Текст книги "Любовь плохой женщины"
Автор книги: Роуз Шепард
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)
Все это Джеральдин узнала не от брата, не из нежного и подробного письма, а от Элли Шарп (будьте любезны), которая звонила вчера, якобы попросить об одолжении – навязать им в спутницы свою дочь, и только потом мимоходом, словно вдруг вспомнив, соизволила поделиться новостью.
«Это кое о чем говорит, – размышляла Джеральдин, – если совершенно посторонние люди… Не то чтобы Элли совсем уж посторонняя, но ведь она не член семьи, и не так уж мы близки… Это кое о чем говорит, если о переезде своего брата узнаешь не от него самого, а случайно и окольными путями».
Джеральдин осознала с горечью, что они с братом стали ужасно далеки друг от друга, и не только в смысле географического местонахождения: они существовали в разных плоскостях бытия. Она приняла от официантки блюдо, взяла дольку лимона и выжала сок на рыбу, а тем временем ее охватывало невыразимое отчаяние. Она была в крайней растерянности. Она вдруг ясно увидела себя со стороны: глупая толстая женщина в тесной блузке и дурацкой широкой юбке, жадно сгорбившаяся над тарелкой, полной калорий.
Но это была лишь кратковременная депрессия, которой подвержены особо чувствительные женщины. И если она шмыгнула носом и вытерла рукой уголок глаза, то причиной этому были всего лишь нашедшие свою цель брызги лимонного сока.
– Спасибо, Элис, – проговорила она со слабой улыбкой. – Никогда не откажусь от хорошего кусочка камбалы.
Девушка лежала на боку, изящно изогнув спину и подтянув колени к животу, – он мог бы сосчитать ее позвонки до самого копчика, – подложив под голову руку. Она казалась чересчур совершенной – как будто она позировала, притворяясь, что спит. Но дыхание ее было таким легким, а она сама – такой расслабленной, что он понимал: она действительно спит.
В резком утреннем свете, проникавшем в комнату сквозь щели жалюзи, он мог объективно оценить ее: она была прекрасна. Но ее прелести больше не возбуждали его. Его восхищение этими длинными стройными ногами, тонкой талией, красиво прорисованным лицом было сродни восхищению, которое он мог бы испытывать по отношению к более или менее приличной скульптуре. И за неспособность вызвать в нем интенсивный эротический отклик он беспочвенно винил ее.
У нее были очень белые зубы и здоровые бледно-розовые десны. Мягкие темные волосы лежали аккуратной блестящей шапкой. Кожа была гладкой и золотистой. Глаза, которые сейчас были сомкнуты, но могли в любой момент открыться и обратиться на него, были ярко-синего цвета, маскирующего ее коварство. Она занималась связями с общественностью, водила раритетный «бьюик», всегда носила только черное. Он встретил ее на открытии какой-то галереи пять месяцев назад. Ее звали Кристин, ей было двадцать шесть лет, и она намеревалась выйти за него замуж.
Об этом намерении Кристин он догадался по ее напускному равнодушию. Она с нарочитым пренебрежением отзывалась о традиционных отношениях, провозглашала себя свободолюбивой, два-три раза в неделю отказывалась проводить с ним ночь, утверждая, что ей необходимо побыть одной или пообщаться с подругами. Другими словами, она применила весь арсенал типичных женских уловок.
Он почувствовал внезапное и глубокое отвращение – но не к девушке, не к себе самому, а к своей неуемной похоти. Снова и снова она обманывала его, брала над ним верх, практически сводила с ума желанием – она то неожиданно завладевала им, то в одно мгновение, без предупреждения, исчезала до следующего раза.
Похоть вела его по этому бесконечному круговороту страсти, привязанности, разочарования. Женщина, которую сегодня он страстно желал, назавтра вызывала в нем скуку и раздражение. И его самого это, в общем-то, устраивало, но только не женщин с их собственнической натурой.
Им нужно было обладать им. И они не знали, что значит слово: «достаточно»: он трахал их до бесчувствия, но они всегда, всегда возвращались и требовали еще. Они цеплялись за него так, что ему приходилось отрывать себя от них, теряя каждый раз кусочек себя, кусочек своей сущности.
Он был так наполнен сексуальностью, что, образно говоря, с трудом передвигался. Его притягательность была неотразима, его техника – непревзойденна. Он знал, что если он хоть раз переспал с женщиной, то она потеряет интерес к другим мужчинам, возможно, навсегда. Он просто не мог оставить их такими, какими они были до него. Такую вот тяжелую ответственность нес он по жизни.
И к каким только хитростям они ни прибегали! Какие только ловушки не расставляли они, охотясь на него! И лишь однажды, много лет назад, он попался. Он позволил женщине использовать его сперму для того, чтобы зачать ребенка. Что ж, больше такое не повторится! Ни за что! Теперь он знал все их штучки.
Не отрывая глаз от ее безмятежного лица, покрытого легким румянцем сна, он высвободился из простыней и слез с кровати, а затем, мягко ступая по деревянным половицам, подошел к окну. Он раздвинул металлические полоски жалюзи и постоял несколько минут в бледном свете дня, прислонившись плечом к холодной стене, глядя на потоки машин, на суматоху восьми часов утра. В нем было шесть футов два дюйма без обуви, и он был хорошо сложен. Свою наготу он носил с той же спокойной фацией, с которой носил одежду. Он ничего не потерял с годами и опытом, скорее, приобрел. Его рыжеватые волосы по-прежнему были густы. Глубокие вертикальные складки придавали его лицу что-то волчье, интригующее. А самое главное, зрелость наделила его манерами, перед которыми не могли устоять не только женщины, но и мужчины.
В феврале ему исполнилось сорок пять. Для мужчины это был лучший возраст. «Ты, должно быть, уже окончил колледж, – заметила вчера вечером в ресторане Кристин, – когда я только пошла в детский садик». Несомненно, она хотела умилить, очаровать его, представ в образе ребенка. Ее улыбка была полна нежного снисхождения к забавной малышке Кристин. А может, в этой улыбке невольно выразилось то дешевое самодовольство, которое испытывают молодые по отношению к более взрослым людям (как будто молодость дается не всем). Но для него, никогда не видевшего большого смысла в детях, малютка Кристин была особенной лишь потому, что судьба выбрала ее, предназначила для будущей встречей с ним (и ему казалось, что все дальнейшие годы ее взросления и роста были подчинены только этой цели).
Он услышал, как она зашевелилась за его спиной, как участилось и стало глубже ее дыхание. Ему так не хотелось, чтобы она просыпалась, так не хотелось, чтобы она вторгалась в его бесценное одиночество, что у него зашевелились волосы на затылке. Хоть бы она поспала еще немного.
Дэвид Гарви был несчастен и, подобно многим несчастным людям, не до конца понимал, в чем причина его несчастья. Винил он в этом свою мать. Разумеется, все винят своих матерей, но у Дэвида было на это больше оснований, чем у других.
Он всегда стремился быть таким, каким хотелось быть ему самому, но при этом он вынужден был смириться с тем, что прежде всего он был таким, каким хотела видеть его мать. Было похоже, что она не столько зачала его, сколько придумала. «Дэвид будет высоким, как мои братья», – заявляла она, когда ему было пять, шесть, семь лет. И, не в силах поступить по-своему, он вырос высоким, как ее братья. Нельзя сказать, что он не был доволен своим телосложением. Но он предпочел бы, чтобы не она командовала его ростом.
Затем было: «Вот увидите, Дэвид многого достигнет в жизни, он станет кем-то». И выходило так, будто малейший его успех был предопределен матерью. С тех пор как он получил премию за политический комментарий, за тот его репортаж о войне, ее любимым выражением стало: «Я же говорила».
Его ошеломляли сосредоточенность и целеустремленность, которые он видел в ее глазах. Однако еще хуже было то, что в этих глазах он, потрясенный и в то же время очарованный, видел себя самого.
«Свои творческие способности он унаследовал от меня», – не раз говорила она, но в этом случае она, похоже, ошибалась. Потому что ничего творческого в нем не было. Правда, не было никаких свидетельств и ее творческих способностей, если, конечно, не считать творчеством развешивание парчовых штор, раскладывание вышитых подушек и составление букетов из фригидных розовых гвоздик в вазах резного стекла. (Он с легкостью мог представить себе, как она, с упрямым выражением лица, обрезает стебли на столе из сосновых досок, а потом ставит гвоздики, одну за другой, в вазу, как будто следуя законам некой высшей симметрии, понятным только ей одной.) А в субъективных вопросах вроде этого противоречить ей было столь же невозможно, как и в остальных.
Насколько больше повезло Джеральдин, бесполезной дочери, для которой в детстве просто подыскивали какие-нибудь дела и занятия, лишь бы она не мешалась. Он помнил ее пухлой девочкой с нелепой копной кудряшек, которая неуклюже тыкала иголкой в ткань, выводя гигантские стежки, или колотила по клавишам пианино, заучивая детские песенки. Он помнил Джеральдин в белых носочках и черных туфлях с пряжками, всегда послушную и примерную, ни к чему, кроме послушания и примерного поведения, не склонную.
И в этом заключался парадокс: тогда как он, воистину сын своей матери, воплотивший собой все ее мечты и надежды, отчаянно стремился не быть таким, как мать, Джеральдин, вовсе не похожая на мать, отчаянно стремилась стать таковой.
Если в жизни он совершил множество плохих и дурацких поступков, то сделал он это в основном в пику матери. Разве женился бы он на Кейт, например, если бы Элеанор не противилась этому всеми силами? Правда, потом он оставил Кейт (что было удручающе неизбежно), чем еще раз доказал правоту матери.
Восемнадцать месяцев вдали от его утомительной семьи не принесли Дэвиду эмоционального отдохновения. Странно, но здесь мысли о родственниках доставали его еще больше, чем когда он был дома. Он смог бы быстрее забыть о них, плотнее отгородиться от них, если бы они просто сидели в соседней комнате перед телевизором.
Что ж, скоро он снова увидит их. И Англию, по которой, неожиданно для себя, он скучал – потому что Америка не приняла его, не стала близкой, как он надеялся, да и он не до конца принял Америку.
Перспектива новой работы вызывала в нем и радостное возбуждение, и тревогу. Что, если он не справится? В ночных кошмарах ему снилось, что его недооценивают, явно или – что было еще хуже – неявно. Он боялся, что мир не сможет оценить его в полной мере. Именно это мешало ему, даже в данный момент, сесть и приступить наконец к роману. Потому что вдруг роман останется незамеченным, вдруг его исключительную важность не разглядят?
Но перед тем как вступить в новую должность, он сможет отдохнуть – съездить в Италию с этими крикливыми старухами из «Глоуба». На самом деле ему даже хотелось провести с ними недельку-другую, немного отвлечься и расслабиться. Он знал их всех уже много лет, так как тоже начинал на старой Флит-стрит, тоже прошел школу строкоотливных машин, крови, пота и алкоголя. Его тогдашний образ жизни теперь казался почти здоровым по сравнению с безумствами нынешнего времени: борьбой с пассивным курением, выпивкой в благоразумных пределах и подсчетом холестерина.
Дыхание Кристин становилось все быстрее. Было слышно, как она старается выплыть из глубин сна на поверхность сознания. Сейчас настанет подходящий момент сказать ей, пока он настроен против нее, что он исключает ее из своих планов.
Она ведь называла себя свободолюбивой, напомнит он ей. Она же не хотела связывать себя. Ей ведь требовалось время, чтобы побыть одной – теперь она сможет быть одна сколько угодно.
– Хм, – выдохнула она, наконец проснувшись. Потом: – Привет.
Он отвернулся от окна, потер замерзшее плечо, потом вдруг пожалел ее и решил отложить разговор. Он тоже сказал: «Привет», – и даже смог улыбнуться ей.
Глава четвертая
Разумеется, лето не могло продолжаться бесконечно или непрерывно. И вот к вечеру, как и обещала сгустившаяся атмосфера, на город обрушилась гроза. Глядя на то, как сквозь тучи прорвалась рваная линия молнии, Кейт решила, что слово «обрушиться» подходило как нельзя лучше. Все вокруг разваливалось на части.
Кейт ожесточенно потерла глаза. Казалось, что в них насыпали песка. Во рту был неприятный привкус, и вообще она чувствовала себя отвратительно. Причиной тому было вино за обедом, как она догадывалась. Вот что так подкосило ее. И с чувством мрачной неизбежности, решив, что лучше закончить то, что начато, Кейт откупорила бутылку «Фиту» и налила себе полный стакан.
Она уже ставила подсоленную воду на конфорку, а странные, похожие на летучих мышей образы все еще проносились в ее воображении. Как хорошо было бы прилечь в затемненной комнате, закрыть глаза и позволить дню закончиться без нее. Но нужно было готовить ужин. И, кроме того, если сейчас она заснет, то обязательно проснется ночью и до утра промучается бессонницей.
В саду в надвигающихся сумерках трепетали последние цветы магнолии, словно размахивали белыми платками в знак капитуляции. Пышные кусты то и дело сотрясала дрожь. Гортензии бились друг о друга как сумасшедшие. Дома на Брумфилд-роуд рекламировали свои кухни: один за другим вспыхивали флуоресцентные прямоугольники, разливая вокруг синий свет. В спальнях и гостиных загоралось более теплое, более заманчивое сияние.
Когда пришел Алекс, макароны уже набухали, размягчались, над ними вились липкие жгуты пара. Листья свежего базилика, нарезанные и сложенные на доске аккуратным холмиком, источали жгучий анисовый аромат.
– Вкусно пахнет, – сказал он расстроенной Кейт, налил себе вина и, прихлебывая с удовольствием, направился к плите, чтобы убавить газ под соусом. Его вмешательство было своевременным: обжигающая смесь уже начала приставать к металлическим стенкам кастрюли.
– Спагетти, – сообщила Кейт.
– А, здорово.
Она еще глотнула вина и добавила многозначительно:
– С помидорами и сыром рикотта.
Время от времени она вдруг решала, что то или иное блюдо было его любимым – на том лишь основании, что однажды он съедал целую тарелку этого блюда. По правде говоря, спагетти с таким соусом ему не очень нравились – на его вкус они получались слишком клейкими и тяжелыми для желудка, но с тех пор, как Кейт раздобыла где-то этот рецепт, они стали хитом на Лакспер-роуд. Однако сказать ей: «Вообще-то я терпеть не могу спагетти» – значило бы убить ее наповал. Он не должен был отказываться от еды, которую она ему предлагала, потому что это будет воспринято как отказ от ее любви. И Алекс видел перед собой два пути: или есть все, что она ставила перед ним, с видимым удовольствием, или уходить из дома и есть где-нибудь еще.
С годами он понял (хотя ни за что бы не признал этого вслух), что его мать была не лучшей поварихой в мире. Кейт была и слишком неловкой, и слишком нервной: она перебарщивала с приправами, добавляя «еще щепотку для вкуса», и никогда не знала заранее, что у нее получится из ингредиентов, которые она клала на сковородку.
Большинство своих предпочтений в смысле еды Алекс приобрел в раннем возрасте, когда все, что он ел, выходило из-под рук Кейт. И в возрасте двенадцати лет, будучи приглашенным в дом своего приятеля Пола Мэйзера, он был потрясен, узнав, что бекон не должен ломаться, когда его режут, и что печень обычно не подпрыгивает на тарелке, как мячик.
Но, с другой стороны, миссис Мэйзер была холодной, недружелюбной женщиной, которая за столом выдавливала из него еле слышные, неискренние слова благодарности. Она была так помешана на собственном величии, что никогда не позволила бы себе пробежать вверх или вниз по лестнице и не стала бы расхаживать по дому без тапочек, как Кейт. И позднее, взвесив все «за» и «против», мальчики пришли к выводу, что, невзирая на резиновую печенку и хрупкий бекон, Пол вытащил более короткую спичку.
– Как дела? – спросила Кейт Алекса.
– Нормально. Как всегда. А у тебя?
– Да так себе. – Она со стуком поставила стакан на буфет и, расслабив руки, помахала им вперед-назад. Ее лицо скривилось в язвительной гримасе. – Говорят, твой отец возвращается в Лондон.
– Ну и что? – пожал Алекс плечами. – Мне-то какое дело?
– Я подумала, что тебе это может быть интересно. – Кейт произнесла эту фразу с какой-то агрессивностью, почти зло.
– Мне не интересно. Ни в малейшей степени.
– Тогда ты остаешься в меньшинстве. Всех остальных эта новость, похоже, привела в страшное возбуждение.
– И кто же эти «все остальные»? А, Элли, кто же еще. Я совсем забыл, ты сегодня обедала с ней. Должно быть, у тебя уши до сих пор болят.
– Ему предложили новую работу. Очень хорошую. Колоссальная зарплата, машина за счет компании.
– Значит, ему повезло. Кейт, не стоит даже думать об этом. Теперь это все ни имеет никакого значения.
– Я знаю, знаю. – Она отвернулась, впилась зубами в костяшки пальцев и зажмурилась. – Не обращай внимания, милый. Просто иногда я не могу сдержаться, когда подумаю… Что это за шум? Должно быть, гром.
– После грозы станет легче, – сказал он с надеждой в голосе. – Не будет так давить. – Напряженность в доме становилась невыносимой.
Дождь менее чем за минуту переполнил сточные канавы и стал заливать плитку под окнами. Кейт встала у раковины и откинула спагетти на дуршлаг. Происходило что-то катастрофическое – апокалиптическое.
– Где Наоми? – донесся ее голос из облака пара.
– Она поехала в город, – ровным голосом ответил Алекс, – в парикмахерскую.
– В парикмахерскую? – Кейт обернулась, чтобы посмотреть на него. – А ты откуда знаешь?
– Я говорил с ней сегодня по телефону. Я звонил домой, потому что подумал, что оставил ключи на… ну, забыл дома.
– Но на самом деле ты не забыл?
– Нет. Они были у меня в заднем кармане брюк. – Он дотянулся до заднего кармана, достал ключи и покачал ими, подтверждая свои слова. Вещественное доказательство номер один.
– И тогда она сказала, что собирается в парикмахерскую?
– Что-то в этом роде.
На самом деле это Наоми позвонила ему, от обиды и отчаяния почти неспособная говорить. У нее были новости от ее агента, Ариадны. Вроде бы появилась какая-то работа для Наоми в качестве модели. Был упомянут некий каталог. Но, как оказалось, это не было отличной новостью. Это было унижением. Хорошо продуманным оскорблением. «Ты можешь представить меня в синтетическом халате в цветочек, а? В какой-нибудь юбке за пятнадцать фунтов? Или в теплом белье для старушек? Как бы тебе это понравилось?» Никогда в жизни ее так не оскорбляли.
«Слушай, может, тебе сходить куда-нибудь, чтобы развлечься?» – предложил он ей, ухмыляясь, как влюбленный дурак (да он и был влюбленный дурак). Все эти ее спектакли, ее amour propre [19]19
Себялюбие, эгоизм (фр.).
[Закрыть]он теперь находил очаровательными. «Не хочешь купить себе что-нибудь, а? Подними себе настроение. Постричься? Ну, мне кажется, у тебя и так чудесная прическа, но раз ты считаешь, что… Сколько это будет стоить? Сколько? Нет-нет, конечно, это стоит именно столько. Это в два раза дешевле, чем я предполагал. Это будет мой подарок тебе, солнышко. Возьми мою кредитку. Она в… Точно. Ты помнишь мой код?»
– Откуда у нее взялись деньги на?.. – вслух задумалась Кейт.
– Ну, они с Ники старые приятели. Наверное, он пострижет ее бесплатно. Или за символическую сумму.
– Похоже, ты отлично осведомлен о ее делах. – Взяв две ложки, Кейт стала мешать спагетти, добавляя томатный соус и расплавленный сыр.
– Она плакала. Надо было поговорить с ней. – Алекс прошел к буфету, открыл ящик со столовыми приборами, с грохотом стал перебирать сваленные в кучу ножи и вилки. – Не мешало бы нам купить в этот ящик разделители. Или, кажется, бывают специальные подносы с отделениями.
– До сих пор мы прекрасно обходились без подноса. А она будет ужинать с нами? Оставить ее порцию на плите, чтобы не остыла?
– Откуда я?.. Слушай, в чем дело?
– Просто раз она, по-видимому, делится с тобой…
– Эй, хватит, а? Она ведь не докладывает мне обо всех своих передвижениях. Она оставила тебе записку? Она собиралась оставить записку. А, вспомнил, она действительно говорила что-то насчет Элли. Да, точно, она собиралась зайти вечером к Элли.
Кейт была довольна и недовольна одновременно. Хорошо, конечно, для разнообразия побыть хоть один вечер вдвоем. С другой стороны, почему именно сегодня, когда она сама не своя, вся на нервах и не может полностью насладиться отсутствием Наоми? Все же этой женщине недостает элементарной вежливости. Шлепнув тарелки на стол, она поделилась с Алексом своим мнением о Наоми Маркхем, которая, судя по всему, считала этот дом гостиницей.
– Не заводись, – ласково попросил он ее, возвращаясь наконец с ножами и вилками. Он покачал стул, чтобы столкнуть Петал с сиденья, сел на ее место. – Она уже скоро уедет.
– Скоро? Она так сказала?
– Нет. Мне так кажется. – С несчастным видом он уставился себе на колени, потом нагнулся, чтобы погладить за ушком обиженную Петал, чувствуя, как кровь заливала шею, лицо, уши, виски. Сможет ли он когда-нибудь открыть матери свою ужасную тайну? Может, надо было признаться во всем сейчас, пока не вернулась Наоми. Может, надо было прямо сказать Кейт, что он и Наоми собирались…
– Прости, – сказала Кейт и попыталась – неудачно – рассмеяться. – Я просто немного не в себе. Наверное, это из-за новостей о Дэвиде. Элли все уши прожужжала мне о его новой работе и суперзарплате. Я подумала, что некоторым все подается на блюдечке.
– Но ведь нам нет никакой разницы, где он работает и сколько зарабатывает, – рассудительно заметил Алекс, беря вилку, – так же, как то, где работают и сколько зарабатывают другие чужие нам люди. – Затем, воткнув вилку в макаронную размазню и сделав вдох, добавил с чувством: – Мое любимое.
Мир, увиденный глазами влюбленной Наоми Маркхем, был не таким, как всегда. Как зачарованная, почти забыв о том, что у нее была новая прическа, она шагала по Бонд-стрит, поглядывала на витрины магазинов и видела, что одежда, пусть скроенная и пошитая искуснейшим образом, по сути своей была всего лишь тканью. Картины маслом, антиквариат, ювелирные изделия были, в конце концов, только вещами.
В груди у нее шевелился маленький, плотный узелок разочарования – то же самое чувство она испытала в возрасте десяти лет, когда Рождество принесло с собой не восхитительный трепет предвкушения, а тоскливое осознание утраты.
Конечно, невозможно было излечиться от внезапного, незаметного повзросления. Ребенком, со своей новой зрелостью, она примирилась с этим. Но любовь, выпавшая недавно на ее долю, была испытанием совсем иного рода. Ей оставалось только надеяться, что более экстремальные проявления состояния влюбленности – ощущение нереальности происходящего и нарушение пропорций – со временем исчезнут сами собой. В настоящий момент ее можно было сравнить с пассажиром кренящегося судна, для которого удержание равновесия требовало предельной сосредоточенности, навигация была гаданием или в лучшем случае зависела от положения пляшущих по небосводу звезд и у которого была одна-единственная перспектива – погибнуть.
А всего лишь несколько недель назад эти же самые дорогие магазины казались такими заманчивыми. Открывая их двери, она испытывала глубокое, стойкое чувство возвращения на родину – туда, где все было знакомо и близко. Но сегодня ничто не привлекало ее, и это несмотря на то, что у нее были деньги. У нее в сумочке лежала кредитка Алекса – ее услужливый друг (правда, менее услужливый, чем кредитка Алана Нейша, но все же способный подарить ей флакончик «Ромео Джильи» или «Дольче и Габбана», способный получить из банкомата пачку купюр).
Нет, проблема состояла в том, что ей не хотелось ничего покупать. У нее просто не было настроения. Она не хотела новую белую рубашку, серый шерстяной жакет или стеганую сумку. Она хотела Алекса. Она скучала по нему. Она хотела быть с ним, целовать его. И еще она хотела излить кому-нибудь душу. А не рассказать ли Элли о том, что происходит? Нет, нельзя, Наоми знала, что потом она обязательно пожалеет об этом.
Японский турист шагнул в сторону, пропуская ее, и потом обернулся, чтобы посмотреть ей вслед. Она не заметила этого. Из люка на дороге вынырнул рабочий и предложил ей выйти за него замуж. Она не остановилась.
Очутившись на Оксфорд-стрит, она преодолела давление потока пешеходов, который иначе унес бы ее к Триумфальной арке Марбл-арч, и на минутку остановилась у киоска, заваленного одинаковыми и безвкусными апельсинами, бананами, виноградом (и когда эти фрукты перестали казаться экзотикой?), в ожидании, пока какой-нибудь план действий не предложит себя к ее услугам.
Когда пошел дождь, она восприняла это как личное оскорбление – лучший стилист Лондона не для того полдня стриг и укладывал ее волосы, чтобы погода взяла и помочилась ей на голову, – и подняла руку, останавливая такси.
По дороге в Хакни она закрыла глаза, откинулась на спинку сиденья и предалась эротическим воспоминаниям об Алексе, о том, как он пронзает ее, о его глазах и о том, как они будто обнимают ее, притягивают ее к нему. На нее волнами накатывало вожделение, заставляя ее дрожать.
Водитель, поглядывая в зеркало заднего вида, видел только то, как по ее лицу поочередно пробегали свет и тень клонящегося к закату дня; он видел, как на ее бледной коже танцевали силуэты колышущейся листвы. В Блумсбери он рискнул завязать разговор, предложив для обсуждения капризность британского лета, что всегда встречало отклик у его пассажиров. Но Наоми не ответила. Она не присоединилась ни к его проклятиям в адрес кругового движения на Олд-стрит, ни к его утверждению, что недавний ремонт покрытия ни к чему не привел. Не тронули ее ни многочисленность дорожных работ, ни тот факт, что практически каждая улица в столице была перекопана, – потому что она была совсем в другом месте, с Алексом, в своем воображении, она была далеко-далеко и готова на все.
Дворники скользили по лобовому стеклу взад и вперед. И только когда машина промчалась мимо Лондонфилдс, она открыла глаза, сфокусировалась на смутно узнаваемой географии и стала давать указания водителю: направо, налево, направо.
Со смешанным (и неприятным) чувством предвкушения и беспокойства, прикрывая сумочкой голову, она почти бегом поднялась по крутым ступенькам к двери Элли.
На краткое мгновение в окнах первого этажа промелькнула Элли в чем-то вязаном и очень розовом. Прежде чем она исчезла, Наоми увидела поднятую ладонь, увидела, как Элли машет ей.
И от этого она испытала неожиданный прилив хорошего настроения, ее охватило ощущение свободы, как будто ее только что выпустили из больницы после долгой болезни. Она даже почувствовала слабость и дрожь в ногах.
К Наоми пришло осознание того, насколько тяжело жилось ей на Лакспер-роуд, и не только из-за неписаных правил дома или из-за собственной ненужности. Труднее всего было скрывать от хозяйки свою страстную связь с хозяйкиным сыном.
Это было пыткой – держать свою любовь в секрете, не иметь возможности говорить о ней. Если бы она могла кому-нибудь рассказать об Алексе, то, может, происходящее показалось бы ей самой более вероятным и более реальным. Ей необходимо было произнести его имя вслух, связать его со своим именем, сказать: «Я и Алекс».
Она глотнула холодного и влажного воздуха, быстро выдохнула его. Здесь, на пустой каменной террасе было свежо и прохладно; позади нее стеной падал на землю дождь, принося с собой грязь и бодрость. Вдруг в доме на другой стороне дороги открылось окно; оттуда дерзко вырвалась музыка.
Из-под входной двери донесся лай Маффи. Звук то удалялся, то приближался, сообщая о передвижениях пса между прихожей и кухней. И вот появилась сама Элли. Искрясь, как молния, опасной энергией, она протянула приветственное «ита-ак» в своей всегдашней провокационной манере.
– Итак, – коротко ответила Наоми, проходя внутрь.
– Вытри ноги, будь добра. А ты заткни пасть. – Последнее распоряжение относилось к Маффи, который лаял так, что его отбрасывало назад.
Из кухни вышла босая Джуин с полотенцем на шее.
– О, – сказала она, – это ты. – Она взяла на руки заходящуюся лаем собаку, поцеловала ее в лохматую голову и невежливо, демонстративно пошла вверх по лестнице.
– Не обращай на нее внимания, – громко посоветовала Элли, – у нее сейчас то самое время месяца. Я всегда догадываюсь об этом, потому что ведет она себя в эти дни еще более одиозно, чем обычно. Разве не так, Джуин? – Она оперлась на лестничные перила и крикнула вслед дочери: – У тебя бывает ужасный предменструальный синдром, да, дорогая? Так, ладно! – Она довольно потерла руки. – Проходи же, Маркхем, садись, выпей стаканчик-другой пунцовой влаги из источника вдохновения. А может, напьемся вдрызг и будем всю ночь петь сентиментальные баллады? Ведь тебе не надо вести машину. Ты даже не умеешь водить. Боже упаси тебя от того, чтобы ты села за руль. А-а, я вижу, ты сделала прическу. Через неделю будет лучше. Кейт знает, что ты здесь? Ты бы позвонила ей и сказала, в противном случае она надуется и затаит обиду.
– Алекс ей передаст. – Вот, она сказала! Она произнесла вслух его имя! Наоми резко села на диван и сложила руки на коленях.
Александр Гарви. Довольно обыкновенное имя, как раньше ей казалось, но теперь оно несло в себе огромную мощь и значение. Она решила, что произнесла его достаточно непринужденно. Возможно, голос был чуть звонок, чуть неровен, но не настолько, чтобы это было заметно непосвященному собеседнику.
– Она хорошо тебя кормит? Ты тощая как спичка. – Элли потянулась через диван, чтобы в экспериментальных целях ущипнуть Наоми за руку.
– Ну, да. В смысле, кормит хорошо. Но последнее время я ем довольно мало. А еще она разрешает кошкам ходить по столу и нюхать тарелки. От этого у меня совсем пропадает аппетит.
– Отвратительно. Слушай, я не успела сходить в магазин. Я не собиралась ничего готовить. Мы закажем что-нибудь на дом попозже. Пиццу. Или китайскую кухню. Все, что захочешь. Но сначала мы должны обменяться новостями. Ты первая. Расскажи мне, как твои дела.
– Не думаю, что тебе понравятся мои новости, – предупредила Наоми.
Разумеется, Элли это не испугало.
Джеральдин Гарви вышла из ванны, и показалось, будто вместе с ней из ванны вышла половина воды. Должно быть, существовал такой непреложный закон физики, по которому чем старше становился человек, тем больше воды к нему прилипало. Обдумывая эту проблему, она прошлепала по полу из пробковой плитки к вешалке и завернулась в пушистое полотенце.
Было мокро внутри и мокро снаружи. Набухшие водой тучи с середины дня собирались над Лондоном – они неумолимо, целенаправленно двигались по небу, поливая по пути деревни и пригороды. Сад, давясь, жадно пил из луж. Бассейн переливался через края. Цветочные бордюры затопило. С тех роз, что не успели плотно свернуться в бутоны, все лепестки были оборваны и сброшены в грязевую жижу. Ломоносы оказались наполовину содраны со шпалеры и теперь свисали мокрой спутанной плетью. Джеральдин открыла шпингалет и распахнула запотевшее окно. Было видно, как банные пары устремились наружу, а внутрь проник невидимый, но ощутимый запах мокрой почвы.
