бровь Сидни.

– Хвастаться особо нечем, сэр, пес был в нескольких шагах от меня. Я предпочитаю целиться из лука в не столь легкую добычу. – Норрис легкомысленно рассмеялся и добавил: – Однако в Шотовере охота хороша, и если вы хотите позабавиться, пока вы тут, в Оксфорде, сэр Филип…

– С удовольствием, как только небо прояснится, – откликнулся Сидни. – Вас, значит, зовут Норрис? Кто ваш отец?

– Джордж Норрис, джентльмен из Бэкингемшира, – с очередным поклоном отвечал Норрис. – Но большую часть жизни он провел во Франции и во Фландрии.

Сидни покачал головой:

– К сожалению, он мне не знаком. Во Франции, говорите? В изгнании?

– О нет, – рассмеялся Норрис. – Он купец. Торговал одеждой и всякой роскошью. Мастер своего дела. – Он широко улыбнулся и сделал общепринятый жест пальцами, словно считал деньги. Я уже начал привыкать к его разухабистым манерам. – Выпьете с нами? – весело продолжал парень и полез в кошелек за деньгами. – Эй, там! Девчонка! – нетерпеливым жестом он призвал к себе Лиззи. – Мои друзья надеются разбогатеть, выиграв у меня в очко, но меня в этом триместре никто ни разу еще не побил в этой игре. Вы играете, сэр Филип? А вы, доктор Бруно?

Я отмахнулся от него, но в глазах Сидни вспыхнул огонек, и он, потирая руки, подвинулся на скамье, освобождая место для Норриса.

– Из философов картежники никакие, – сказал он и жестом велел мне тоже подвинуться, чтобы усадить приятелей Габриеля.

– Так пусть доктор Бруно останется и поучится у нас. – Улыбка на лице Норриса сделалась еще шире. Он полез в карман камзола, достал колоду карт и принялся тасовать их легко и умело, как заправский игрок.

И тут я понял, что меня смущает в этом парне и в этой сцене: сама по себе снисходительная приветливость английских джентльменов, их манера с размаха хлопать по плечу давно уже не задевала меня. Я вполне привык к такому поведению Филипа. Но вот то, что Сидни с такой непринужденностью присоединился к компании юных бездельников… А мне среди них делать нечего. И страх, что их общество он предпочтет моему. Вновь этот укол в сердце, укол одиночества. Чувство, знакомое каждому изгнаннику: я здесь чужой, я никогда не стану своим.

Норрис хлопнул засаленной колодой по ладони и принялся быстро и ловко сдавать карты.

– По шиллингу с носа для разгона? Если хочешь сохранить свои денежки, Тоби, – обратился он к темноволосому юноше напротив, – начинай прямо сейчас молиться святому Бернардину Сиенскому, покровителю игроков: я нынче в ударе.

– Молиться святому, Гейб? – Юнец по имени Тоби хитро усмехнулся, собирая и рассматривая свои карты. – Кто-нибудь тебя услышит и решит, будто ты заделался папистом.

Норрис пренебрежительно фыркнул:

– Шучу я, дурачина. Приличные люди за столом не говорят о богословии. А правда ли, доктор Бруно, будто ваш земляк помогает картежникам? Я имею в виду, правда ли, будто так говорят те, кто верит в подобные глупости, – пренебрежительно добавил он, швыряя на стол горсть монет.

– Вообще-то в Италии он больше прославился обличением содомитов, – ответил я, поднимаясь из-за стола.

Норрис резко обернулся, глаза его засверкали.

– В самом деле?

– Он сокрушался о том, что в последнее столетие итальянцы прославились на всю Европу как нация содомитов.

– И вы из их числа? – искривил он в усмешке рот.

– Мы величайшая нация во всем и всегда, друг мой! – иронически бросил я.

– Бруно полжизни провел в монастыре. – Перегнувшись через стол, Сидни ткнул Норриса в ребра. – Ему ли не знать.

Все дружно расхохотались, потянулись к здоровенным кувшинам эля, которые Лиззи только что водрузила на стол.

Пора идти, твердо решил я.

– Желаю вам ограбить друг друга с помощью святого Бернардина, – сказал я нарочито легкомысленным тоном. – А у меня дела.

– К пяти часам вечера Бруно должен переустроить Вселенную, – не поднимая глаз от карт, сообщил Сидни.

– Нам всем не терпится послушать, – откликнулся Норрис.

Он внимательно рассматривал свои карты, но вдруг с ликующим воплем швырнул на стол бубнового туза и сгреб со стола все монеты. Проигравшие разразились бранью. Никто и не обернулся, когда я выходил.