Текст книги "Ересь"

Автор книги: С. Пэррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

– Dio fulmini questi inglesi! [16]16
  Господь разрази этих англичан! (ит.).


[Закрыть]– завопил я, свернув на Брейзноуз-Лейн, в ярости пиная камни на дороге. – Si comportano come cani di strada [17]17
  Ведут себя как псы бродячие (ит.).


[Закрыть]– хуже псов бродячих! Наглый, заносчивый народ, тупые мозги, самодовольные обитатели крошечного островка! Где им постичь новую философию и новое знание, если они даже жрут без приправ! Бесконечный дождь размыл им мозги. Смеются над человеком не потому, что поняли его, а потому, что он имел счастье родиться не на этих угрюмых берегах! Как посмели они смеяться над моим выговором, если я родом из тех мест, где бьет источник мудрости? Asini pedanti! [18]18
  Ослы буквоеды! (ит.).


[Закрыть]

Так я в свое удовольствие ругался всю дорогу до ворот колледжа Линкольна, пока наконец не отвел душу. Злость немного утихла. Хорошо, что никто не встретился по пути, – вот бы испугались моих непонятных воплей.

И все же на сердце у меня было тяжело, когда я открывал главные ворота. Возле двери привратницкой я остановился: хотел попросить у старого Коббета фонарь. Привратник тихонько похрапывал в своем кресле, початый кувшин эля стоял на столе, сука тоже спала, положив морду на ногу хозяина. Я кашлянул, и привратник очнулся, засуетился.

– Прошу прощения, доктор Бруно, я не слышал, как вы вошли, был погружен в размышления. – Он подмигнул мне, и я вымучил ответную улыбку.

– Добрый вечер, Коббет. Лишнего фонаря не найдется?

– Разумеется, сэр. – Привратник с трудом извлек свое толстое тело из кресла и зашаркал к ряду деревянных шкафов у стены. – Рановато вы укладываетесь, сэр, если можно так сказать. Я слышал, нынче в Крист-Черч большой прием в честь высокого гостя?

– Я устал, – кратко ответил я.

Только бы ему не вздумалось расспрашивать, как прошел диспут. Но он лишь сочувственно кивнул.

– Неудивительно, после всего, что стряслось утром. Хоть бы нам всем удалось нынче спокойно поспать, верно? Странное дело, – добавил он, открывая фонарь, чтобы зажечь внутри свечу, – доктор Ковердейл тоже вернулся засветло, да еще так спешил. Я видел, как он промчался в ворота, и сказал себе: что-то нынче рано закончили. Обычно как начнут диспут, так ему и конца нет, каждый соловьем разливается, не сочтите за дерзость, сэр. Но поскольку после него больше никто не явился, я и пришел к выводу, что у доктора Ковердейла были какие-то свои дела! – Эту изысканную фразу он сопроводил хриплым смехом.

– Вероятно, эти дела были намного важнее, чем моя проклятая речь, – подхватил я, не в силах скрыть горечи и возмущения.

– Что ж, сэр, надеюсь, Бог пошлет вам нынче хороший сон, – искренне пожелал Коббет, передавая мне фонарь; желтое пламя метнулось и замерло. – Полагаю, вы останетесь у нас до конца расследования? Скоро вы тут обживетесь.

– Конечно, останусь, – мрачно согласился я и пожелал Коббету спокойной ночи.

Его слова тяжким грузом легли мне на сердце. Как долго придется задержаться в колледже? – гадал я. Неужели по закону я вынужден буду остаться здесь и давать показания даже после того, как Сидни и пфальцграф в назначенный день покинут университет?

В окнах, окружавших небольшой квадрат внутреннего двора, янтарным светом горели свечи, но я не мог избавиться от мистического ощущения, томившего меня с тех пор, как мы покинули Лондон: какая-то злая сила проникла в эти древние стены. Я предчувствовал, что мы были свидетелями еще не последнего из ее проявлений. Когда я остановился, чтобы оглядеться по сторонам, вновь мне почему-то показалось, что за мной наблюдают.

На лестнице, которая вела в мою комнату, было тихо и так темно, что без выпрошенного у Коббета фонаря мне пришлось бы передвигаться ощупью, как слепцу, и я не заметил бы подсунутый под дверь вдвое сложенный лист бумаги. Когда я развернул его, из него выпал другой, маленький и узкий, как ленточка. В тусклом свете фонаря я разглядел на большом листе ряд концентрических кругов и в нетерпении увидеть стал торопливо зажигать свечи, крепившиеся к подсвечникам на стенах комнаты. Когда я его разглядел, недоумение мое только возросло: я отчетливо увидел рисунок, но смысла его постигнуть не мог. Совершенно очевидно, это была схема Коперникова космоса, начертанная умелой рукой: семь планет на своих орбитах вокруг Солнца – вернее, так мне показалось на первый взгляд. Однако на месте привычного символа Солнца был кружок со спицами, такой же, как тот, который украшал многие страницы календаря Роджера Мерсера.

Озадаченный, я потянулся за вторым листком, который чуть было не потерял, – он забился в щель между половицами, – и увидел на нем какие-то слова. Приглядевшись внимательнее, я убедился, что слова написаны не от руки, а вырезаны из книги. Это была цитата, и она заставила меня глубоко вздохнуть:

«Я пшеница Божия: пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым». [19]19
  Св. Игнатий Антиохийский. Послание к римлянам, IV.


[Закрыть]

Глава 7

На мой бешеный стук в дверь ректора выбежал слуга с перекошенным от страха лицом – он явно боялся услышать известие еще об одной трагедии.

– Мне требуется безотлагательно поговорить с ректором, – заявил я, потрясая обеими бумажками перед носом слуги.

– Ректор теперь обедает в колледже Церкви Христовой, сэр, со всеми профессорами. – Он вновь с тревогой поглядел на меня; руки его дрожали, когда он поднимал свечу, чтобы получше разглядеть мое лицо. Тени заплясали на стенах. – Что-то случилось, сэр?

Правда, я и позабыл, что час еще совсем не поздний, Андерхилл, по-видимому, торжествует победу на диспуте и не скоро вернется.

– Дело срочное, – заявил я, пытаясь отдышаться. – Я готов подождать, но поговорить с ректором я должен, не откладывая до завтра.

Суровый немолодой слуга – ему, вероятно, было уже под шестьдесят – еще раз подозрительно оглядел меня.

– Возвращайтесь через час, сэр, приличия не позволяют мне оставить вас дожидаться в покоях ректора. У нас тут леди проживают.

– Я их не обижу. Мне необходимо дождаться хозяина.

– Кто там, Адам? – послышался из внутренних комнат голос Софии, и вскоре она сама появилась за спиной слуги – тонкая фигурка, подсвеченная пламенем свечи; в руках книга.

– Иноземный господин пришел к вашему отцу, мистрис София. Я сказал, что ему нужно зайти попозже.

– Глупости, пусть подождет здесь, в тепле. Отец скоро вернется. Он у нас небольшой любитель пиров, – с улыбкой пояснила она мне, все так же выглядывая из-за плеча слуги. – Добрый вечер, доктор Бруно. Заходите, прошу вас!

Слуга в растерянности переводил взгляд с молодой госпожи на меня.

– Ваш отец, мистрис, вряд ли одобрит… – завел он, но София взмахом руки прервала его.

– Доктор Бруно – гость моего отца, Адам, и прославленный философ. Отец будет возмущен, если я не окажу такому человеку подобающего гостеприимства. Будьте добры, примите у доктора Бруно его плащ и принесите нам вина.

Адам совсем растерялся, но приказа своей госпожи ослушаться не посмел: поклонился и отступил в сторону, пропуская меня внутрь, но смотрел при этом все так же недоверчиво. София вновь улыбнулась и жестом пригласила меня следовать за собой. Мы прошли в столовую с высоким потолком, где ужинали накануне. В другом конце столовой была еще одна дверь.

София была одета в простое платье зеленого цвета, темные волосы волной спадали ей на спину. Она двигалась с непринужденной уверенностью истинной красавицы. Вслед за ней я прошел в комнату с темными панелями на стенах. В камине неярко горел огонь; возле окна стоял массивный дубовый стол, заваленный книгами и бумагами.

– Это кабинет отца, можете подождать его здесь, – любезно предложила девушка, усаживая меня в одно из обтянутых гобеленовой тканью кресел возле камина. Она остановилась, ей явно что-то хотелось спросить у меня. – Почему вы не пошли на ужин в колледж Церкви Христовой, доктор Бруно?

– Не было у меня настроения пировать. С сожалением должен признать, что аудитория оказалась на стороне вашего отца. – Я опустился в кресло поближе к камину. – В риторике он безусловно одержал надо мной верх.

– Растоптал все ваши аргументы, даже не выслушав? – сочувственно улыбнулась София. – Мой отец не умеет спорить по правилам, Бруно, – не дожидаясь ответа, продолжала она. – Вся его сила – в непоколебимой уверенности в своей правоте и неправоте остальных. Просто удивительно, как подобная самонадеянность помогает ему оспаривать чужие аргументы. Прежде я думала, что это всего лишь заносчивость, но с годами стала понимать, что причиной всему – страх.

Я вопросительно посмотрел на нее. Для столь юной девушки она была на редкость умна.

– Всю свою жизнь он полностью зависел от покровительства сильных мира сего, таких как граф Лестер. Все академики и священнослужители ищут покровительства. – В голосе ее прозвучала нотка сожаления. – Отец знает, как оно ненадежно, и поэтому живет в постоянном страхе потерять свою должность. За последние годы в университете было столько интриг, столько человек было уволено по доносам: они, мол, общаются с подозрительными людьми, читают запрещенные книги или попросту произнесли неосторожную фразу… – Она тяжело вздохнула. – А после того, что стряслось с Эдмундом Алленом, отец и вовсе не оправился.

– Отчего же? Разве он тоже втайне сочувствует Риму?

– Вот уж нет! Да он последний, кто… – Она даже головой затрясла, таким нелепым показалось ей мое предположение. – Но мы видели, как профессора и все остальные сразу же сплотились против Аллена. Старая дружба тут же была забыта, все беспокоились только об одном: как бы близость к Аллену не была вменена им в преступление. В наши времена обвинить можно кого угодно и в чем угодно. Обвинение может оказаться и ложным, но грязь-то все равно пристанет. А мой отец превыше всего дорожит надежностью своего положения. Все перемены, говорит он, лишь к худшему. Он не злой человек, но ему приходится жить с оглядкой, он защищает себя, свое положение и свою семью, точно медведица медвежат. Оттого-то он и кажется таким строгим и самоуверенным, хотя это вовсе не так.

Усмехнувшись собственным словам, девушка наклонилась и поворошила угли в камине. Кто-то негромко постучал в дверь – вошел Адам с кувшином вина, поставил его и два кубка на низенький деревянный столик у огня.

– Спасибо, Адам. Пошли в кухню за хлебом и сыром, и, наверное, там найдется кусок холодного пирога. Думаю, наш гость проголодался.

Я благодарно кивнул. Только сейчас я сообразил, что, в гневе отказавшись от ужина в колледже Церкви Христовой, лишил себя возможности подкрепиться перед сном. Теперь мой желудок протестовал против такого с ним обращения.

Адам поклонился (взглядом он все же не мог не выразить мне свое неодобрение) и вышел, намеренно не прикрыв за собой дверь. София поднялась и сама закрыла ее. Я налил нам вина.

– Вы так стучали в дверь, что мертвого могли поднять, Бруно, – заговорила она, усаживаясь напротив меня и уютно, как котенок, свернувшись в кресле. – И лицо у вас было бледное, как у мертвеца. Я уж испугалась, что вы принесли весть о новом несчастье.

– Ничего подобного, уверяю вас, – ответил я и с удовольствием глотнул вина.

– Так что же привело вас к нам, да еще с такой поспешностью? Вам пришло в голову блестящее опровержение замшелых доводов моего отца и вы решили срочно изложить их – лучше поздно, чем никогда? – Девушка с улыбкой указала на листок бумаги, который я все еще судорожно сжимал в руке.

– Нет, блестящее опровержение придет мне в голову только ночью, – полушутя ответил я, передавая ей заветный листок. – А вот это послание вы сумеете расшифровать?

Она взглянула на рисунок и в недоумении подняла взор:

– Это же схема мироздания согласно вашему Копернику, разве не так?

Я кивнул.

– Но зачем было так спешить, если диспут уже закончился?

– Вам ничего не кажется странным в этом рисунке?

Слегка нахмурившись, девушка присмотрелась к рисунку. На миг ее глаза расширились, затем она подняла голову и небрежно ответила:

– Солнце как-то не совсем обычно нарисовано.

– Вот именно.

– На колесо похоже. Очень изящный рисунок, – добавила она, возвращая мне листок.

– Изящный, но заслуга в этом не моя – не я это нарисовал.

– Кто же? И откуда это у вас?

– Мне это прислали. Понятия не имею кто, но в этом рисунке может скрываться некий смысл. Я хотел посоветоваться с вашим отцом.

Девушка громко засмеялась.

– Вы примчались и колотили в дверь так, словно наступил конец света, только потому что вам понадобилось показать отцу это? Право, Бруно, кто-то подшутил над вами. Подшутил и над вашим Коперником. Отец будет недоволен, если вы вздумаете отвлекать его такими пустяками.

– Возможно, вы правы, – спокойно отвечал я, забирая у нее листок и разглаживая его в ладонях. – Но все же я хотел бы дождаться вашего отца, если вы не против.

Она кивнула. Я так и не понял, что за выражение мелькнуло в ее глазах, когда она внимательнее пригляделась к рисунку. Узнавание? Страх? Казалось невероятным, чтобы девушка была посвящена в тайное значение этого «колесика». Но если учесть, насколько тесно все общались в университете, вполне можно было допустить, что этот символ – если он был известен Роджеру Мерсеру и моему неизвестному корреспонденту – был знаком также и другим обитателям колледжа, в том числе и Софии.

– Скажите, – заговорил я, откидываясь на спинку кресла и обводя жестом высокие книжные шкафы у стены, – у вашего отца найдется издание Фокса?

София закатила глаза.

– Вы бы еще спросили, найдется ли у папы распятие. Мой отец собрал у себя все три издания мастера Дея, причем второе и третье в двенадцати томах каждое. А нынешним летом ожидается очередное издание, и, пари держу, его он тоже пожелает присоединить к своей коллекции. Вот уж в чем наш дом недостатка не ведает, так это в изданиях Фокса. Какое из них вам нужно?

– Не знаю. – Я пробежал взглядом по наваленным на столе книгам и вновь обратился к Софии: – «Я пшеница Божия: пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым».

На ее лице я не увидел ничего, кроме вежливого недоумения.

– Прошу прощения?..

– Это не из Фокса?

– А, цитата. К сожалению, не могу вам ответить. Это ректор у нас специалист по мученикам, а не я. По правде говоря, Бруно, я лишь мельком заглянула в сочинение мастера Фокса, и то немногое, что я прочла, вызвало у меня отвращение. Человек посвятил свою жизнь тому, чтобы собирать и описывать всевозможные пытки и жестокости. Да еще так подробно – по-моему, он смакует детали. А гравюры! Мне после этого снились кошмары! – Девушка поежилась и скорчила выразительную гримаску.

– Насколько я понимаю, мастер Фокс старался укрепить веру и искал наиболее сильные и выразительные примеры.

– Это попросту пропаганда, и единственная ее цель – внушить ненависть к католикам! – вспыхнула София; ее злость настолько поразила меня, что я не сумел этого скрыть. Девушка заметила это, покраснела и добавила уже спокойнее: – Между христианами и так довольно вражды и распрей, к чему подливать масла в огонь.

Смущенная этим взрывом чувств, она отвернулась к огню, а я в изумлении не сводил с нее глаз. Неудивительно, что ректор отчаялся выдать дочь замуж: она настолько смела и оригинальна в разговорах и мыслях, – разве мужчине нужно это в невесте? Независимость суждений редко делает женщину привлекательной в глазах поклонников, но именно этот яростный протест против отведенной ей роли восхищал меня. Я тщетно пытался понять, что она имела в виду. Хотел было подробнее расспросить ее о Фоксе, но дверь вновь отворилась, и Адам принялся с намеренной неторопливостью расставлять на столе тарелки с хлебом и холодными закусками.

– Ваш отец не одобрит, что ужинают в кабинете, – упрекнул он молодую хозяйку, но та жизнерадостно принялась за хлеб.

– Сам он всегда ужинает в кабинете, – парировала она. – Спасибо, Адам, больше нам ничего не нужно.

Слуга не спешил уходить.

– Мистрис София, а ваша матушка…

– Моя матушка легла в постель вчера вечером, когда мы сидели за ужином, и с тех пор не вставала. У нее разгулялись нервы, и она предпочитает, чтобы ее оставили в покое. Спасибо, Адам. – Она улыбалась, но в голосе ее был металл.

Адам, по-видимому произведший себя в защитники чести молодой хозяйки, подыскивал очередной предлог, чтобы помешать нам оставаться в кабинете ректора наедине, но, не отыскав такового, покорно склонил голову и удалился, на этот раз тихонько притворив за собой дверь.

– Угощайтесь, – предложила София, протягивая мне блюдо. – С Фоксом потом разберемся.

Я придвинулся к столу и оторвал кусок хлеба.

– Бруно, – заговорила София, понижая голос и склоняясь ко мне, словно это она пригласила меня для беседы. – Вы обещали рассказать мне о магической книге Агриппы, вот вам и представилась возможность преподать мне урок.

– Обещал, – с набитым ртом подтвердил я, – но сперва объясните мне, зачем вам понадобились заклинания и любовные талисманы? Это запретная книга, обладать подобными знаниями небезопасно.

– Про любовные заклинания я и словом не обмолвилась, – высокомерно отвечала она. – Что это вы себе вообразили? – Но выступившая на лице краска опровергала ее слова.

– Зачем бы девице из приличной семьи понадобилось изучать магию?

– Меня увлекает сама мысль, что возможно овладеть силами, находящимися за пределами нашего понимания, и заставить их служить нашим целям. Разве есть человек, которого не манила бы такая возможность? Я всегда верила, что магия существует. Ведь если б это был пустой соблазн, с какой стати Церковь стала бы тратить столько усилий, чтобы опровергать это?

Я все еще колебался.

– Разумеется, во Вселенной имеются некие могущественные тайные силы, но, чтобы познать их, требуется долгая и тщательная подготовка. Гермесова магия, о коей пишет Агриппа, не сводится к зельям из двух-трех трав и пению заклинаний, как делают это деревенские знахарки. Необходимо разбираться в астрономии, математике, музыке, метафизике, философии, оптике, геометрии и так далее. Целая жизнь уходит на то, чтобы сделаться посвященным.

– Понятно. – Она плотно сжала губы и обхватила руками колени. – Хотите сказать, мне, женщине, на такое ума не хватит?

– Ничего подобного я не говорил! – Я вскинул руку, протестуя и удивляясь, с чего это она сразу вздумала обижаться, но тут вспомнил свой бессильный гнев, охвативший меня во время диспута, когда ее отец намекнул, что я, будучи итальянцем, заведомо должен быть идиотом. Я-то, по крайней мере, мог бы указать такие европейские страны, где не разделяют подобных предрассудков против моей нации, но, сколько мне было известно, нигде в христианском мире девушке не позволили бы учиться и на равных беседовать с мужчинами, каким бы острым ни был ее ум и сколько бы книг она ни прочитала. Разве что королеве дозволено совмещать мудрость с женской слабостью.

– Я хотел сказать лишь, что магии Гермеса придется посвятить всю жизнь, принести немало жертв, а потому я бы никому не порекомендовал этот путь. Не говоря уж о том, что это может привести человека и на костер, – поспешил я добавить, пока мы не поссорились окончательно.

На миг девушка призадумалась, потом вскинула голову и поглядела на меня в упор – в глазах ее была мука.

– Значит, нет возможности научиться действующей магии? – вырвалось у нее.

– В каком смысле действующей? – переспросил я, напуганный очередной переменой в ее настроении. – У вас что-то на уме, но пока вы не объяснитесь, я не смогу дать вам совет.

София вновь обратила лицо к огню и какое-то время молчала. Я тем временем отрезал себе кусок сыра и жевал его, ожидая, решится ли она высказаться откровенно.

– Вам не случалось полюбить кого-то, кто не мог ответить вам взаимностью?

– Нет, – искренне отвечал я, – но я любил девушку, которой не мог обладать, так что я хотя бы отчасти вас понимаю.

Она кивнула, все так же глядя в колеблющееся пламя. Затем подняла голову, вперила в меня взгляд ясных карих глаз.

– Кто она была?

– Знатная француженка. Я жил тогда в Тулузе. Она тоже презирала роль, отведенную женщине, и стремилась к знанию. Она была похожа на вас и духом, и красотой, – ласково добавил я.

Девушка слегка усмехнулась.

– Вы хотели жениться на ней?

Я призадумался.

– Я хотел любить ее. Я хотел, чтобы наши беседы не прерывались, я мечтал сжать ее в объятиях. Но жениться – нет, это было просто невозможно. Ее отец готовил ей брак, соответствующий его честолюбию, а не ее чувствам. И не моим.

– Совсем как мой, – сказала она и вновь кивнула; волосы рассыпались вокруг ее лица. Она вновь пристально посмотрела на меня. – Вас разлучили?

– Ее отец разлучил нас. Но помимо всего прочего в Тулузе продолжались распри между католиками и гугенотами, и ради собственной безопасности мне пришлось уехать. Такова уж моя участь – постоянно скитаться с места на место и создавать себе имя заново. Так что семейное счастье – не мой удел.

– Печально. Однако и тут у вас будет множество поклонниц, Бруно. Ни у кого из англичан нет таких глаз, как у вас.

Комплимент застал меня врасплох, и я не нашелся что ответить. София тоже смутилась и вновь уставилась в огонь.

– Как я вам завидую, вы столько успели повидать! У вас было множество приключений, а я уже шесть лет не покидала Оксфорда. Порой мною овладевает беспокойство и страх, что я так ничего, кроме этого, и не увижу, разве что сумею каким-то образом решительно изменить свою жизнь. Порой я готова сломать ее, мою жизнь, разбить ее в куски! На вас когда-нибудь такое находит? – Выразительные глаза смотрели на меня с мольбой о понимании.

– Безусловно. Тринадцать юношеских лет я провел в монастыре, и эта тоска, мечта о новом небе, новой земле знакомы мне лучше, чем многим другим. Но будьте осторожны, София, ибо мне пришлось также понять, что не стоит искать приключений ради самих приключений. Ценность дома осознаешь только тогда, когда его лишишься, – негромко договорил я.

– Отец рассказывал, что вы жили в Париже, при дворе короля Генриха. Там, верно, много красивых дам?

– Я видел немало красивых лиц и роскошных нарядов, это верно, однако красоты ума при дворе не сыщешь.

– Но ведь вы увлекли их своими идеями! – увлеченно сказала София.

– Вот уж не думаю, чтобы придворных дам интересовали мои идеи, – печально усмехнулся я. – Мало кто из них утруждал себя чтением, а уж тем более «идеями». Большинство ничего не смыслит даже в политике своего же государства, а я не умею притворяться, что меня привлекает женщина, чьи интересы сводятся лишь к модам и придворным сплетням. Я терпимый человек, но глупости не переношу.

Она выпрямилась и посмотрела на меня с интересом.

– Значит, вы цените в женщине способность мыслить и выражать свои мысли?

– Разумеется, при условии, что женщина образованна. Без образования женщина обречена быть лишь украшением, а тогда уж лучше повесить картину в гостиной, тем более что, в отличие от женщины, ценность художественного произведения с годами возрастает.

Усмехаясь, София покачала головой.

– Да уж, не похожи вы на англичан, Бруно. Впрочем, это было видно с первого взгляда. Мой отец уверяет, что, если женщина умна, это способно лишь отвратить мужчин и, если, мол, я хочу найти мужа, мне следует помалкивать, мило улыбаться и держать свои мысли при себе.

– Ваш отец столько же смыслит в человеческих чувствах, сколько в космологии.

Она расхохоталась, но глаза оставались серьезными.

– А ваш inamorato? [20]20
  Возлюбленный (ит.).


[Закрыть]– рискнул я. – Что ценит он? – Девушка промолчала, и я с большей уверенностью продолжал: – Не могу допустить, чтобы девица столь богато одаренная нуждалась в каких-то магических средствах, чтобы добиться внимания мужчины. При всем уважении к вам, могу лишь предположить, что ваш inamorato слеп или туп.

– Нет никакого inamorato! – выкрикнула она вдруг, крепко прижав руки к груди и отвернувшись от меня. – Не смейтесь надо мной, Бруно. Я-то думала, вы не такой, как все.

– Прошу прощения.

Я подлил себе вина и откинулся на спинку кресла, стараясь скрыть улыбку. Если уж девушка хочет довериться кому-то, она все равно это сделает, но только когда сама сочтет нужным. Несколько минут мы сидели в молчании, лишь треск поленьев и убаюкивающее гудение огня нарушали тишину.

– Что касается Агриппы, он добыл знания о практической магии из древнего трактата, именуемого в Европе Picatrix, – заговорил я, когда стало ясно, что София по своей инициативе молчание не прервет. – Правильнее именовать его Ghayat al Hakim, то есть «Цель мудрых». Этот трактат был составлен арабами в Харране примерно четыре столетия тому назад. Но на самом деле это перевод с гораздо более древнего труда, написанного еще до разрушения Египта и вдохновленного, как полагают, самим Гермесом Трисмегистом. – Я сделал паузу и отпил глоток вина в полной уверенности, что внимание слушательницы вновь безраздельно принадлежит мне: ее глаза неотрывно глядели на меня. – Эта книга запрещена Римом и никогда не печаталась в типографиях, ибо это слишком опасно, однако по приказу короля Альфонса Мудрого она была переведена на испанский, а затем на латынь, так что появилось несколько рукописных копий. Одна из этих копий была десять лет тому назад тайно доставлена в Париж для короля Генриха. Король собирает запретные эзотерические книги, хотя и не умеет пользоваться ими.

– И вы прочли ее? – шепотом спросила София, всем телом подавшись ко мне.

– Его величество разрешил мне взглянуть на этот манускрипт после того, как я торжественно поклялся, что не буду переписывать его для себя – ни целиком, ни даже отдельные его части. Он упустил из виду, что я – первый в Европе специалист в искусстве запоминания. – Тут я позволил себе скромно усмехнуться, но София как будто ничего и заметила.

– Так что же там было?

– Это учебник астральной магии, наставление в искусстве применять себе в помощь талисманы, образы и те силы, что движут звездами и планетами. – Я понизил голос до шепота и оглянулся, проверяя, надежно ли прикрыта дверь. – Магия эта основана на идее, что при всем бесконечном разнообразии вещества во Вселенной все силы в ней взаимосвязаны и все это входит в единое, одухотворяемое Божеством вещество. А потому человек, обладающий достаточными познаниями, может установить связи между элементами природного мира и теми небесными силами, коим они подчинены.

София недоуменно нахмурилась.

– Но как это действует? – настойчиво переспросила она.

– Вижу, вы не отступитесь, пока не узнаете, – улыбнулся я. – Ну, к примеру: предположим, – так, просто ради поддержания разговора, – что вы хотите вызвать к себе любовь некоего человека. – Я внимательно следил за ее реакцией: щеки девушки разгорелись и губы приоткрылись в нетерпении, однако она ответила на мой взгляд почти гневным взглядом. – В таком случае вам нужно привлечь на помощь могущество планеты Венера, а значит, для начала узнать, какие растения, камни и металлы находятся под властью Венеры. Вам также понадобится усвоить наиболее могущественные символы Венеры, написать их на талисмане, сделанном из подходящих материалов, в день и час, наиболее подверженные астрологическому влиянию Венеры, правильно составить призыв к Божеству, имя, магические числа… Как видите, все это очень сложно.

– Но вы могли бы меня научить? – выдохнула она.

– Понимаете ли вы, о чем просите? – возразил я, понижая голос до еле слышного шепота. – Чтобы я учил вас «дьявольскому колдовству», как назовет это большинство? Да знаете ли вы, какой опасности подвергнемся мы оба? К тому же, должен признаться, я никогда не пытался использовать магию в практических целях, меня всегда интересовала лишь интеллектуальная, теоретическая сторона вопроса. Право, София, если объект вашей привязанности не отвечает вам взаимностью, не разумнее ли обратить свои взоры к иному предмету?

Она склонилась ко мне и на миг коснулась тонкими пальцами моей руки, печальная улыбка вновь заиграла в уголках ее губ.

– Конечно, разумнее, – тихо признала она. – Однако сердце часто бывает не в ладу с разумом, вы и сами это знаете, Бруно.

Я смотрел на нее с болью в сердце. Наконец я понял, что и мне самому грозит серьезная опасность: я могу привязаться к этому полному жизни и странных идей существу со страстным взглядом карих глаз. А она? Что привлекало ее во мне? Лишь возможность обрести слушателя? Того, кто согласился воспринимать ее всерьез? При этой мысли ревность невольно кольнула меня: все это богатство, вся глубина чувств для какого-нибудь тщеславного павлина вроде Габриеля Норриса? Стоит ли расспросить ее, прикидывал я, и как подступиться к такой скользкой теме?

Мои размышления прервал глухой стук по ту сторону двери, словно кто-то потерял равновесие и всем телом врезался в косяк. София поспешно отдернула руку, оттолкнула свое кресло и вскочила на ноги, сердито оглянувшись на дверь. Но едва она сделала шаг, как ноги ее подкосились и она, тихо вскрикнув, вцепилась в спинку кресла, чтобы не упасть. Я тоже вскочил и поспешил подхватить девушку; она, держась за мое плечо, замерла на миг, повисла на мне, тяжело дыша.

– Вам нехорошо? – забеспокоился я. Идиотский вопрос – лицо ее было серым, как зола.

– Я… я не знаю, что со мной. Извините, – пробормотала она. – Чересчур поспешно вскочила, наверное, в этом все дело. Вдруг внезапная слабость. Или вино ударило в голову. Черт бы побрал Адама, старый хлопотун остался-таки подслушивать у замочной скважины.

– Мы разговаривали очень тихо, он не мог ничего услышать, – попытался я ободрить ее, хотя у меня самого по спине пополз ледяной ручеек.

– Он слышал достаточно, чтобы донести отцу, – сквозь стиснутые зубы возразила она.

Казалось, мы стоим так, не двигаясь, вечность. Левой рукой София вцепилась в мой камзол, я осторожно подхватил ее под правую руку. Ее волосы касались моей щеки, от них вкусно пахло ромашкой. Грохот собственного сердца оглушал меня, я с трудом переводил дыхание. Наконец София приподняла голову и со вздохом произнесла:

– Простите, Бруно. Помогите мне сесть. – Голос ее ослаб, она все еще была очень бледна.

Я помог ей сделать шаг и опуститься в кресло. В коридоре кто-то с силой хлопнул дверью, послышался разговор двух мужских голосов.

София вскинула голову.

– Отец вернулся. Надо выйти ему навстречу и рассказать про вас, пока Адам не сообщил ему о своих подозрениях. – Она еще раз глубоко вздохнула и с усилием поднялась на ноги, остановилась, придерживаясь рукой за спинку кресла.

– Вам все еще нехорошо? – Я протянул руку, чтобы ее поддержать, но девушка прошла мимо, словно не заметив меня, и остановилась у двери.

– Я скоро оправлюсь. Доброй ночи, Бруно, спасибо, что выслушали мои глупости. Надеюсь, мы еще поговорим. – Она улыбнулась и выскользнула в коридор, прикрыв за собой дверь.

Я взял в руки схему Коперниковой Вселенной и снова принялся ее изучать. Что таинственный символ Солнца был Софии знаком, в этом у меня сомнений не оставалось. Поразмыслив, я сложил листок бумаги и убрал его: разумнее будет не спрашивать ни о чем ректора, а завоевать доверие девушки, и тогда она поделится со мной тем, что знает.