Текст книги "Ересь"

Автор книги: С. Пэррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

– Это совпадение. Конечно, мы хорошо знаем эту семью, – продолжал Сидни, выглядывая во двор, – но Уильям Наппер всегда был так называемым церковным папистом: он соблюдает правила, является в государственную церковь, как добропорядочный гражданин, хотя всем известно, что в глубине души он католик. Его младший брат Джордж – тот сам напрашивается на неприятности. Он учился в Реймсе, а сейчас сидит в тюрьме в Чипсайде. Любопытно, с какой стати Норрис выбрал себе таких друзей. Придется нам и за ним проследить. – Обернувшись, Сидни посмотрел мне в лицо и удивился: – Бруно, да ты не слушаешь!

– Минутку, Филип, – взмолился я.

Да, аккуратностью я, конечно, не отличаюсь, но в таком беспорядке не мог оставить свой рабочий стол. Только сейчас я заметил, как разбросаны, перемешаны бумаги и книги. Быстро поднявшись с постели, я переворошил несколько листков, надеясь развеять охватившие меня подозрения, потом принялся торопливо шарить в этой груде бумаг. Бесполезно: кто-то успел обыскать мой стол. Пропал и календарь Роджера Мерсера, и все мои записи.

– София, – сам себе не веря, прошептал я.

Глава 11

Дождь, скучно и равнодушно бьющий в окна дождь разбудил меня в понедельник, еще до того, как церковный колокол созвал прихожан к заутрене. За ночь густые тучи вернулись, и небо стало свинцово-серым, квадратный двор снова покрылся лужами и жидкой грязью.

Ночью отдохнуть почти не пришлось: мы с Сидни засиделись допоздна, размышляя над тем, что нам было известно, но это было похоже на детскую игру в веревочку: сплошные умствования. Распутать узелки ни он, ни я не могли. Я решил поговорить с Софией, и чем раньше, тем лучше: либо календарь и мои бумаги забрала она, либо кто-то видел, как она выходила из комнаты, и воспользовался случаем, сообразив, что дверь осталась незапертой.

Я перекинул ноги через край кровати и тут заметил на полу что-то белое – потянулся рукой и нащупал клочок бумаги. Повертев его в руках, я узнал собственный почерк: это была копия шифрованной записи из календаря Роджера, и под ней были записаны две-три фразы с использованием этого кода – накануне перед сном я всерьез занялся этой загадкой. Обрывок бумаги, стало быть, завалился под кровать и ускользнул от внимания вора – не хотелось мне думать, что это была София, – который обчистил мой стол, пока я был на ужине. Хорошо хоть копия кода у меня осталась, но где взять письма, которые Роджер Мерсер писал или переводил с помощью этого кода? Тот, кто обыскивал комнаты Мерсера до меня, очевидно, искал эти письма или другие документы в том же роде; возможно, за ними приходил и Слайхерст. Преуспел ли кто-нибудь из них в поисках, я так и не знал.

На Сидни все еще лежало тяжелое бремя развлекать пфальцграфа, однако он обещал мне расследовать связи Габриеля Норриса с семейством Наппер и разузнать, что это была за охота, во время которой пропал волкодав. Я взял на себя визит в лавку Дженкса на Кэт-стрит. Решил, что сделаю вид, будто хочу купить книги, и попытаюсь выяснить что-нибудь насчет его незаконного бизнеса. Кроме того, придется собраться с духом и вновь наведаться в «Колесо Катерины»; авось услышу от Хамфри Причарда еще что-нибудь интересное. Злоупотреблять доверием слабоумного кухонного мальчишки, – совесть при мысли об этом слегка покалывала. Но дело есть дело, и я, как советовал Уолсингем, постарался сосредоточиться на конечной цели. Но, в отличие от моего патрона, я не был политиком, и рассуждения о том, что можно принести отдельных людей в жертву отдаленному, но конечно же прекрасному будущему, давались мне нелегко… Впрочем, пока что об этом можно не думать, надо поговорить с Софией.

На заутреню я не пошел, с меня вполне хватило и одного посещения англиканской церкви. Утро я провел с книгой у окна в надежде заметить Софию, если она, по своему обыкновению направляясь в университетскую библиотеку, пройдет через двор. Я понимал, что ректор не позволит мне поговорить с дочерью, если я попрошу у него разрешения, но надеялся, что София отважится прийти в библиотеку, пока все студенты в церкви и на занятиях. Но что, если отец лишил ее и этой привилегии? Сам я лишил себя привилегии позавтракать, и мой желудок громко протестовал, но я решил не отлучаться на поиски пропитания – еще, чего доброго, упущу Софию.

Незадолго до девяти часов она вышла из апартаментов ректора – не глаза, но почему-то вдруг вздрогнувшее сердце предупредило меня о ее приближении. Я торопливо схватил плащ, собираясь бежать ей навстречу, но девушка шла вовсе не в библиотеку, да и одета она была сегодня особенно нарядно. Решительным шагом София направлялась к привратницкой.

Я поспешно запер дверь комнаты. Хотя зачем? Ничего ценного там не было: бумажку с шифром я сунул в карман, тяжелый кошелек – аванс Уолсингема – подвесил к поясу. Тоже глупо: если нападут бандиты, я разом лишусь всего, но зато могу больше не опасаться обыска в свое отсутствие. Скатившись вниз по ступенькам, я побежал через двор к арке ворот, скользя на влажных камнях, но, когда я выскочил за ворота на Сент-Милдред-Лейн и глянул по сторонам, Софию нигде не увидел. Идти так быстро, чтобы успеть свернуть за угол, она никак не могла, стало быть, я неправильно определил, куда она шла. Я вернулся на территорию колледжа, прикрыл за собой ворота и тут услышал негромкий женский голос – он доносился из привратницкой.

Деликатно постучав, я приоткрыл дверь и увидел Софию. В своем роскошном праздничном платье она стояла на коленях на сыром полу, обнимая голову старой псины. При виде меня девушка улыбнулась, вежливо, но несколько холодно, словно мы встречались только на официальных мероприятиях, и вновь полностью сосредоточилась на собаке, гладя ее, ласково играя ее ушами. Та негромко урчала от удовольствия, все глубже зарываясь мордой в юбки Софии.

Вот бы и мне превратиться в пса, подумал я, но тут же осадил себя: кобель ты! Старый, кобель!

– Доброе утро, доктор Бруно! – приветствовал меня Коббет, не вставая из-за стола. – Куда-то вы нынче спешите?

– Нет-нет, я… доброе утро, мистрис Андерхилл, – поклонился я.

София быстро глянула на меня – теперь ее лицо почему-то сделалось озабоченным, улыбка исчезла.

– Доктор Бруно. – Вместо приветствия она равнодушно произнесла мое имя и продолжала, обращаясь к привратнику: – Мне кажется, бедняжка Бесс слепнет.

Должно быть, София стыдится меня после вчерашнего, подумал я.

– О да, немного ей уже осталось, – подхватил Коббет, давно, видимо, смирившийся с этой мыслью. – София привязалась к собаке, – добавил он, как будто я сам этого не видел.

Меня удивило другое: с какой фамильярностью слуга в лицо называл по имени дочь ректора. София заметила мой взгляд и усмехнулась:

– Доктор Бруно, вас удивляет, что Коббет именует меня не «мистрис Андерхилл»? Когда мы переехали в Линкольн, мне было тринадцать, а брату четырнадцать. У нас не было тут сверстников, у членов колледжа детей нет, и мы их основательно раздражали, а Коббет и его жена были с нами ласковы. Мы целые дни проводили здесь, болтая и играя с Бесси. Да, Коббет?

– Ага, отвлекали меня от исполнения долга, – любовно проворчал старикан.

– Не знал, что у вас есть жена, – заметил я.

– Теперь уже нету, сэр. Господь прибрал ее пять лет тому назад. Годами она обстирывала колледж – отличная была прачка, сэр. Так уж оно заведено в мире. А скоро и моей старухи Бесс не станет. – Он смачно высморкался в платок и отвернулся к окну.

– Не говорите так, Коббет, она вас услышит, – взмолилась София, прикрывая ладонями уши собаки.

– Как вы сегодня нарядны, мистрис Андерхилл, – отважился я на комплимент, но добился только гримасы.

– Сегодня мама почувствовала себя достаточно хорошо для похода в гости. – Тон девушки давал понять, как ей неприятна сама мысль об этом походе. – Мы идем в город к ее знакомой. Дочь этой знакомой – она на два года моложе меня – только что обручилась и скоро выйдет замуж. Мы с девицей поиграем на лютне и на верджинеле, пока наши матери побеседуют о таинстве брака и множестве сопутствующих ему радостей, порадуемся за девушку и пожелаем ей счастья. Я в восторге, вы же понимаете! – София произносила эти слова не моргнув глазом, но Коббет без труда распознал горькую иронию в ее голосе.

– Боже, София, да вам-то чего завидовать, вы можете заполучить любого муженька, какого только захотите, – вмешался он.

Он, конечно, хотел подбодрить девушку, но я видел, как по ее лицу скользнула тень, как будто эти утешения лишь усугубили боль.

Обдумать это я не успел: снаружи раздался грохот торопливых шагов, дверь привратницкой распахнулась с такой силой, что врезалась в стену. Я невольно отшатнулся. Перед нами предстал Уолтер Слайхерст, казначей колледжа, – глаза вытаращены, лицо мертвенно-белое, сам дрожит как осиновый лист. Безупречный джентльмен был весь помят и взъерошен, толстый плащ и высокие дорожные сапоги сплошь заляпаны грязью. Я припомнил, что казначей отправлялся куда-то по делам колледжа, и подумал, уж не подвергся ли он в дороге нападению разбойников.

– Позовите, – прохрипел он с трудом. – Ректора позовите. Хранилище… Этот ужас… Пусть он сам посмотрит… – Внезапно казначей изогнулся, и его вырвало прямо на каменный пол. Если бы он не цеплялся рукой за стену, должно быть, рухнул лицом вниз.

Мы с Коббетом обменялись взглядами, и старый привратник начал медленно, торжественно вылезать из-за стола. Я шагнул вперед: было ясно, что дело срочное, а бедный Коббет недостаточно проворен.

– Я сбегаю за ректором, – вызвался я. – Но что мне ему сказать?

Слайхерст отчаянно замотал головой, сжав губы, словно опасаясь очередного бунта своего непокорного желудка. Выпяченным подбородком он указал в сторону Софии.

– Чудовищное преступление, об этом нельзя говорить при девушке. Пусть ректор Андерхилл придет… – Голос его прервался, дыхание вырывалось натужно, с хрипом, колени подогнулись, и казначей затрясся всем телом. Мне доводилось и прежде видеть людей в состоянии шока, и я знал, что беднягу необходимо как-то срочно успокоить.

– Усадите его и дайте выпить чего-нибудь покрепче, – посоветовал я Коббету. – А я пока сбегаю за ректором.

– Я могу сходить за ним, если хотите, с утра он работал у себя в кабинете, – вызвалась София, поспешно поднимаясь на ноги. Но встав, она вдруг прижала руку ко лбу и пошатнулась, как уже однажды было у меня на глазах.

Я подхватил ее под руку, и девушка с благодарностью оперлась на мое плечо. Но тут же отдернула руку – взглянув друг другу в глаза, мы оба вспомнили странную близость, связавшую нас накануне. Она прислонилась к стене, и лицо ее сделалось почти таким же бледным, как у Слайхерста. Омерзительный запах блевотины заполнил маленькую привратницкую; София ринулась к двери, но не успела: только отворила и, нагнувшись, тоже извергла свой завтрак на пол.

Коббет только ухмыльнулся, словно по должности каждый день имел дело с подобными явлениями.

– Может, и вам охота опорожниться, доктор Бруно, а я пока за водой сбегаю? – любезно предложил он.

Ясное дело, мой желудок тоже отреагировал на запах, так что самое время было убираться из привратницкой.

– Ждите здесь, я сразу же вернусь вместе с ректором, – сказал я уже с порога.

– И чтобы никто не приближался к башне, – выкрикнул мне вслед Слайхерст. Его трясло уже не так сильно. Коббет тем временем достал бутылочку эля и налил казначею изрядную дозу в грязноватую деревянную кружку.

На мой отчаянный стук в дверь ректора опрометью выскочил Адам. При виде меня лицо старого слуги скривилось в презрительной гримасе.

– Снова к нам, доктор Бруно?

– Я должен срочно поговорить с ректором! – выдохнул я, не обращая внимания на унизительный для меня тон «дворецкого».

– Ректор Андерхилл не может принять вас сегодня, он занят. А дамы ушли, – сообщил он, делая ударение на слове «дамы» – мол, знаю, зачем ты явился.

– Кровь Христова, ты что, не слышишь? Срочное дело, ректор пойдет со мной! – Я отшвырнул ревностного слугу в сторону, ворвался в столовую и забарабанил в дверь кабинета.

– Что такое? – вскричал ректор, открывая дверь. – Доктор Бруно, вы?..

– Он силой ворвался, сэр! – пожаловался Адам, делая в мою сторону такое движение, как будто хотел меня схватить.

– Вы должны немедленно идти, – заявил я. – Мастер Слайхерст наткнулся на что-то ужасное в хранилище – «чудовищное преступление», так он выразился. Ему стало плохо… Он просил меня сбегать за вами, привести вас как можно скорее.

Глаза ректора в испуге расширились, скулы затряслись.

– Ограбили хранилище?

– Боюсь, дело хуже, – сочувственно отвечал я. – Мужчину не станет выворачивать при виде кражи. Слайхерст видел что-то более… более страшное, судя по тому, как отреагировал его желудок.

Ректор уставился на меня:

– Неужели еще одно?..

– Мы ничего не узнаем, сэр, пока вы не придете и не займетесь расследованием.

Андерхилл молча кивнул.

Слайхерст ждал нас у западного придела, перед дверью на лестницу в комнаты заместителя. Слабый румянец вернулся на его щеки, но дрожь не утихла.

– Соберитесь с духом, ректор, – осипшим голосом выговорил он. – Я вернулся поутру из Бэкингемшира, выехал с рассветом и только что добрался до колледжа. Решил сперва отнести деньги, собранные в нашем поместье, в хранилище, а потом уж переодеться. Постучал и позвал Джеймса, но он не ответил. Я взял запасные ключи от его комнаты у Коббета. Дверь в хранилище была заперта снаружи, как полагается, но, когда я открыл ее, я увидел… – Глаза казначея выпучились, словно он вновь увидел «это», и он затряс головой, изо всех сил сжимая зубы.

– Увидел – что? – спросил ректор, но, судя по голосу, ему вовсе не хотелось услышать ответ.

Слайхерст молча покачал головой и указал нам на лестницу. Ректор смущенно обернулся ко мне.

– Доктор Бруно, если б вы… Вы уже проявили мужество и ясность мысли в подобной ситуации.

Я кивнул. Трусишка ректор правил своим мирным книжным царством, где врага побивают риторикой, но в его мир вторглось насилие, и он был в полной растерянности. Он страшился того, что предстояло увидеть, и забавный итальяшка уже не казался ему смешным – мистер Андерхилл просил итальяшку поддержать его. Слайхерст искоса, прищурившись, смерил меня взглядом: он-то и в момент потрясения не забыл, как меня любит, и предпочел бы обойтись без меня. Но не спорить же с ректором.

Ступенька скрипнула, и ректор задрожал всем телом. На площадке было сумрачно, однако, войдя в комнату доктора Ковердейла – Слайхерст после себя оставил дверь нараспашку, – я заметил на пороге какие-то пятна. Наклонившись, я разглядел, что это размазанные следы, и вели они сюда из башенной комнаты. Я тронул пальцем один из следов, и на нем осталась липкая ржавого цвета масса – судя по запаху, это могла быть только кровь, причем давно запекшаяся. Полный дурных предчувствий, я обернулся к своим спутникам: лицо ректора побелело и молочным пятном выделялось в сумраке лестничного пролета. Все же он решительно кивнул, приказывая мне идти вперед.

Дверца в глубине башенной комнаты тоже была распахнута. За ней обнаружилась узкая винтовая лестница, ведущая в верхний этаж башни. Примерно на полпути была еще одна тяжелая дубовая дверь – ее Слайхерст тоже оставил открытой, когда бежал от ужасного зрелища. Пахло смертью – ошибиться было невозможно. Этот запах ударил мне в нос уже на пороге, и ректор, тоже почуявший этот запах, как-то по-заячьи взвизгнул и присел. Я набрал в грудь побольше воздуха, распахнул дверь и вошел в хранилище колледжа.

Взвизгнул я не хуже ректора, и меня тоже чуть не вырвало. Но немного пришел в себя, когда ректор ухватил меня сзади за полу камзола – ему, видите ли, не терпелось посмотреть. Так вот, значит, куда подевался доктор Джеймс Ковердейл…

Хранилище было довольно просторным помещением, однако здесь казалось, будто стены и потолок давят на тебя со всех сторон. Главным образом это ощущение вызывал чудовищный запах; впрочем, балки и впрямь нависали ниже, а оба окна – одно с видом на двор, другое на Сент-Милдред-роуд – были уже. Вдоль стен стояли разного размера тяжелые деревянные сундуки, все украшенные гербами, окованные железом, с крепкими навесными замками – казна колледжа Линкольна.

Слева от окна, выходившего на двор колледжа, стоял Джеймс Ковердейл. Руки его были соединены над головой и привязаны к металлической скобе в стене, куда обычно вставляли свечи. Джеймс был раздет до нижнего белья, голова его упала на грудь, на пропитанную засохшей кровью льняную рубашку. Судя по всему, он уже довольно давно был мертв, но более всего меня поразило не зрелище смерти как таковой – не это заставило меня вскрикнуть в испуге, – а стрелы, целый десяток стрел, торчавших из его груди. Несчастного превратили в подушечку для булавок. А может, в статую святого? Догадаться было нетрудно – сообразил это и ректор, судя по тому, как он вцепился дрожащими пальцами мне в руку. Я искоса глянул на него: замерев от ужаса, не в силах отвести взгляд, Андерхилл смотрел на второй за два дня труп. Губы его беззвучно шевелились, и я подумал, что ректор шепчет про себя молитву. Но оказалось, что он пытается заговорить, вот только голос не слушается. Когда ректор произнес, наконец, слово – вернее, имя, – это было то самое имя, которое минутой раньше чуть не сорвалось с моих уст:

– Себастьян!

– Какой Себастьян? – нетерпеливо спросил Слайхерст. Он так и не вошел в комнату, медлил на ступеньках и даже отвернулся. С него, мол, хватит.

– Святой Себастьян, – тихо пояснил я.

Ректор кивнул и рассеянно заговорил:

– «Приказали взять его и вывести в чистое поле, и там его же воины пронзили его тело стрелами без счета», – хрипло процитировал он, из Фокса разумеется. – И вот, смотрите. – Дрожащей рукой ректор указал на стену: палец, смоченный кровью убитого, кривовато вывел возле окна уже знакомый мне символ зубчатого колеса.

– А вот и оружие, – окрепшим голосом произнес Слайхерст. Он переступил порог и указал в том же направлении: у стены под окном был небрежно прислонен длинный английский лук с изящной резьбой, с накладным ало-зеленым узором, а рядом лежал такой же резной пустой колчан. Можно было подумать, закончив работу, убийца хладнокровно и аккуратно сложил здесь орудия своего ремесла.

– Это лук Габриеля Норриса, – в изумлении вскрикнул ректор. – Я велел ему отнести лук в хранилище, после того как он застрелил того пса.

– Теперь мы знаем, кто убийца, – удовлетворенно кивнул Слайхерст.

Я подошел поближе к телу и присел на корточки, чтобы заглянуть в лицо покойнику.

– Не стрелами его убили, – сказал я.

– Должно быть, он умер от лихорадки. – Быстро же к Слайхерсту вернулось привычное ехидство.

– Тише, Уолтер! – одернул его ректор, и в кои-то веки я порадовался его властному тону. – Что вы обнаружили, доктор Бруно?

– Горло перерезано, – ответил я.

Сжав зубы, я схватил Ковердейла за волосы и приподнял голову. Ректор взвизгнул и закрылся платком, Слайхерст содрогнулся и отвел взгляд. Глаза мертвеца были полузакрыты, во рту у него торчал кляп, а горло было перерезано от уха до уха. Когда я приподнял голову, рана полностью обнажилась; судя по ее неровным краям, работа была проделана грязно: убийца несколько раз наносил удары, оставляя царапины и порезы, пока, наконец, сумел-таки завершить свое кровавое дело. Не так уж он был опытен, этот убийца.

– У кого могло быть орудие убийства? – с дрожью в голове спросил ректор. – Холодное оружие членам университета запрещено носить даже в городе.

– Хватило бы и бритвы, – мрачно ответил я. – Даже хорошо отточенного перочинного ножа.

– Но зачем, убив, стрелять в него из лука, словно в кабана? – Слайхерст отважился подойти поближе. – А этот рисунок – это какое-то сообщение?

– Ректор уже все объяснил, – напомнил я. – Он пронзен стрелами, как святой Себастьян, а смерть Роджера Мерсера была обставлена как мученичество святого Игнатия. Уж это вам не удастся выдать за несчастный случай, – добавил я, оборачиваясь к ректору, который, тяжело опустившись на один из сундуков, закрыл руками лицо.

– Бессмыслица, наглая ложь! – провозгласил Слайхерст; от гнева силы вернулись к нему. – На Роджера напал бродячий пес, а вы видите в этом инсценировку мученичества святого Игнатия? Кому могло бы прийти в голову создавать себе такие сложности? Да у вас воспаление мозга, доктор Бруно! Это, – он указал на пронзенное стрелами тело, подвешенное на медной скобе, – это, конечно, ужасное преступление, но бедный Джеймс пал жертвой какого-то безумца, и, если вы начнете выдумывать фантастические версии, это не поможет нам поймать опасного маньяка! Очевидно, кто-то пытался проникнуть в хранилище, Джеймс хотел остановить его и погиб!

Казначей замолчал, упершись руками в бока, – попробуй, мол, опровергни его стройную версию, это тебе не Землю вокруг Солнца запустить.

– И этот вор не поленился нарисовать какой-то знак кровью убитого им человека? – Под наглым взглядом казначея я не опустил глаз. – Кстати, ни одна дверь не взломана, а вы сами говорили, что утром обе двери – хранилища и наружная – были заперты. У кого мог быть ключ от хранилища?

– У нас троих. – Жестом Слайхерст указал на себя, ректора и кровавый труп в углу. – У каждого из нас был ключ от двери хранилища, но на больших сундуках три разных замка. Только мы трое, собравшись вместе, можем открыть их. Мы так и зовем их: трехключевые сундуки. В них хранится казна колледжа. Один я могу открыть лишь сундуки с книгами и с бумагами.

– Мера предосторожности от хищений, – пояснил ректор.

– Значит, доктор Ковердейл сам открыл дверь и впустил убийцу, – подытожил я. – Затем тот вышел, заперев за собой дверь ключом убитого.

– Наверное, убийца, угрожая ножом, заставил его открыть дверь, – предположил Слайхерст.

– Но какой смысл вторгаться в хранилище, если сундуки грабитель открыть не мог?

– А он, наверное, не знал, что понадобятся другие ключи, – подхватил Слайхерст. – Грабитель обозлился и поэтому убил его. Да-да, в этом все дело!

Что ж ему так не терпится опровергнуть мою версию о связи смерти Мерсера и смерти Ковердейла? Неужели только потому, что я, чужак-итальянец, ни в коем случае не могу быть прав? Или все-таки Слайхерсту хочется сбить нас со следа? Ведь, в конце-то концов, ключ от хранилища был у него и у ректора.

– А из вас двоих кто и когда был здесь последним? – спросил я.

Слайхерст тревожно оглянулся на ректора, но тот погрузился в печальные мысли и по-прежнему прятал лицо в ладонях, чтобы не смотреть на труп.

– При всем уважении к вам, доктор Бруно, разве вы назначены расследовать это преступление? Вы уже допрашиваете нас, словно судья.

– Да ответьте же ему, Уолтер, он пытается помочь, – устало выговорил ректор, и его благожелательность приятно удивила меня. – Я здесь не был со вторника, когда мы приготовили деньги и документы для нашего поверенного. Это ведь был вторник, верно, Уолтер?

– Да, тогда мы в последний раз собрались здесь втроем. – Слайхерст метнул на меня взгляд, полный ненависти. – Лично я приходил сюда в последний раз вечером в субботу, перед диспутом: Джеймс впустил меня, я собрал необходимые документы по нашим имениям в Эйлсбери, а также взял деньги на дорожные расходы. В воскресенье рано утром я отправился в путь, и никак не мог оказаться в хранилище вплоть до моего возвращения, свидетелями которого вы были. Полагаю, такого ответа довольно? – сверкнул он на меня глазами.

– Это не мне решать, – уклонился я. – В котором часу в субботу вы приходили за бумагами?

– Сказано вам, перед самым диспутом! Стало быть, около половины пятого. Я хотел заранее все подготовить для поездки, поскольку ужин в Крист-Черч мог затянуться, а я не хотел беспокоить Джеймса ночью. – Произнеся имя покойного, он невольно глянул в его сторону и тут же опустил голову.

Я вернулся к утыканному стрелами телу и вновь осмотрел его со всех сторон, потрогал пальцем кровавое пятно на рубашке.

– Вполне возможно, что тело находится здесь с вечера субботы, – сказал я. – Кровь засохла, окоченение полностью завершилось, труп уже начинает разлагаться. Будь сегодня теплее, мы бы, вероятно, задохнулись здесь. Но вот что мне припомнилось: ведь доктора Ковердейла кто-то вызвал прямо в разгар диспута. Один из студентов прибежал за ним с каким-то срочным известием. Возможно, таким образом его и заманили, чтобы убить.

– В самом деле, он не явился в тот вечер на ужин в честь пфальцграфа, – пробормотал ректор. – Меня еще это удивило, ведь он ждал этого. Джеймс любит общаться с влиятельными людьми. Любил! – поспешно оговорился и печально покачал головой. – Боже мой! – это был крик искренней скорби, хотя, как мне показалось, не смертью коллеги она была вызвана. Следующие его слова подтвердили мое предположение: – Вы правы, доктор Бруно, эту смерть замолчать невозможно. Будет расследование, придется вызвать коронера, судью… Наш колледж погиб! Благотворители не захотят оказывать поддержку тому месту, где совершены преступления, не захотят, чтобы их известные имена были связаны с этим. Они отберут у нас пожертвования и отдадут их другим университетам, не запятнанным злодеяниями. Поистине, это дьявольская работа! Кто еще решился бы на такое кощунство – пародировать мученичество первых христиан! – И вновь ректор уронил голову на руки; мне даже почудилось, будто он сейчас зарыдает.

– Во всяком случае, это работа того, кто умеет владеть большим луком. Хотя, вероятно, с такого расстояния даже я угодил бы в неподвижную мишень, привязанную к стене, так что нет надобности искать опытного лучника. Видно, убийца достаточно хитер и обставил все так, чтобы навести наши подозрения на кого-то другого.

– Книга Фокса и пародия на мученичество – это все ваши теории, доктор Бруно, – заявил ректор.

– Эту теорию мне кто-то подсказал, – напомнил ему я.

– Вот именно! Вам подсунули страничку, вырезанную из Фокса. И это, – жестом он указал в угол, на покойника, – это было проделано для ваших глаз, в расчете на то, что вы увидите связь. – Он смотрел на меня с таким ужасом, словно это я своими теориями навлек на беднягу Джеймса злую участь.

– Как мог убийца предвидеть, что я окажусь на месте преступления одним из первых и сделаю подобные выводы? – возразил я. – Скорее ему нужно было, чтобы именно вы на этот раз уж наверняка связали эту смерть со смертью Роджера.

– Значит, вы полагаете, в обоих случаях действовал один и тот же человек? – Ректор с тревогой уставился на меня.

– У Норриса есть бритва, – вмешался Слайхерст. – Каждое утро скоблит себя.

Я невольно погладил отросшую бородку.

– И бритва, и лук. Кто-то очень хочет навести подозрения на Габриеля, – это-то уж, во всяком случае, очевидно.

– Вы думаете, это не его рук дело? – Ректор смотрел на меня с какой-то детской доверчивостью.

– Я мало знаю его, но мне представляется маловероятным, чтобы он замыслил столь непростое, театрально обставленное преступление, и, главное, оставил оружие – прямую улику против самого себя. Да и какой у него может быть мотив?

– Джеймс ненавидел коммонеров, все время выступал против них. Да вы и сами слышали это за ужином у ректора, – подсказал Слайхерст.

– Маловато для убийства, – возразил я. – Скорее уж кто-то, ненавидящий коммонеров, решил убить разом двух зайцев, или двух птиц одним камнем, как выражаетесь вы, англичане, – разделаться с доктором Ковердейлом и подставить Норриса. На лестнице остались отпечатки чьих-то ног, и, будь у нас больше света, я мог бы их осмотреть. Но на дворе дождь, вероятно, все равно все следы смыты.

– Уолтер, сходите вниз и попросите у Коббета фонарь, – распорядился Андерхилл. – Доктор Бруно прав: надо как следует осмотреть комнату, прежде чем мы сможем сделать какие-то выводы, а здесь темно. И захватите кувшин воды, – добавил он. – Надо смыть этот рисунок со стены, чтобы коронер его не увидел.

Слайхерст в изумлении широко раскрыл глаза.

– Это же одна из улик, ректор! Этот рисунок что-то означает, мы не вправе…

– Так я велю, Уолтер. Извольте выполнять мои приказы.

Слайхерст в бессильной ярости переводил взгляд с ректора на меня и обратно: надо же, ему приказывают, как какому-то слуге. Однако не подчиниться он не мог. Развернувшись на пятках, казначей тяжело зашагал вниз по лестнице.

– Доктор Бруно! – Ректор с трудом поднялся на ноги и тут же ухватил меня за обе руки. Куда девалась его самоуверенность, даже величие! Старый, напуганный человек стоял передо мной, и я не мог не пожалеть его: да, второе убийство непременно вызовет скандал. – Вы угадали все с самого начала, а я был слеп, я отмел вашу теорию насчет Фокса, она показалась мне надуманной и нелепой, и к тому же легче было согласиться с другими, чтобы уберечь колледж. Все, и Джеймс один из первых, назвали смерть Роджера несчастным случаем. Но я вынужден смиренно признать вашу правоту: какой-то безумец убивает наших коллег и разыгрывает при этом чудовищную, кощунственную пародию на мученичество первых христиан. Если бы мы с Джеймсом не отвергли вашу теорию, возможно, он был бы теперь жив.

– Если это может послужить вам хоть каким-то утешением, ректор, – отвечал я, успокаивающе похлопывая его по руке, – то, думается мне, доктор Ковердейл был уже мертв к тому времени, как вы в субботу вечером разбили в пух и прах мою теорию. Но повторю еще раз: кто-то в Линкольне знает убийцу, и этот кто-то, скорее всего, из членов колледжа.

– Вы уверены, что убийца один и тот же человек? – повторил он, цепляясь за мой рукав.

– Все указывает на это.

– Значит, если мы его не остановим, будут и другие жертвы?

– Этого я сказать не могу. Пока мы не выясним, с какой целью превратили в мучеников этих двоих, мы не сможем ни установить преступника, ни даже понять, зачем ему понадобилось устраивать такие изощренные декорации.

– Доктор Бруно… – Голос ректора сорвался; он умолк, пытаясь выровнять дыхание. – Я прекрасно понимаю, что эти злодеяния нам не удастся скрыть, но убийца положит конец моей карьере, возможно, покончат и с колледжем! Линкольн не богат, и, если благотворители отвернутся от нас, уйдут и богатые студенты. Не за себя одного я боюсь, доктор Бруно, – что станется с моей дочерью, если я лишусь покровительства Лестера? Что?!

Он потряс мою руку, словно пытаясь вытрясти из меня ответ.

– Ваша дочь имеет достоинства, которые не зависят от покровительства графа.

Андерхилл покачал головой:

– Вы же знаете, что такое свет. И без того в порядочных семействах Оксфорда София слывет странной, своевольной девушкой. Лишь пока мне покровительствует граф, у нее есть надежда выйти замуж, в противном случае ни один молодой человек из хорошей семьи не сделает ей предложения. Ей вообще не следовало жить в университете, поскольку ее мать не в силах руководить ею и всюду ее сопровождать, но я, старый глупец, не смог расстаться со своими близкими. Каждый день, проведенный в Оксфорде, все более вредит ее репутации! – Вновь ему потребовалось передохнуть. Он был настолько потрясен, что не мог совладать со своими чувствами. В какой-то момент я опасался даже, что он разрыдается, но ректор, переведя дух, продолжал: – Разумеется, эти ужасные вести достигнут слуха графа Лестера, но было бы гораздо лучше для нас, если бы он узнал о преступлении тогда, когда мы сможем предъявить ему и преступника, вы понимаете, доктор Бруно?