Текст книги "Ересь"

Автор книги: С. Пэррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

ЧАСТЬ II
Оксфорд, май 1583

Глава 2

Поутру, на рассвете, мы продолжили путь: управляющий Виндзором нашел-таки для Сидни пять лошадок в затейливой упряжи из розового и золотого бархата. Весело позванивали медные трензеля, но сами путники казались более мрачными, чем накануне, когда беззаботно плыли по реке под ярко раскрашенными вымпелами под музыку. Гроза прекратилась, но дождь продолжал моросить; было прохладно, серое, сумрачное небо нависало над нами.

За завтраком пфальцграф вел себя тихо и смирно: сидел, прижав кончики пальцев к вискам, и время от времени испускал легкий стон. Последствия карточной игры допоздна и неумеренного потребления портвейна, шепнул мне Сидни, и я в душе позлорадствовал. Сидни же был в отменном настроении, ибо он вчера немало выиграл – его удача в карты напрямую зависела от степени опьянения пфальцграфа. Однако паршивая погода всем испортила настроение. Мы ехали в молчании; лишь изредка Сидни вполголоса ругался, когда лошадь спотыкалась на очередной кочке, да рыгал наш пфальцграф, нисколько того не стесняясь.

По обе стороны дороги тянулись однообразные зеленые заросли, глухо шлепали по грязи конские копыта. Сидни возглавил наш небольшой отряд и увлек меня за собой, предоставив пфальцграфу ехать позади. Голова польского аристократа упала на грудь, двое слуг ехали по бокам от него, следя, чтобы он не свалился с лошади, и везли здоровенные сундуки с нарядами пфальцграфа и моего друга Сидни. У меня же имелась лишь кожаная, притороченная к седлу сумка с книгами и кое-какой одеждой. В таком порядке мы к середине дня добрались до королевского леса Шотовер на границе Оксфорда. Лесная дорога от дождя пришла в такое состояние, что мы вынуждены были еще более замедлить шаг из опасения, что лошади могут поскользнуться или угодить копытом в промоину.

– А теперь, Бруно, – негромко заговорил Сидни, убедившись, что мы достаточно опередили пфальцграфа и слуг, – расскажи мне о своей книге и о том, что привело тебя к нам из Парижа.

– В прошлом веке эта книга считалась утраченной, – так же негромко ответил я, – но я не верил в это и повсюду в Европе собирал слухи – знаешь, шепот книготорговцев, покупателей; кто-то что-то помнит, гадает, предполагает, где бы эта книга могла оказаться. Но лишь в Париже я получил убедительное доказательство, что книга существует и ее можно отыскать.

В Париже, рассказал я Филипу, среди итальянских изгнанников, нашедших приют при дворе короля Генриха, я повстречался с престарелым флорентийцем по имени Пьетро, который вечно хвастал даже случайным знакомым, что он, мол, правнучатый племянник знаменитого книготорговца и автора биографий Веспасиано да Бистиччи, того самого, кто составил жизнеописание Козимо Медичи и каталог Ватиканской библиотеки. Этот Пьетро, зная, как я интересуюсь редкими и эзотерическими сочинениями, пересказал мне историю, которую поведал ему дед, племянник Веспасиано, работавший при нем учеником после тысяча четыреста шестидесятого года, в последнюю пору жизни Козимо. Веспасиано поставлял книги и рукописи в прекрасную библиотеку правителя, закупил для него более двух сотен томов, а также предоставлял в распоряжение его переписчиков исправленные манускрипты античных авторов. Таким образом он сделался своим человеком при дворе Медичи. В особенности же близкую дружбу он свел с Марсилио Фичино, великим философом и астрологом, которого Козимо поставил во главе Флорентийской академии и назначил официальным переводчиком диалогов Платона для библиотеки Медичи. И вот дед Пьетро, бывший в ту пору юным учеником книготорговца, рассказывал, что однажды утром в четыреста шестьдесят третьем году, за год до смерти Козимо, Марсилио Фичино явился в лавку его дядюшки в явном расстройстве, сжимая в руках какой-то сверток. Фичино сказал, что уже начал работу над переводом Платона, как вдруг его покровитель велел оставить диалоги и все свое внимание уделить более срочному делу – герменевтическим сочинениям, тремя годами ранее доставленным из Македонии монахом, одним из тех подвижников, которых Флоренция снаряжала в Византию на поиски редкостей. Этот манускрипт еще только предстояло изучить, но Козимо, уже знавший, что ему недолго осталось жить, предпочитает, мол, прочесть напоследок Гермеса, нежели Платона. Последнее – лишь моя догадка. Но Пьетро со слов деда рассказывал, что Фичино, бледный как смерть и дрожащий, заявил: он прочел пятнадцатую книгу герметической рукописи и понял, что это поручение выполнить не может. Он готов перевести для Козимо первые четырнадцать книг, сказал он, однако заключительная книга слишком невероятна, слишком важна, и ее нельзя сделать доступной людям, ибо в ней величайшая тайна, открытая Гермесом Трисмегистом, – тайна, способная обрушить авторитет христианской Церкви. Эта книга могла бы научить людей проникать Промысел Божий и тем самым уподобляться Богу.

Фичино принес так напугавший его греческий манускрипт в лавку, тщательно обернутый тонкой промасленной кожей. Переводчик отдал его книготорговцу и попросил хранить, покуда он не решит, как следует поступить с ним.

Фичино солгал Козимо, сказав, что в рукописи, доставленной из Византии, заключительная книга отсутствует, прочие же книги он добросовестно перевел. На следующий год после смерти Козимо Фичино и Веспасиано встретились вновь, чтобы поговорить о пятнадцатой книге. Веспасиано интересовала прибыль; он предлагал продать рукопись в какой-нибудь богатый монастырь, а там уж найдут способ уберечь манускрипт от глаз тех, кто мог бы злоупотребить тайным знанием. Фичино предлагал все же перевести книгу и раскрыть ее секрет выдающимся мыслителям Флорентийской академии, а те уж пусть обсудят и решат, каковы возможные последствия самой опасной еретической философии, если она проникнет в Италию.

– Кто же победил в этом споре? – нетерпеливо спросил Сидни, даже не приглушив голос. Глаза его сверкали, словно омытые струями воды, стекавшей с высокой тульи шляпы на лицо.

– Никто, – ответил я. – Когда они спустились в хранилище, рукописи там не было. Выяснилось, что случилась ужасная ошибка: за несколько месяцев до этого манускрипт вместе с целой кипой других греческих рукописей приобрел английский коллекционер.

– Кто же это был?

– Не знаю. И Веспасиано этого не знал. – Я глубоко вздохнул. – На этом кончается история Пьетро. Он сказал мне, что и дед его не знал никаких подробностей: неизвестный английский книгочей проездом через Флоренцию купил несколько рукописей, в том числе и эту. Веспасиано так и не сумел проследить дальнейшую ее судьбу, хотя до конца своей долгой жизни теребил всех своих поставщиков и покупателей в Европе, – а скончался он на исходе прошлого века. Признаю, сведений маловато: в прошлом веке Италию посетило множество англичан, интересовавшихся древностями и редкими книгами. Если кто-то из них случайно приобрел манускрипт, то мог перепродать его, не ведая, что за сокровище попало ему в руки, и теперь оно пылится в чьей-нибудь библиотеке.

– Но почему ты решил, что рукопись в Оксфорде? – после паузы спросил Сидни.

– Я стараюсь рассуждать логически: английские библиофилы прошлого века были люди образованные и, как правило, богатые, раз уж они могли путешествовать по континенту и скупать редкости. Насколько мне известно, английские джентльмены имели обыкновение завещать свои книги тем университетам, в которых они учились, ибо содержать частные библиотеки по карману лишь немногим, таким, к примеру, как ваш доктор Ди. Если Гермесов трактат попал в Англию, он вполне мог очутиться в Оксфорде или в Кембридже. Там я и должен искать его.

– А если найдешь?.. – начал было Сидни, но тут его лошадь неожиданно шарахнулась в сторону и громко заржала: откуда ни возьмись на дорогу выскочили две маленькие фигурки.

Мы резко натянули удила, и пфальцграф со слугами едва успели остановиться; их лошади ткнулись мордами в крупы наших. Двое оборванных ребятишек, девочка лет десяти и мальчик еще моложе, месили босыми ногами грязь. На правой щеке у девочки расплылся лиловый синяк. Она протянула к нам тощую ручонку, ладонью вверх, и заговорила, обращаясь к Сидни. Голос ее был жалобен, но глаза смотрели нагло и дерзко.

– Милостыньку, господин, двум бедным сироткам!

Филип покачал головой – не отказываясь, а скорее сокрушаясь о несовершенстве мира сего – и потянулся за висевшим у него на поясе кошельком. Он уже достал монету, но тут сзади послышался вопль. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как одного из пфальцграфовых слуг стаскивает с коня какой-то коренастый крепыш, вместе с двумя другими бесшумно вынырнувший из леса. Пфальцграф тоже вскрикнул, но тут же опомнился, пришпорил коня и галопом промчался между мной и Сидни. Маленьких побирушек он чуть было не раздавил – они едва успели отпрыгнуть в кусты у обочины. Я соскочил с коня, выхватил из-за пояса нож (тот самый, что подарил мне Паоло) и прыгнул на спину одному из бандитов, уже замахнувшемуся дубиной на второго слугу, чтобы выбить и его из седла. Сидни чуть промедлил, но потом тоже спешился и, обнажив меч, набросился на двух других грабителей, которые уже резали ремни, крепившие сундуки к седлам.

Мой противник обернулся ко мне, но я схватил его за руку и отвел удар. Бедолага-слуга за это время успел хлестнуть поводьями лошадь, и та рванулась в сторону, унося всадника из-под занесенной дубины; второй бандит подбежал ко мне, размахивая ножом, и поранил мне ногу, когда я попытался отпихнуть его. Вот теперь я обозлился по-настоящему и ринулся на него с ножом. Но в этот момент краем глаза подметил какое-то движение сбоку: главарь банды, с виду крупнее и выше прочих, замахнулся на меня своей дубиной. Я, не раздумывая, вонзил нож ему в плечо. Бандит завопил от боли. Его левая рука бессильно повисла, другой он пытался зажать рану. Я воспользовался моментом и ткнул нож в руку, державшую дубину. Дубина упала на землю, а я обернулся к тому бандиту, который размахивал передо мной своим ржавым ножом, – этот уже не выглядел таким смельчаком. Выкрикивая итальянские ругательства, я набросился на этого придурка, сделал обманное движение, и он, споткнувшись о корень, упал, продолжая тем не менее размахивать ножом. Я со всей силы пнул его ногой в живот и встал над ним, приставив нож к горлу. Он лежал на земле и постанывал.

– Бросай нож и убирайся к черту, откуда пришел, – прошипел я. – Быстрее, пока я не передумал.

Он молча поднялся, снова поскользнулся второпях и кинулся обратно в лес. Отчаянный вопль у нас за спиной придал ему скорости. Я обернулся: один из бандитов, с которыми схватился Сидни, медленно валился наземь: поэт проткнул ему бок мечом. Последний из троих нападавших с ужасом поглядел на распростертое в грязи тело товарища и тоже задал стрекача. Сидни вытер меч о мокрую траву и убрал его в ножны, все еще тяжело дыша после схватки.

– Он мертв?

Сидни пренебрежительно оглянулся через плечо.

– Жить будет, – проворчал он, поджимая губы. – Но в следующий раз поостережется нападать на проезжих. Это опасная дорога, нам следовало подготовиться получше. Ты отлично показал себя, Бруно! – восторженно добавил он. – Для служителя Божия так просто замечательно.

– Не знаю, числит ли Господь меня по-прежнему среди своих служителей. Но за три года блужданий по Италии я научился защищать себя. – Я тоже вытер лезвие ножа о траву, мысленно благодаря своего предусмотрительного друга: не впервой подаренный клинок выручал меня.

Сидни задумчиво кивнул.

– Да, припоминаю: в Падуе ты рассказывал, что у тебя вышла какая-то неприятность из-за драки в Риме. – Он смотрел на меня с легкой улыбкой, как бы ожидая рассказа.

Я ответил не сразу. Случалось у меня в прошлом такое, о чем я предпочел бы никогда не вспоминать. Лучше бы в Англии меня знали как выдающегося философа при французском дворе, а не как беглеца, скитавшегося по Италии и преследуемого по обвинению не только в ереси, но и в убийстве.

– В Риме какой-то доносчик сдал меня инквизиции. Но к тому времени, как мерзавца выудили из Тибра, я уже покинул город, – тихо ответил я.

– Ты убил его? – лукаво ухмыльнулся Сидни.

– Насколько мне известно, это был пьяница и мелкий жулик, а я мыслитель, Филип, – мыслитель, а не убийца, – подчеркнул я, пряча кинжал в ножны.

– Не очень-то ты обычный философ, Бруно, уж это с первого взгляда видно. Ладно, подробности потом, а теперь надо отыскать нашего поляка, – вздохнул Филип.

Спасенный мною слуга стоял чуть впереди и с трудом сдерживал обоих наших жеребцов – те ржали и били землю копытами, испуганно кося глазами.

Мы успели отбить нападение прежде, чем разбойники перерезали ремни, но один из сундуков висел ненадежно, и нам пришлось его закрепить, прежде чем снова пуститься в путь. Пфальцграфа мы нагнали за поворотом, под деревом. Сидни извинился перед ним за неприятности, причиненные английскими разбойниками, хотя, на мой взгляд, ему самому не мешало бы извиниться за свою трусость.

Мы двинулись дальше. Хотя рана на бедре у меня была неглубокой, но мокрая ткань панталон пренеприятно ее натирала. Мне не хотелось признаваться Сидни, что нападение застало меня врасплох. Хотя бродячая жизнь приучила меня всегда быть начеку, но последние годы я провел в безопасности при дворе французского короля Генриха и утратил боевые навыки.

Мы ехали медленно. С неба лило не переставая. Мы промокли насквозь, влага забиралась даже под воротники. Когда поднялись на холм Шотовер, оказалось, что великолепный вид на город Оксфорд скрыт за пеленой дождя. Мы спустились к мосту; на другом берегу стоял колледж Марии Магдалины. Там собралась довольно большая группа людей; подъехав поближе, Сидни узнал среди них представителей университета и почетных граждан города, которые вышли встретить нас. С утра из Виндзора в Оксфорд прискакал гонец и предупредил, что пфальцграф прибудет не водой, как ожидалось, а верхами. Но поскольку дорогу размыло дождем, да к тому же нас задержали разбойники, мы сильно припозднились, и бедным депутатам пришлось дожидаться нас под дождем. Их бархатные береты и рукава малиновых и черных мантий промокли насквозь и потемнели от влаги.

Вице-канцлер университета выступил вперед. Низко поклонившись и поцеловав сперва украшенную перстнями руку пфальцграфа, а затем руку Сидни, он представился нам. Хотя при виде наших синяков и порванной одежды глаза его расширились от изумления, он благоразумно промолчал и не задал никаких вопросов.

Он пообещал разместить высоких гостей в колледже Церкви Христовой, самом большом и пользовавшемся особым покровительством королевы. Это было тем более уместно, что Сидни заканчивал этот самый колледж и, так сказать, возвращался к себе домой.

Мне же предстояло жить отдельно. Круглолицый, лысоватый господин выступил вперед и на английский манер протянул мне руку, стоически не замечая потока воды, хлынувшего ему на лицо с широких полей шляпы.

– Доктор Бруно, я – Джон Андерхилл, ректор колледжа Линкольна. Приветствую вас в Оксфорде и прошу оказать нам честь и поселиться в нашем колледже.

– От души благодарю вас.

– Мы с вами завтра вечером сразимся на диспуте. В школе богословия мы станем противниками, но до тех пор, надеюсь, будем друзьями. – Улыбка расцвела на его губах, но тут же увяла.

Итак, это был мой оппонент Аристотелевой школы. Суетливый человечек. Его приветливость не показалась мне искренней, но следовало произвести хорошее впечатление на оксфордцев, так что я ответил широкой улыбкой и пожал протянутую руку.

– И я надеюсь, доктор Андерхилл.

Мы вошли в город через небольшую калитку в высокой стене, окружавшей центральную его часть. Только лишь мы оказались в городе, заиграл оркестрик. Музыканты так и наяривали, отважно позабыв про ветер и дождь. Пфальцграф слегка приободрился и помахал рукой, – довольно вяло и не слишком приветливо, – когда мы проезжали по главной улице мимо ряда деревянных домиков. Ближе к центру города эти домишки все чаще уступали место каменным, богато украшенным фасадам того или иного колледжа.

Перед зданиями из светлого камня толпились студенты, дрожавшие от холода и сырости в своих парадных мантиях. Они жались под навесы крыш и оттуда приветствовали нас; рядом с ними кланялись и махали руками профессора и почетные горожане.

Мы остановились у поворота в узкую улочку, уходившую на север. Тут мне сказали, что мои спутники поедут дальше, а я остаюсь с ректором.

Молодой грум взял моего коня под уздцы, чтобы отвести его в ректорскую конюшню, а я подошел к Сидни. Тот наклонился и крепко ухватил меня за руку.

– Завтра я приду на твое торжество, Бруно, – с улыбкой пообещал он. – Не отвлекайся, не давай сбить себя, но за ужином все же вспомни обо мне и посочувствуй. – Кивком он указал на пфальцграфа, который громко жаловался одному из представителей университета: мол, седло натерло ему промежность.

Я рад был от него избавиться, хотя и жалел о разлуке с моим другом. И все же в тот вечер мне хотелось лишь одного: как можно скорее удалиться в свою комнату, чтобы основательно приготовиться к публичному диспуту. Я понимал, что этим вечером товарищ из меня скверный, но когда выступлю на диспуте, и, главное, выступлю хорошо, вот тогда смогу отдохнуть и насладиться дружеской компанией в столовом зале колледжа. А уж потом займусь другой, главной своей задачей – поисками книги.

Ректор стоически ждал меня и улыбался, хотя мантия его промокла насквозь. Я затянул потуже воротник своего плаща, поскольку нам пришлось пробираться между близко стоявших домов, с которых непрерывными потоками низвергалась вода. Скоро стена слева от нас закончилась невысокой прямоугольной башней из того же сливочно-желтого камня, что и все остальные строения. Ректор толкнул небольшую деревянную дверь и придержал ее, пропуская вперед меня и слугу, тащившего поклажу.

– Боюсь, доктор Бруно, кинжал вам придется оставить здесь, – извиняющимся голосом проговорил он, поглядывая на украшавшие мой пояс ножны. – Устав Оксфорда запрещает проносить оружие на территорию университета. Мы обязаны заботиться не только о разуме и душах, но и о бренных телах наших юношей. Не беспокойтесь, ваш кинжал мы сбережем в целости и сохранности. – Он принужденно засмеялся, следя за тем, как я нехотя отстегиваю подарок Паоло.

Пройдя в арку в башне, мы вышли на квадратный дворик, аккуратно вымощенный каменными плитами. Напротив возвышалось похожее на крепость здание с высокими створчатыми окнами. Я сразу догадался, что это и было главное здание колледжа. Старый камень оброс плющом.

Ректор снял размокшую шляпу и провел рукой по сияющей лысине.

– Вы уж извините мой внешний вид, доктор Бруно. Внезапное возвращение зимы застало нас всех врасплох. Мы-то думали, вот-вот лето настанет, но такова уж непостоянная английская погода. Должно быть, вы тоскуете по ясному голубому небу своей отчизны.

– Порой да, хотя климат Северной Европы больше соответствует моему темпераменту, – ответил я.

– Вот как? Вы склонны к меланхолии?

– Как и все, доктор Андерхилл, я представляю собой смесь противоположных элементов, поровну земли и огня, отчасти меланхолик, отчасти холерик. Но ясное небо и теплый климат чересчур горячат кровь, не правда ли? Мне легче работается, когда я не испытываю соблазнов.

Андерхилл кивнул без особой уверенности. Похоже, его кровь давно уже ничто не горячило.

– Вы правы, летом студентов не усадишь за учебу. Итак, для вас приготовили комнату в южном крыле, возле моих покоев. – Взмахом руки он указал на ближайшие к главному зданию створчатые окна пристройки. – А напротив, на той стороне двора, вас ждет прекрасная библиотека, и вы можете пользоваться ею в любое удобное для вас время.

– У вас много книг? – поинтересовался я, стряхивая с плаща воду.

– Одна из лучших библиотек в университете, – ответствовал он, раздувшись от гордости; впрочем, это хвастовство, по мне, было извинительно, ибо мой собеседник похвалялся не собой, но своими книгами. – По большей части богословие и схоластика, но племянник нашего основателя, декан Флеминг, завещал колледжу прекрасное собрание художественных и классических текстов, многие из которых он переписал собственноручно. Он учился в Италии и в конце прошлого столетия привез к нам множество старинных рукописей из разных уголков Европы.

– Вот как? Буду счастлив осмотреть вашу библиотеку, – сказал я, чувствуя, как быстрее забилось сердце. – Не знаете ли вы, посещал ли декан Флеминг также Флоренцию? Где-нибудь в тысяча четыреста шестидесятом году или чуть позднее?

Ректор слегка пожал плечами:

– Несомненно, посещал. На множестве книг нашей библиотеки стоит экслибрис знаменитого флорентийского книготорговца Веспасиано да Битиччи. Как вам, полагаю, известно, он закупал книги для самого Козимо Медичи. Вас интересует именно этот период?

Я глубоко вздохнул и нарочито равнодушно улыбнулся.

– Любой итальянец бредит библиотекой Медичи. В ту пору Козимо рассылал гонцов по всей Европе, добирался и до Византии в поисках неизвестных текстов, чтобы пополнить свое собрание. Как-то в Париже я беседовал с потомком Веспасиано, – добавил я все тем же делано безразличным тоном, – и мне было бы весьма интересно полюбоваться редкостями, которые Флеминг привез с собой из Флоренции в Оксфорд, если вы не возражаете, конечно.

Померещилось мне, или что-то в моих словах обеспокоило достойного ректора?

– Попросите мастера Годвина, библиотекаря, показать вам это собрание. Уверен, он рад будет поделиться своими знаниями. Но сейчас вам нужно поскорее переодеться и поужинать. А если перед ужином вы желаете побриться, – ректор кинул неодобрительный взгляд на мои волосы и бородку, – так у нас в колледже имеется свой цирюльник. Привратник скажет вам, где его найти. Обычно я и другие профессора обедаем в общей столовой вместе со студентами, однако там бывает чересчур шумно, и вы, в первый ваш университетский вечер, предпочтете, вероятно, более спокойную обстановку. Вот почему я хотел бы иметь честь пригласить вас отужинать с моей семьей и несколькими гостями у меня дома.

– У вас есть семья? – удивился я. – Вы не соблюдаете обет безбрачия?

– Мы тут в Оксфорде давно уже не монахи, доктор Бруно, – усмехнулся он. – Священники Англиканской церкви имеют право жениться. Ее величество даже поощряет такие браки, чтобы подчеркнуть различие между нами и приверженцами римской веры. И профессора колледжей теперь также вступают в брак, хотя мы все еще, должен признать, остаемся в меньшинстве. Не всякой женщине такая жизнь покажется привлекательной, поскольку мало кто из дам найдет здесь общество себе по вкусу. Но моя дорогая Маргарет как раз из таких редких женщин: она уверяет меня, что все эти шесть лет была здесь совершенно счастлива, если бы только не… – Тут ректор оборвал свою речь, и по его лицу пробежала тень. После паузы он продолжал уже более веселым тоном: – Устав воспрещает женам принимать пищу вместе с нами в столовой, но тем более Маргарет рада будет принять гостей у себя. Слуга покажет вам вашу комнату, а я пойду предупредить жену. Надеюсь, примерно через час вы присоединитесь к нам. Вы пройдете через ту арку справа, возле главного здания, и увидите рядом с ней деревянную дверь.

Весь этот разговор мы вели, оставаясь под сводом входной арки, но, как только решились покинуть свое убежище и пробежать под дождем через двор, нас остановил чей-то отчаянный вопль:

– Ректор! Доктор Андерхилл! Подождите, умоляю вас!

Через двор к нам бежал молодой человек, за спиной его развевался потертый черный студенческий плащ. В руке он держал какую-то бумагу, размахивал ею, словно хотел известить о каком-то неотложном деле. Лицо ректора брюзгливо сморщилось. Молодой человек замер перед нами на мокрых камнях. На вид ему было лет двадцать, одежда старая, рубашка и штаны все в заплатах, башмаки протерлись, наружу торчали большие пальцы. Юноша метнул тревожный взгляд на ректора, на меня и спросил, задыхаясь:

– Доктор Андерхилл, этот человек прибыл от королевского двора? Заклинаю вас, позвольте мне обратиться к нему.

– Томас, – сурово и с раздражением сказал ректор, – сейчас не время и не место. Прошу вас, соблюдайте приличия хотя бы перед нашим гостем.

К моему изумлению, юноша вдруг рухнул передо мной на колени, прямо на мокрые плиты двора. Одной рукой он вцепился в подол моего плаща, другой попытался всучить мне свою бумагу.

– Господин, молю вас, сжальтесь над тем, кого забыл Господь! Передайте это послание вашему дяде. Заклинаю вас, попросите его даровать прощение моему несчастному отцу и вернуть его из ссылки. Прошу вас, милорд, если есть в вас христианское милосердие, окажите мне такую милость и заступитесь за моего отца перед графом. Поведайте ему: Эдмунд Аллен раскаялся во всех своих грехах.

Глаза юноши сверкали безумием, но его несчастье взывало к сочувствию. Нетрудно было догадаться, за кого он меня принял, так что я ответил, ласково касаясь склоненной головы:

– Сынок, я бы рад помочь, но вряд ли тебе будет много проку от моего дяди, неаполитанского каменщика. Вставай-ка. – И, ухватив парня за руку, я помог ему подняться.

– Но… – Тут он вслушался наконец в мой акцент, лицо его запылало багровым румянцем, и обращенный на меня взгляд выразил страдание и растерянность. – Умоляю вас о прощении, милорд. Значит, вы не сэр Филип Сидни?

– Увы, нет, – отвечал я. – Хотя мне лестно, что вы обознались: Сидни выше меня на добрых полголовы и шестью годами моложе. Впрочем, завтра я увижусь с ним и могу передать ему ваше послание.

– Вы очень добры, доктор Бруно, однако в этом нет необходимости. Не обращайте внимания на выходку этого мальчишки, – решительно вмешался ректор и, обернувшись к юноше, продолжал, не давая себе труда сдерживать гнев: – Вспомните о приличиях, Томас Аллен. Как вы смеете досаждать гостям? Хотите снова подвергнуться наказанию? Ваше положение в колледже не столь прочно, чтобы им рисковать. Возвращайтесь к своим занятиям, мастер Аллен, а если все уроки сделаны, полагаю, вам следует исполнять обязанности прислуги. И больше ни с чем к доктору Бруно не обращайтесь. Вы меня хорошо поняли?

Парень понуро кивнул, кинул на меня быстрый взгляд, проверяя, какое впечатление произвели суровые слова ректора. Надеюсь, он увидел в моих глазах сочувствие и симпатию.

– И займитесь своей одеждой, молодой человек! – крикнул ректор в его сутулую спину, когда юноша повернулся и побрел прочь. – Нищий вроде вас – позор для всего университета.

Томас Аллен порывисто обернулся, гордо вскинул голову и возразил:

– Я не могу купить новую одежду, ректор Андерхилл, и вам прекрасно известно почему. Так что я не обязан извиняться за то, в чем нет моей вины. – С этими словами он скрылся из наших глаз.

Ректор все еще смотрел ему вслед. Кажется, он устыдился собственной суровости.

– Бедный мальчик, – пробормотал он, качая головой.

– Почему «бедный»? – с любопытством переспросил я. – Кто он такой?

– Зайдем для начала под крышу, не стоит снова мокнуть. – Мы поспешно нырнули под арку, спасаясь от неутомимого дождя. – Печальная это история: юноша только начал жить, а на него уже обрушились такие несчастья. Простите, что он потревожил вас.

Я покачал головой: юноша ничем не досадил мне, а история меня заинтересовала.

– Его имя Томас Аллен. Его отец, доктор Эдмунд Аллен, был профессором богословия и до прошлого года моим заместителем.

– Неужели всем членам университета позволяется проживать здесь вместе с семьей? – изумился я.

– Вовсе нет, только главам колледжей. Когда Эдмунд женился, он покинул университет и сделался настоятелем одной из лондонских церквей. Но после смерти жены он вернулся в колледж, а Томас, тогда еще не достигший студенческого возраста, жил в приемной семье в городе. – Ректор вновь покачал головой, демонстрируя приличествующую случаю печаль, хотя все еще не объяснил, в чем дело. – Эдмунд был славным человеком, его назначил на должность сам граф Лестер, как и меня.

– Глав колледжей назначают, а не выбирают на совете профессоров? – уточнил я, прикинувшись несведущим.

– Как правило, все члены колледжа участвуют в выборах, – признал он, слегка смутившись. – Но у нас на высоких должностях окопалось немало тайных папистов, некоторые были назначены еще королевой Марией и так и не сменили убеждений. И вот, чтобы удалить их, граф назначает своих доверенных людей, убежденных и испытанных сторонников Англиканской церкви. Это временная мера – пока не будет окончательно истреблена эта зараза папизма. Я был личным капелланом графа, – добавил ректор с самодовольной улыбкой, слегка надувшись от гордости.

– Университетские профессора не возражали против вашего назначения?

– Кое-кто возражал, если желаете знать, – проворчал он. – Но мы все тут так или иначе имеем покровителей. Эдмунда Аллена граф назначил по моей рекомендации: мы с ним вместе учились в этом колледже. И представьте себе, как все мы были ошеломлены, когда в прошлом году обнаружилось, что Аллен тайно придерживается старой веры, да не очень-то и в тайне – у него и запрещенные книги обнаружились, и переписка с католическими семинариями во Франции.

– Это преступление?

– Если было бы доказано, что он знал о тайном прибытии миссионеров из Франции, а тем более способствовал ему, Эдмунд не избежал бы эшафота. Но таких доказательств не обнаружилось, одни только слухи. А сам он на допросе ни в чем не признался.

– И его покарали?

– Допрашивали его с пристрастием, но кара оказалась сравнительно легкой. – Ректор в задумчивости прикусил губу. – Граф, сами понимаете, был в ярости. Аллена тут же лишили профессорского звания, однако граф смилостивился и предложил несчастному покинуть страну. Вернуться он не смеет под страхом тюремного заключения. Он отправился во Францию и обосновался в Английском колледже в Реймсе.

– Я слышал об этом колледже. Его основателем, кажется, был Уильям Аллен?

– Да, его родственник. Это старый католический род. А Томас, сын Эдмунда Аллена, тот юноша, который имел дерзость обратиться к вам, учился тогда на первом курсе. Он не последовал за отцом в изгнание, просил разрешения закончить учебу здесь, хотя многие члены колледжа настаивали на его исключении: ведь его отец покрыл себя позором.

– Было бы жестоко наказывать сына за провинность отца. Или он тоже причастен к преступлению?

– Трудно сказать. Все студенты приносят присягу и клянутся признавать ее величество главой Церкви и высшим религиозным авторитетом в стране, однако вы сами прекрасно понимаете: иной человек бумагу подпишет, а в сердце своем скрывает мысли, этой бумаге противные. Томаса Аллена тоже допрашивали о его вере – и весьма усердно, можете быть уверены, – многозначительно завершил свою речь ректор.