Текст книги "Ересь"

Автор книги: С. Пэррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

Глава 20

– Еще раз спрашиваю вас, Бруно: кому известно, что вы поехали сюда? – Джером кружил вокруг меня; в глазах нечеловеческая, поистине иезуитская выдержка.

– Никому, – сквозь стиснутые зубы отвечал я.

– Где бумаги, которые вы нашли в моей комнате? Те, которые Томас оставил для вас?

Я покачал головой.

– Я спрятал бумаги у себя в комнате. О них никто не знает.

Джером нахмурился.

– Он лжет, – сказал он, обращаясь к слугам. – Послушайте, времени у нас мало. Ты, – он махнул рукой второму слуге, – ступай к леди Элинор, предупреди ее, что ищейки вот-вот появятся здесь, и попроси отправить гонца к Роуленду Дженксу в Оксфорд на Кэт-стрит. Пусть он прибудет сюда как можно скорее. Нужно отправить Софию, ее отец, конечно, уже разослал людей на поиски. Я возвращаюсь в Оксфорд. Этот человек, – кивком он указал на меня, – пусть остается живым до приезда Дженкса. Он из кортежа королевы, и нельзя, чтобы его смерть связали с кем-то из нас. Нужно обставить это как нападение грабителей или что-то в таком роде. Но сначала Дженкс побеседует с ним. Он будет рад снова свидеться с вами, не правда ли, доктор Бруно?

– София, он убьет вас! – завопил я, когда Джером подал слугам сигнал и меня потащили к лестнице. – Не верьте, что он любит вас! – продолжал я кричать в полном отчаянии. – Вы же слышали, он полагает, будто Господь Бог самолично разрешил ему устранять всякого, кто встанет на его пути. Если вы поедете с ним, Франции вам не видать. Возвращайтесь к родителям, они вас простят, я вам слово даю!

Слуга сильно дернул меня за руку и вытащил на лестницу.

– Не могу, Бруно! – надтреснутым голосом крикнула мне вслед София. – Теперь уже я никак не могу вернуться. Я стала паписткой, меня бросят в грязную тюрьму и будут пытать, чтобы я выдала своих друзей. Мой ребенок родится мертвым а потом я сама умру – или пожалею о том, что не умерла!

– Нет, будет не так, – продолжал я спорить с ней уже с лестницы; слуга при этом довольно чувствительно стукнул меня по затылку. – Я помогу вам, у меня есть друзья…

– У вас, Бруно? – донесся насмешливый голос Джерома. – О да, у вас конечно же есть влиятельные друзья, никто в этом не сомневается. Но здесь-то их нет, и кроме того, что вы успели им сообщить, они больше ничего от вас не услышат.

Меня вытащили на другую площадку; слуга бросил меня на пол. Джером вскоре спустился, а вслед за ним София, в порванном платье, с бледным и опухшим лицом. Она бросила на меня последний взгляд – одновременно сочувственный и взывавший о сочувствии.

– Свяжите его, – коротко распорядился Джером. – Принесите веревки и тряпку, чтобы заткнуть ему рот. Можете оставить его со мной, никуда он не денется.

Слуга что-то хрюкнул в ответ и выпустил мою руку; она болела так, что ни согнуть, ни разогнуть. Как только слуга скрылся за дверью, Джером вплотную приблизился ко мне, держа наготове нож.

– Пойдемте, Бруно, я кое-что вам покажу, – чуть ли не с улыбкой пригласил он. – Только не осложняйте свое положение, не пытайтесь бежать. А то придется причинить вам боль, а мне бы этого вовсе не хотелось.

Он указал на противоположную дверь, которая вела в восточную башню – ту самую, где Джером и София прятались перед нашим злосчастным приездом. За дверью оказалась комната с шестью высокими окнами – по числу стен. Но была тут и низкая дверь, а за ней крошечная комната с низким потолком – вероятно, прежде она служила кладовой, а то и нужником, но теперь была совершенно пуста: только светлые кирпичные стены да глиняная плитка под ногами. В противоположном конце комнаты была ниша, высотой примерно с дверь; судя по ее размерам, здесь некогда помещался алтарь. Джером навалился на стену этой ниши и сразу быстро отскочил: бесшумно поднялся скрытый под плитками пола люк. Я невольно восхитился работой инженера, который сконструировал и изготовил этот замечательный механизм: крышка люка была выполнена из двух цельных дубовых досок, толщиной сантиметров тридцать каждая; когда она была опущена, плитки пола ее полностью скрывали, и никто, даже простукивая пол, не определил бы, что внутри пустота.

– Добро пожаловать в мое убежище, – гостеприимно махнул ножом иезуит. – Даже среди слуг мало кто знает о нем, тайник невозможно обнаружить. И там на редкость уютно – убедитесь сами.

– Работа мастера Оуэна? – вздохнул я.

Джером покосился на меня.

– Да уж, Бруно, много вы успели разузнать за считаные дни. Вопрос в другом: много ли вы успели передать по начальству?

– Я вас не понимаю, – упирался я.

Джером нетерпеливо прищелкнул языком, но тут на лестнице послышались торопливые шаги, и крепыш-слуга вернулся с длинной веревкой.

– Свяжите ему руки, – распорядился Джером, поднося нож чуть ли не к моему носу. – Да понадежнее, этот малый и в мышиную норку проскользнет. Не сопротивляйтесь, Бруно, тогда вам не причинят боли.

Я и не сопротивлялся; после всех событий этой ночи у меня не осталось сил для сопротивления. Левое плечо грубиян слуга мне чуть не вывернул из сустава; оно, казалось, вовсе не принадлежало мне и только резкая боль временами напоминала о том, что плечо все-таки тоже часть моего тела. Я выставил руки вперед – уже знакомое движение: второй раз за ночь мне их связывают.

– Оставьте мне веревки, позовите кого-нибудь себе в помощь и уберите все следы нашего присутствия. Ищейки скоро явятся, подготовьте все, – приказал Джером слуге. – Да поторопитесь. Я здесь все закончу сам. София, иди к леди Элинор, попроси распорядиться, чтобы для нас седлали лошадей. Мы с тобой едем в Абингдон, у меня там есть люди, которые проводят тебя на корабль. А ты… – Резким ударом между лопаток он подтолкнул меня ко входу в убежище. – Полезай!

Я понял, что любезности кончились. София медлила, опасаясь оставлять меня в руках своего милого иезуита.

– Джером, не обижай его, он был ко мне добр.

– Еще бы, – с каменным лицом отвечал Джером.

Я присел на краю люка – очень сложно было без помощи рук удерживать равновесие – и кинул прощальный взгляд на белое, будто мрамор, лицо Софии. Связанными руками с трудом нащупал края люка и неловко протащил свое тело вниз. Джером помог мне – подтолкнул, да так, что я тяжело рухнул прямо на искалеченное плечо, ударившись о кирпичный пол. Джером протиснулся следом за мной ловко, словно кошка. В правой руке он еще и свечку держал, а веревку и тряпку для кляпа перекинул через плечо.

Мерцающее пламя свечи выхватило из темноты довольно-таки просторное помещение, вырубленное на стыке восточной башни с восточным крылом дома. Человек мог здесь выпрямиться во весь рост, имелась и деревянная скамья для отдыха и сна. Под скамьей стоял маленький дубовый сундучок, окованный железом.

Я кое-как поднялся на ноги. Джером поставил свечу на пол и указал мне на скамью; я захромал к ней и присел, благодарный даже за эту короткую передышку. Моя клаустрофобия давала о себе знать – дыхание сделалось частым и неровным. Я прекрасно понимал, что, как только иезуит вылезет отсюда и задвинет за собой люк, оставив меня в одиночестве, я вовсе задохнусь. Джером посмотрел на меня с каким-то непонятным чувством – хотелось бы надеяться, что это была жалость, – и, как мне показалось, смущенно затеребил веревку.

– Вам тут плохо, – заметил он, глядя на мои судорожные вздохи. – Мне тоже не по себе, когда приходится сидеть тут, будто в склепе, но что поделаешь. Однажды во время рейда я просидел здесь четыре часа! – При воспоминании об этом он вздрогнул.

– Полагаю, если альтернатива – позволить выпотрошить себя, как рыбу, так предпочтешь посидеть в тесноте.

Джером тусклой улыбкой подтвердил справедливость моих слов. Затем, враз посерьезнев, он присел передо мной на корточки и заглянул в глаза.

– Что вы сделали с письмами, Бруно? Я должен это знать. Кому еще вы рассказали обо мне?

– Я уже говорил: бумаги у меня в комнате. О том, кто вы на самом деле, я догадался только этой ночью и никому не успел рассказать.

– А я вам говорю, это ложь! – В нетерпении он снова вскочил на ноги. – Ладно, как хотите. Дженкс все равно вырвет у вас признание, он в этом ремесле преуспел не хуже королевских палачей. – Кинув на меня многозначительный взгляд, Джером продолжал: – Чтобы сохранить мой секрет, люди шли на смерть. Если вы кого-то навели на след, мне и моим друзьям необходимо знать, откуда ждать беды.

– Трех человек убили при мне в Оксфорде, и я пытался выяснить, кто это сделал. Я вовсе не собирался искать католических попов.

– Вот как? – Он внимательно поглядел на меня, приподняв свечу, – пламя подсветило его лицо, и все оно казалось мраморной маской. – Католическая церковь покушалась на вашу жизнь, а вам даже не хочется отомстить? А протестанты вам еще и деньги заплатили за ненависть к Риму.

– Нет, – спокойно отвечал я. – Нет у меня ни к кому ненависти. Об одном я всегда просил и прошу: оставьте меня в покое, дайте мне исследовать тайны Вселенной.

– Господь открыл нам те тайны Вселенной, кои Он счел уместными предоставить нам для изучения. Вы считаете свой метод лучше?

– Лучше, чем те догмы, ради которых люди в Европе вот уже полвека режут и сжигают друг друга на кострах? Разумеется, лучше.

– Так в чем же тогда заключается ваша вера?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Я верю, что в конце концов даже дьявол будет прощен.

– Вот что! Терпимость! – Джером выплюнул это слово, как гнилую оливку. – В семинариях тоже многие рассуждают об этом. Не понимают, болваны, что терпимость означает отсутствие правого и виноватого, истины и ереси. Слава Господу, мой орден решительно противится подобному попущению. Заметьте, Бруно: чем более жестоко преследуют в Англии католических священников и мирян, исповедующих нашу веру, тем более возрастает число наших приверженцев. Терпимость за считаные дни уничтожила бы то, что мы строили многие годы.

– Так пусть продолжится святое кровопролитие, – подхватил я. – Пусть мужчины и женщины сотнями идут на эшафот. Что это, мученичество или самоубийство?

Джером улыбнулся – ласково и снисходительно.

– Знаете, как мы в миссии называем Англию? – Он выдержал эффектную паузу. – Привратницкая гибели. Я ни на минуту не сомневаюсь в том, какой меня ждет конец, но сперва я должен собрать свою жатву. Быть может, среди спасенных мной душ будет и ваша, Бруно!

Он вытащил из кармана рубашки маленький ключ на серебряной цепочке, опустился на колени у моих ног и достал из-под скамьи деревянный ларец. Отперев замок, достал из него два небольших сосуда с елеем и присел на пятки, задумчиво глядя на меня.

– Буду с вами откровенен, – сказал он наконец, приподнимая сосуд так, чтобы я мог разглядеть его содержимое. – Вы обречены. После всего, что вы видели этой ночью, вы представляете особую опасность для нашей работы во имя Господа в этой стране. Много вы успели рассказать или мало, оставить вас в живых мы не можем. Но я не хотел бы покинуть вас в ваш смертный час без утешения, Бруно! – Он протянул ко мне руку и настойчиво призвал: – Исповедуйтесь, раскайтесь в своей ереси, примиритесь в последний час с Церковью. Я, как член ордена иезуитов, могу даровать отпущение даже отлученным.

Он был так искренен, что я невольно расхохотался.

– Вы, отец Джером? Вы дадите мне отпущение? Вы, приживший внебрачное дитя и помышлявший убить его вместе с матерью, вы, ставший виновником смерти двух человек, которые угрожали вам разоблачением, – вы дадите отпущение мне? Вся моя ересь сводится к нескольким книгам по астрономии и философии. Если Бог, как вы утверждаете, в день Страшного суда будет взвешивать наши грехи, чьи, по-вашему, окажутся тяжелее?

Джером на миг опустил глаза, но тут же их поднял:

– Когда Сатана искушал Христа в пустыне, разве он соблазнял Его женщинами, плотским грехом? Нет, он прельщал Его грехом гордыни, он предлагал Христу сравняться с Богом. Я согрешил, но мой грех был грехом плоти, плоть за него и расплатится. Но вы, в гордыне и в ослеплении, вознамерились постичь устройство мироздания и сместить Землю с того места, которое предназначено ей по Слову Божьему и по учению Отцов Церкви. Вы – прямой наследник падшего ангела!

– Лучше уж такая родословная, чем идущая от Каина, – отвечал я. – Даже если бы я и захотел примириться с Церковью, из ваших рук я отпущение не приму.

– Воля ваша. – Он пожал плечами и оставил сосуды с елеем стоять на ларце. Заперев ларец, снова спрятал ключ под рубашку и обернулся ко мне: – Как ни странно, Бруно, вы нравитесь мне. В другое время я бы с радостью вступил с вами в дискуссию. Меня готовили главным образом для академических споров, а вы – достойный оппонент. – Он грустно улыбнулся. – Мы с вами во многом похожи, хоть и стоим по разные стороны великого разлома. Сколько вы ни твердите насчет терпимости, вы презираете компромисс так же, как и я; вы пошли на величайшие лишения ради ваших убеждений, как и я; и вы мужественно пойдете ради них на смерть, как пойду и я, когда пробьет мой час. Я глубоко уважаю вас, Бруно, и сожалею о том, что вы не присоединились к нам.

– Так ради этого нашего сходства окажите мне одну услугу, отче, вместо отпущения, – перебил я его. Джером бросил на меня вопросительный взгляд, и я продолжал смелее: – Отпустите Софию, пусть она вернется домой. Не доводите до конца злое дело, пощадите хоть одну невинную жизнь.

Тяжкий вздох буквально сотряс его.

– Как вы не понимаете, Бруно? Дома у нее больше нет. Нет для нее места в Оксфорде. Семья отвернется от Софии, потому что она приняла старую веру, католики будут презирать ее, как падшую женщину.

– Но католичкой и падшей женщиной она стала благодаря вам! – сквозь стиснутые зубы прорычал я. – А теперь вы хотите от нее избавиться, развязать себе руки! Все ее грехи – это ваши грехи, отче!

– Думаете, я этого не знаю? – Он схватил меня за руки и приблизил свое лицо вплотную к моему. Впервые под маской профессионального спокойствия я разглядел бушевавшую в нем бурю.

– Не похоже, чтобы вы сильно об этом сокрушались, – надавил я.

– Сокрушаюсь?.. – Он еще с минуту молча смотрел на меня, потом выпустил мои руки и со странным, совсем невеселым смешком заявил: – Я могу показать вам, как я сокрушаюсь, Бруно. – Он принялся расстегивать куртку, а я опустился на скамью и тупо смотрел, как иезуит распахивает рубашку из тончайшего батиста; под ней открылась власяница из грубой черной шерсти. Он распустил ее и подтянул повыше к плечам, непроизвольно передернувшись при этом движении. – Вот как я сокрушаюсь, – произнес он, поворачиваясь ко мне спиной.

Широкая обнаженная спина, вся в клочьях окровавленной кожи; глубокие, кровоточащие раны: металлические крючья впивались здесь глубоко в тело, вырывая живую плоть. Свежие шрамы поверх старых. Во время скитаний по Италии мне часто доводилось видеть бичующихся, и каждый раз я дивился тому, что человек решается с такой жестокостью терзать собственное тело ради непонятного, придуманного кем-то искупления. Во рту стало солоно, я вздохнул и отвернулся. Джером вновь поглядел мне прямо в лицо. Что-то в нем, как мне показалось, надломилось: в глазах ярость смешалась со слезами.

– Достаточно вам такого покаяния? И вы думаете, что я ее не любил? Что душа моя не разрывалась надвое между долгом и чувством?

– Если вы ее любите, так не губите, – почти беззвучно взмолился я.

– Господи, Бруно, да не собираюсь я ее губить! – вскрикнул он, вцепившись обеими руками в свои густые волосы. – Во Франции она окажется в безопасности.

– Боюсь, вы лжете.

Он глубоко вздохнул, потом овладел собой, и взгляд его снова сделался суровым.

– Что ж, вы не верите мне, я – вам.

Он опустил власяницу, скрипнул зубами, когда грубый ворс коснулся истерзанной плоти, застегнул рубашку под горло, накинул куртку – все это не сводя с меня глаз. Затем наклонился и, подобрав с пола веревку, тщательно связал мне ноги – надежно, однако стараясь не причинять боли.

– Прощайте, Бруно, – сказал он, поднимаясь и глядя на меня с грустью. Быстрым движением руки он смахнул со щеки слезу. – Мне очень жаль, но другого выхода нет. Буду молиться о том, чтобы в последний час Господь не оставил вас.

– Люк изнутри не открывается, – предупредил он. – И стены здесь толстые, так что кричать без толку. Но на всякий случай…

– Джером! – Я вскинул руку, чтобы остановить его, когда моих губ коснулась ткань. – Погодите!

– Слушаю вас! – с какой-то трогательной готовностью откликнулся он; подумал, наверное, что я все же решил напоследок покаяться.

– Оставьте мне свет. – Я уже и не пытался скрыть дрожь в голосе.

Он коротко кивнул, завязал мне рот и двинулся к люку. Я смотрел ему вслед; вслед сапогам из отлично выделанной кожи, которые мелькнули и скрылись в квадратном проеме. Затем бесшумно скользнула на место крышка люка, и дневной свет исчез. Я остался один, замурованный, связанный. Ни пошевелиться, ни крикнуть – все равно что похоронен заживо.

Последняя мысль, которую я запомнил: пожалуй, я рад буду даже Дженксу, когда тот придет. Тщетно я боролся с клаустрофобией, мне казалось, будто грудь моя разрывается, воздух не проходит в легкие; пламя свечи дрожало и расплывалось перед глазами, я быстро терял чувствительность, будто тонул, – и наконец блаженное беспамятство накрыло меня и унесло в спокойную тьму.

Глава 21

Я был пробужден внезапно и грубо: меня просто швырнули на пол. Свеча давно догорела, но открытый люк бледно светился; крышку снова подняли. Я моргал, различая лишь какие-то смутные тени.

Две крепких руки ухватили меня и потащили наверх, там другие руки подхватили меня под мышки и выдернули из люка. Ослепленный, не пришедший в себя, я сощурился и приготовился уже заглянуть в прозрачные глаза Дженкса, но увидел мужчин в форме – я только не мог понять, армейские это мундиры или какие-то другие.

Человек в мундире грубо поволок меня вверх по ступеням в комнату, залитую ярким светом – солнце стояло в зените. Я оступился и рухнул на колени к ногам какого-то светловолосого коротышки с лисьей мордочкой, острой ухоженной бородкой и широкими усами; одет он был в зеленую куртку. Человек этот погладил бородку, с явным удовлетворением осмотрел меня и кивнул, подавая какой-то знак. Солдат вытащил кинжал и сунул его мне под нос. Я попытался отвернуть голову, крикнуть, но ткань на лице заглушала слова. Солдат невозмутимо подсунул кончик кинжала под эту ткань и перерезал ее, освободив мне лицо.

– Это он, сэр, – послышался чей-то голос. Я поднял голову и узнал того, кто ночью выпустил меня через восточные ворота Оксфорда. На этом человеке был, по крайней мере, знакомый мундир – мундир стражника.

– Итак, – заговорил главный, с лисьей мордой. – Где ваш сообщник?

Я вытаращился на него в полном недоумении.

– Отвечай, папистская сволочь! – И он пребольно лягнул меня в живот.

– Не понимаю, – прошептал я; только я глотнул свежего воздуха, и вновь из меня вышибают дух.

– Что ты бормочешь? – Лисья морда шагнул ко мне, присел на корточки и с явным интересом заглянул мне в лицо. – По-английски отвечай, дерьмо!

– Нет у меня никакого сообщника, – прошептал я.

– Что у тебя за акцент?

– Я итальянец. Но я…

– Так я и думал. Иезуит, засланный из Рима. Ну что ж, отец, мы вас и в вашем убежище отыскали. Боюсь, не такие уж верные слуги у леди Толлинг, как она думала. Вам известно, кто я такой, отец?

– Нет. И я вовсе не иезуит… – заговорил я, но лисьемордый поднял руку и довольно ощутимо врезал мне по щеке.

– Заткнись! У тебя будет время для оправданий, но после, когда ты объяснишь нам, где найти твоего дружка. Я – мастер Джон Ньювел, дознаватель графства Оксфордшир. Назови свое имя и не трать время, перечисляя клички и псевдонимы. Все равно мы выбьем из тебя правду.

Облегчение нахлынуло на меня. И пусть этот человек только что ударил меня по лицу, я готов был обнять его и расцеловать. Раз он и его вооруженные люди ворвались в усадьбу, значит, вестник добрался-таки до Сидни и тот обратился к властям… Одно только плохо: судя по словам дознавателя, они опоздали, и Джером с Софией ускользнули от них.

– Я доктор Джордано Бруно из Нолы, – сказал я, пытаясь выпрямиться и держаться с достоинством. – Я гость Оксфордского университета, путешествую в свите пфальцграфа.

– Лжешь, – коротко возразил он. – Ты – один из попов леди Толлинг. Говори, где другой? Нам удалось развязать язык одному из слуг, и тот сказал, что был еще и другой, высокий, светловолосый. Где он прячется?

– Бежал, – заговорил я. – Он поехал к морю вместе с молодой девушкой, Софией Андерхилл. Их ждет корабль, чтобы отвезти их во Францию, и там девушку убьют. Скорее, перехватите их!

Дознаватель злобно рассмеялся.

– А тебе и язык развязывать не приходится, иезуитик, – заметил он. – С тобой мои люди запросто справятся. Вот вам папистская верность, – добавил он, оглядывая своих подчиненных, и те подобострастно захохотали.

– Я не иезуит, – запротестовал я. – Где Сидни? Он скажет вам, кто я такой. Позовите Сидни.

– Кто такой Сидни? – осведомился дознаватель.

– Сэр Филип Сидни, племянник графа Лестера. – Я почувствовал, как убывает моя уверенность. – Разве не он направил вас сюда, по моей просьбе? Он не с вами?

– Сэр Филип Сидни? – Дознаватель развлекался от души. – Хо-хо! А ее величество королева не прибудет сюда самолично, чтобы заступиться за тебя? Нет, дружок ты мой римский, меня вызвал не сэр Филип Сидни и не другой какой аристократ, но мастер Уолтер Слайхерст из колледжа Линкольна, у которого имелись основания полагать, что известный папист и к тому же убийца бежал из Оксфорда в Грейт-Хэзли, чтобы найти там убежище.

– Господи, Слайхерст! – застонал я, прикрывая, как мог, связанными руками лицо. – Он все перепутал, поверьте мне. Я не убийца и не папист. Я живу в Лондоне, в доме французского посла. Господи Боже мой! Я пытался спасти Софию, а тот, настоящий, иезуит схватил меня и запер здесь.

– Он и правда связан, сэр, – напомнил своему начальнику молодой солдат, который вытащил меня из убежища. Солдатик, похоже, забеспокоился.

– Что такое? – раздраженно обернулся к нему Ньювел.

– Он был связан по рукам и по ногам, и во рту у него был кляп, – неуверенным тоном пояснил юноша. – С чего бы он проделал такое сам над собой?

– На какие только уловки они не пускаются, – возразил Ньювел. Затем вновь обернулся ко мне: – Когда соберутся ассизы, попробуй там отстоять свое дело. Посидишь в замковой тюрьме, мозги и прочистятся. А пока что выкладывай все, что тебе известно о Софии Андерхилл. Ее отец вчера подал жалобу, что его дочь похищена. Это сделали паписты?

– Они едут в Дорсет, – выдохнул я. – Сперва в Абингдон за лошадьми, потом в Дорсет. Вы теряете время, скорее пошлите своих людей в погоню.

– Не учи меня командовать моими людьми! – рявкнул дознаватель и подал солдату знак. – Арестуйте этого человека за убийство двух членов колледжа Линкольна и одного студента, а также по подозрению в убийстве молодого человека, сброшенного с башни этой усадьбы.

Я открыл рот, чтобы в очередной раз протестовать против такой несправедливости, но дознаватель прервал мой протест очередным обвинением:

– И по подозрению в проникновении в страну с намерением обратить подданных королевы в Римскую церковь, а также по подозрению в соглядатайстве!

– Нет! – закричал я. – Умоляю, пошлите за сэром Филипом Сидни в колледж Церкви Христовой, он скажет вам, что я ни в чем не виноват!

Солдат тем временем развязал мои ноги, подхватил меня под локоть и помог встать.

– И еще кража лошади, – злорадно добавил Ньювел. – Мы нашли породистого коня в упряжи королевских цветов, привязанного в лесу у дороги.

– Лошадь моя! Мне дали ее в королевской конюшне Виндзора!

– В самом деле? – Усы зашевелились, будто кот проглотил мышку. – Как это ее величество тебе свою лучшую карету не отдала? Довольно глупостей!

Главный дознаватель повернулся ко мне спиной и направился к лестнице в западной башне. У самой двери он остановился и обернулся ко мне.

– Коли сэр Филип Сидни – твой друг, пусть приедет и заплатит залог, чтоб тебя выпустили из замковой тюрьмы, – равнодушно произнес он и отдал приказ солдату: – Веди его вниз, во двор, он поедет с нами в Оксфорд. Нескольких человек оставь здесь, пускай разберутся со слугами.

Солдат кивнул и подтолкнул меня к винтовой лестнице. Нащупывая узкие ступени, я пытался осмыслить свое положение. Пока все выглядело скверно, однако сумею же я как-нибудь передать весть Сидни или ректору Андерхиллу, чтобы они поручились за меня. Потом мне припомнилась та связка писем и предупреждение, прозвучавшее из уст Бернарда за первым моим ужином в Оксфорде: ни один человек здесь не ест то, чем он кажется. Я доверился Коббету, а что, если и он из тайных католиков? Что, если он уничтожит переписку Эдмунда Аллена и Джерома Джилберта? Тогда против иезуита не останется никаких улик, только мое слово. Моего происхождения и былой принадлежности к ордену будет достаточно, чтобы навлечь на меня подозрения, о чем мне уже столько раз напоминали в Оксфорде. Андерхилл охотнее свалит вину на меня, чем признает, что под самым его носом более года работал миссионер! Единственной моей надеждой оставался Сидни, однако, если он не получил мое письмо, он и понятия не имеет, где меня искать, а я тем временем сгнию в тюрьме. Одно только радует, подумал я, когда меня тащили через сторожевую башню в залитый солнцем двор: если бы первым до меня добрался Дженкс, а не дознаватель, я бы уже лежал в канаве с перерезанным горлом. А пока жив, есть и надежда.

Солнце уже стояло высоко в небе, изредка на него набегали облака. На дворе маленькими группами собирались слуги, испуганно перешептывались. Каждую группу охраняли вооруженные люди. Я огляделся по сторонам и узнал того крепыша-слугу, что тащил меня с башни. Он быстро отвел глаза. Уж не он ли выдал дознавателям мое убежище? Если кто-то в доме знает, что схватили не того, кого надо, они все равно ничего не скажут: они спасают Джерома и только рады, что вместо него схватили другого.

Меня подсадили на мышастого цвета лошадку; руки у меня так и остались связаны. Недостаток сна, голод и всевозможные травмы, полученные мной в эту ночь, сказывались: голова будто свинцом была налита, и я никак не мог распрямиться. Джон Ньювел, увидев, что я падаю головой на шею лошади, основательно заехал мне в живот рукоятью меча:

– Сядь прямо, ублюдок итальянской шлюхи, пока я табличку тебе на шею не повесил. – Солнечный свет бил ему в глаза, он смотрел на меня щурясь. – Напишу «иезуит-заговорщик» – с такой Эдмунда Кэмпиона везли в Лондон. Пусть прямо сидит! – скомандовал он солдату, который вел в поводу мою лошадь. – А то еще свалится на дорогу, мы его и до Оксфорда не довезем.

– Ему бы выпить, чтоб оклематься, сэр. Похоже, у него в глотке совсем пересохло, – заступился за меня солдатик, и я закивал, преисполненный благодарности: как это часто бывает, рядовой оказался милосерднее своего начальника.

– Выпить? – Ньювел уставился на своего подчиненного так, словно тот предложил созвать для моего увеселения музыкантов и куртизанок. – Конечно, конечно. Лучшее вино из подвалов Хэзли для дорогого гостя! Зажарить ему жирного гуся, а? Занимайся своим делом, солдат, и нечего меня учить!

Солдат смущенно потупился, потом коротко глянул на меня – извини, мол. Растрескавшимися губами я прошептал ему: «Спасибо». Ньювел отвернулся, карабкаясь на своего коня. Дознаватель выехал вперед, чтобы возглавить отряд, которому предстояло с торжеством доставить меня в Оксфорд, но тут воцарившуюся ненадолго тишину нарушил стук копыт. Подняв глаза, я увидел вдалеке, там, где дорога поднималась на холм, двух всадников, а за ними человек тридцать солдат, но уже в какой-то другой форме. Неужто им понадобилось столько народа, чтобы захватить двух иезуитов? – удивился я.

Но тут я заметил, с каким недоумением взирает на вновь прибывших главный дознаватель, и понял, что никакого подкрепления он не ждал. И лишь когда всадник, скакавший впереди, подлетел прямо к Ньювелу и осадил своего коня, я понял наконец, что происходит, и сердце мое затрепетало.

– Что это, черт побери, вы сотворили с моим другом?! – заорал Сидни, спрыгивая с коня и подбегая ко мне; шпага его была обнажена. – Клянусь Господом, я лично задам порку тому, кто это сделал! Отвяжи его! – приказал он солдату, который стоял возле моей лошади, и тот поспешно повиновался.

Я боялся, что Ньювел попытается сопротивляться, но тот с почтением и страхом взирал на другого всадника, прискакавшего вместе с Филипом.

– Милорд шериф, – срывая с себя шляпу, заговорил Ньювел, – я схватил опасного иезуита из Италии, который распространяет католическую заразу и соблазняет подданных ее величества.

– Боюсь, вы дали маху, мастер Ньювел, – преспокойно возразил шериф.

Я пригляделся внимательнее к этому человеку: он был в широкополой шляпе с пером и в алом камзоле, расшитом гербами графства; борода его начинала седеть, глаза были добрые, но лицо и манера держаться внушали уважение.

– Этот человек – известный философ и друг сэра Филипа Сидни, – сказал он. – Настоящего священника вы упустили.

– Милорд шериф… – заблеял Ньювел, но тот взмахом руки прервал его оправдания:

– Не беда, мои люди уже гонятся за ним, благо сэр Филип и его итальянский друг вовремя нас известили. Далеко он не уйдет.

Сидни помог мне сойти с коня. Я попытался растереть запястья, но руки почти не шевелились. Сидни закинул мою руку себе на плечо, обхватил меня за талию и так, поддерживая, подвел к своему спутнику.

– Сэр Генри Ливси, лорд и верховный шериф Оксфорда, – провозгласил Сидни, указывая на всадника. – Позвольте представить вам доктора Джордано Бруно из Нолы. Увы, он сейчас не в лучшей форме.

Я изобразил поклон, цепляясь при этом за шею Сидни; всадник снисходительно усмехнулся.

– Мне сообщили, что леди Толлинг укрывает священника-иезуита, – забормотал Ньювел, с тревогой поглядывая на свое начальство. – Я нашел этого человека в тайнике. И к тому же он итальянец! – добавил он, несколько оправившись.

– Святой Престол ненавидит этого человека почти так же сильно, как королеву, – сказал Сидни, меряя Ньювела злобным взглядом. – Ведь так, Бруно? – И он от души врезал мне по спине, так что я взвыл от боли: плечо-то было вывихнуто. – Прости, – искренне огорчился Сидни и принялся растирать пострадавшее место; растирание было не менее чувствительным, чем удар, но он же хотел как лучше. – Господи, Бруно, ты и на человека-то не похож. Тебя нужно показать врачу. – Он подвел меня к своему коню, взгромоздил в седло, сам сел передо мной и взялся за поводья.

– Мои люди останутся и помогут вам, Ньювел, – распорядился шериф, сходя с коня и подзывая своего капитана. – Следует допросить всех слуг до единого. С леди Толлинг я поговорю сам. Будьте любезны проводить меня к ней. Сэр Филип, – он обернулся к Сидни с коротким поклоном, – пятеро моих солдат проводят вас с доктором Бруно в Оксфорд. Мне очень жаль, сэр, – добавил он, обращаясь ко мне, – что вы пострадали от рук главного дознавателя графства. Прошу вас принять мои извинения, и будьте уверены, что виновного сурово накажут.