Текст книги "Любовь плохой женщины"
Автор книги: Роуз Шепард
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)
– А теперь я хочу, чтобы вы оба закончили.
– До следующего раза, – назидательным тоном заметила Люси.
«До следующего раза», – согласилась про себя Джеральдин, глядя на часы. Без десяти четыре.
– Я пойду приготовлю чай. Люси, сбегай к папе. Он моет «ровер». Скажи ему, что у него есть десять минут. Доминик, а ты должен купить Люси новый журнал. И чтобы больше я об этом не слышала.
– Не услышишь, – пообещал Доминик и опрокинулся на спину; широко раскинув руки под синим безоблачным небом. Он закрыл глаза и добавил: – По крайней мере, не от меня. За дурочку Люси я ручаться не могу. – Люси прицелилась и пнула под ребра. – Ой!
Потерпевшая поражение Джеральдин пошла в дом.
– Тебе налить? Оп! Все, поздно, свой шанс ты упустила. – Элли Шарп торжествующе вылила остатки «Пино Гриджио» себе в стакан, покрутила зеленую бутылку перед глазами, чтобы убедиться, что там действительно пусто, и сунула ее в заросли крапивы под стеной. – Чертовски классная погода, – отметила она. Потом, откинувшись на спинку плетеного кресла и отставив стакан в сторону, она удовлетворенно вздохнула и развернула руки ладонями кверху, чтобы подставить солнцу самые бледные участки кожи. – Ах, если бы такая погода стояла круглый год! Ты согласна?
Если Элли и ожидала получить ответ (а, по всей видимости, ей было все равно), то его не последовало. Джуин сидела на краю газона на диванной подушке и с журналом на колене, время от времени опуская руку в пакет чипсов со вкусом бекона и отправляя их поочередно то себе в рот, то в пасть Маффи. Она не подала виду, что слышала вопрос; с ее стороны доносилось лишь сосредоточенное хрумканье.
Элли считала ее смешным, неловким, трудным ребенком. Короткие темные волосы, огромные черные глаза, трогательно тонкие руки и ноги, бледность и мешковатое блеклое платье делали Джуин похожей на уличную бродяжку. Джуин нередко – и открыто – сожалела о том, что она не сирота, и при этом выглядела совершенной сироткой.
В прошлый четверг ей исполнилось шестнадцать лет. Ее назвали в честь месяца ее рождения, но по-французски, что было куда более стильно, куда менее заурядно. Но она упорно отказывалась от французской формы своего имени и всегда представлялась как Джуин. «Джюан, – жаловалась она, утрируя произношение, – звучит так манерно. Я чувствую себя полной идиоткой, когда меня так называют. Как будто я сама себе в задницу залезла».
Морщась в лучах беспощадного послеполуденного солнца, Элли представила себе, как пришлось бы для этого изогнуться, и улыбнулась.
– Ты пойдешь куда-нибудь сегодня вечером? – спросила она после нескольких минут молчания. Этот вопрос требовал ответа.
– Может, пойду, – сказала Джуин, отбрасывая пустой пакет из-под чипсов и протягивая руку своей лохматой дворняжке, чтобы та облизала ее соленые пальцы. – А может, нет.
Элли купила Маффи в подарок дочери три года назад, демонстрируя таким образом свою бережливость. «Даже если есть возможность купить и содержать породистую собаку, – рассуждала она, – зачем это надо?» Элли любила называть Маффи «кусочком»: кусочек того, кусочек этого. И каким-то образом ни у кого не оставалось сомнений в том, что при желании Элли могла бы завести себе вейнарскую легавую или – если бы она захотела – афганскую борзую. Так что бедный старый Маффи был, как смутно догадывалась Джуин, всего лишь шумным и шустрым эквивалентом меховой игрушки.
– Не понимаю я вас. – При мысли о том, как бездарно нынешние подростки тратят свою молодость, из груди Элли вырвался печальный вздох. Она считала их тупицами. Она была в них разочарована. Рядом с ними невозможно было вновь прикоснуться к радостям юности. Хорошо хоть у нее была своя собственная жизнь: стремительная, разнообразная, социально ориентированная и богатая событиями. – В твоем возрасте я каждый вечер была чем-нибудь занята. По субботам дома оставались только мертвые. Все шли или на вечеринку, или в клуб.
– Ты уже это говорила. – Теперь пришла очередь Джуин выразить вздохом свое недовольство.
Элли знала, что говорила это уже много раз и что дочери безумно надоело слушать одно и то же. Да ей и самой надоело! Но она ничего не могла поделать, не могла не удивляться вслух. Она помнила, как строго воспитывали ее и что основными принципами были минимум информации, наказания и запреты.
– Ты сама не знаешь, что ты живешь. Не понимаешь, как ты свободна, что ты можешь все.
Если бы еемать была хотя бы вполовину такой же понимающей! Если бы она разговаривала с Элли так, как Элли старается разговаривать с Джуин при каждой возможности! Если бы их отношения были такими же честными и открытыми! Вместо советов Элли пичкали страшными историями. А вместо того чтобы выслушать, читали нотации.
Воспоминания о собственной юности наполнили Элли такой злобой, что если бы бедная старая Сибил Шарп (а она в эту минуту невинно поливала бальзамины на своем балконе, выходящем на южную сторону, и прислушивалась к бесконечному ропоту недалекого моря) вдруг почувствовала острую боль между лопатками, то вполне вероятно, что причиной тому был бы не артрит и не «старые кости», как объяснила бы она себе этот приступ.
– Мы все вам очень признательны.
– И есть за что.
Как только юная Джуин проявила интерес к тому, откуда берутся дети, Элли предоставила ей все факты жизни – целиком и полностью – и снабдила их богатым анекдотичным материалом, открыв для исследования собственное прошлое с тем, чтобы дочь поняла: ее мать все пробовала, все знает, везде была и что шокировать ее чем-либо уже невозможно.
Будучи просвещенной родительницей, недавно она уведомила Джуин, что готова сопроводить ее к врачу на предмет подбора противозачаточных средств – как только Джуин почувствует в этом необходимость. Но Джуин не оценила этого жеста, она лишь сердито огрызнулась, нахохлившись, и снова надела наушники, наполняющие ее голову тем, что теперь называлось музыкой – то ли хаус, то ли гараж, то ли какой-то другой индустриальный грохот.
– Знаешь…
Элли носком подцепила второе кресло, подтащила его к себе (на плитках патио оно скрежетало и подпрыгивало) и положила на сиденье многострадальные, деформированные неудобной обувью стопы. Согнув колени, она дотянулась до икры, где горел комариный укус, и почесала больное место. На ней были надеты белые хлопчатобумажные шорты и розовый топик – узкая полоска без бретелек. На спине и плечах отпечатались следы ротангового плетения.
Она с удовольствием отмечала, что до сих пор была в хорошей форме. Ну и что, что талия становится все толще; этого никто и не заметит, если стянуть ее широким поясом и подчеркнуть широкими накладными плечами и к тому же отвлечь внимание мини-юбкой, открывающей ее красивые ноги.
За свои дурные привычки она расплачивалась паршивой, вялой кожей, но считала это невысокой ценой по сравнению с несомненной пользой, которую она получала от выпивки и курева. Она курила, чтобы не поправиться, и пила, чтобы поддерживать в себе задор, бесцеремонность и язвительность. А эти качества были ей необходимы.
Конечно, тяжелые веки и слегка расплывшаяся фигура не позволяли назвать Элли красавицей, но ее живые, нахальные, беззаботные манеры придавали ей определенное очарование. Во-первых, она работала над своим имиджем и, во-вторых, никогда не сомневалась в своей привлекательности – а в чем, как не в этом, и заключалась патрицианская красота? И всякий раз, смотрясь в зеркало – в переполненных ресторанах и барах, в примерочных дорогих бутиков, – Элли встречала одобрительный взгляд уверенной в себе женщины.
Если в глубине души Элли и была мягкосердечной, то она успешно скрывала это под панцирем самоуверенности. Она была очень умной, смелой, громогласной, непоколебимой и, соответственно, идеально подходила для работы в качестве журналиста (она вела колонку в «Глоуб»). Когда-то, еще будучи маоисткой, она стащила полицейского с лошади, но сейчас, два десятилетия спустя, ее политические убеждения то и дело давали крен вправо; ее шкала ценностей менялась в зависимости от практических соображений. Так что теперь никто не мог угадать ее реакцию на тот или иной вопрос, и еженедельная полемика в ее колонке «На острие» [3]3
Игра слов: фамилия героини Шарп (Sharpe) звучит так же, как слово «sharp», означающее «острый».
[Закрыть]неизменно вызывала удивление или возражение читателей.
На титул «Первой леди Флит-стрит» [4]4
Улица в Лондоне, где находятся редакции крупнейших газет и журналов Великобритании.
[Закрыть]Элли не претендовала, но считала, что четвертое или пятое место по праву принадлежало ей. На улице ее останавливали незнакомые люди и говорили: «Вы – Элли Шарп?» Они говорили: «Я хочу пожать вашу руку». Они говорили: «Я хочу дать вам пощечину». От всего этого она получала огромное удовольствие – особенно от того, что ей хотели дать пощечину. Она обожала быть противоречивой.
– Что? – спросила Джуин.
– Что?
– Ты сказала: «Знаешь…» Я спросила: «Что?» – Джуин почесывала животик развалившемуся на спине Маффи, а тот в восторге закатывал глаза. Его большие уши вывернулись наизнанку – розовой шелковистой подкладкой наружу. – Чтоя знаю?
– Я просто подумала, что тебе надо организовать вечеринку. Пригласи одноклассников. Я найму какой-нибудь ансамбль. А что? Отлично повеселимся. – Элли тут же представила, как в их высоком белом доме в Хакни (непокорная Джуин считала, что «Хакни» больше похоже на название какой-то кожной болезни, а не района на севере Лондона) пульсирует громкая рок-музыка, гудит жизнь. Элли решила, что нужно будет позвать и нескольких своих друзей. Уж они-то покажут, как надо веселиться.
– Не-а.
Полученный ответ не устроил Элли:
– Почему?
– Не хочется.
– Но почему?
– Просто не хочется, вот и все.
– Ты и вправду странная какая-то. – Элли двумя руками собрала и откинула назад серебристо-белокурые волосы, под которыми скрывались серьги в форме крупных колец. – Ну, тогда позвони Люси, – не сдавалась Элли. Она беспокоилась за Джуин, переживала из-за нее и твердо решила, что расшевелит ее.
– Люси Горст?
– Ну да. Пригласи ее в гости. Скажем, на следующие выходные. Составит тебе компанию.
– Она еще совсем маленькая.
– По-моему, ей уже четырнадцать.
– А ведет она себя так, как будто ей четыре с половиной, – презрительно фыркнула Джуин.
– Это из-за того, что мать от всего ее ограждает. И еще оттого, что Джеральдин ужасная ханжа. Я пыталась вправить ей мозги, я ей так и сказала: «Из-за тебя несчастная курица останется слабоумной», но с ней разговаривать бесполезно.
– Не понимаю, почему тебя это волнует. Тебе-то какое дело?
– И эта их дурацкая школа. Соломенные шляпы и клюшки для лакросса. Нет, я спрашиваю тебя…
– Ракетки.
– А?
– В лакросс играют ракетками.
– Ну хорошо, хорошо, – зевая, согласилась Элли. – Ракетки, клюшки… какая разница?
– Это касается только Джона и Джеральдин. Это их выбор.
– Джон? Ты думаешь, кого-нибудь волнует, что думает Джон? Сомневаюсь. Да он неисправимый слюнтяй. В нем от мужика, наверное, уже ничего не осталось.
– Все равно, – упорствовала Джуин, хотя от слов матери ее передёрнуло, – если они хотят, чтобы она училась в частной…
– Если они хотят выкинуть свои деньги в трубу…
– Да это их личное дело.
– Денег у них, конечно, предостаточно, о чем нам непрестанно напоминают. Но частные школы сейчас страшно дорогие. Горсты платят втридорога. И зачем? Ладно, если бы она была хоть сколько-нибудь умна, бедняжка. Если бы она была предназначена для великих дел. Что касается Доминика – да, есть вероятность, что эти расходы могут быть оправданы. В Доминике есть что-то от Дэвида. У него есть будущее. – При этих словах глаза Элли алчно заблестели. – Но Люси выйдет замуж за первого же попавшегося тупицу, попомни мои слова. Она станет похожей на свою мать, уцепится за какого-нибудь там адвоката или брокера и безобразно растолстеет.
– А мне нравится Джон, – возразила Джуин, которая, по мнению Элли, была чрезмерно лояльна по отношению к родственникам. – И Джеральдин вовсе не безобразнотолстая.
– Я этого не говорила.
– Говорила. Ты сказала, что Люси безобразно растолстеет, как ее мать.
– На самом деле я сказала, что она выйдет замуж, как ее мать. И безобразно растолстеет.
– Что означает то же самое.
– Нет, не означает. И вообще, я говорила не об этом, а о том, ради чегоэто все.
– Ради чего это что?
– Мотив – вот что мне больше всего не нравится. Подспудные мысли. Что, они посылают своих детей в частные школы, чтобы те стали нейрохирургами, или учеными, или – как вариант – известными журналистами? Или они посылают их туда, чтобы потом в гольф-клубе похвастаться этим своим снобам-приятелям?
– А тебе не все равно?
– Нет, – с жаром ответила Элли, потому что ей действительно было не все равно.
Она часто и во всеуслышание заявляла, что раз государственное образование было достаточно хорошо для ее дочери, то значит, что оно достаточно хорошо и для любого другого ребенка («И все-таки, – как однажды насмешливо заметила Кейт в разговоре с Джеральдин, – это образование не настолько хорошо, чтобы Элли не приходилось регулярно наведываться в школу Джуин, надоедая учителям и указывая им на ошибки»). Это заявление Элли являло собой один из тех принципов, что она вынесла с баррикад своей бурной молодости. Но, как и другие ее принципы, он полностью находился во власти ее тщеславия. Да что там Джуин: раз государственное образование было достаточно хорошо для Элли Шарп, то оно достаточно хорошо для всех.
– Тогда почему ты продолжаешь дружить с Горстами? – поинтересовалась Джуин. – Зачем вообще видеться с ними? Зачем приставать ко мне, чтобы я пригласила Люси? По-моему, ты ее терпеть не можешь.
– Это потому что я думаю о тебе. Тебе нужна компания. И честно говоря, Джуин, мне кажется…
В этот момент зазвонил их радиотелефон.
– Спасенная звонком [5]5
Имеется в виду подростковый сериал «Спасенные звонком».
[Закрыть], – обыграла Джуин название сериала.
Она взяла телефон, подождала, пока он прозвонит раз, другой, третий, и только потом нажала на кнопку «Соединение». И не странно ли, что как только она это сделала, в эфире как будто появилась дыра, как будто раскрылся туннель длиной в мили, а в ширину – достаточно просторный для того, чтобы встретились и разошлись два голоса?
– Да? – сказала она довольно неприветливо. И потом: – Да, она дома.
Однако она не сразу передала телефон матери, а посидела с ним еще некоторое время, взвешивая его в руке и по-прежнему удивляясь этому чуду технологии, которое позволяло вторгаться в жизни других людей – этому потайному ходу на Лакспер-роуд в Тутинге, где жил…
Ее щеки вспыхнули румянцем, она резко поднялась и протянула телефон матери.
– Кейт, – коротко сказала она. И без особой необходимости добавила: – Тебя.
– Меня? – Принимая из рук дочери телефон, Элли заметила ее волнение и – чудовищная проницательность! – догадалась, чем оно вызвано. – Привет, Кейт, – сказал она в трубку, глядя всезнающими глазами на несчастную Джуин. Но: – Да-да… – повторила она и тут же вся подобралась, физически поднялась навстречу проблеме, сосредоточилась. – О, боже… Конечно, я понимаю. – Привыкшая к многосторонним переговорам, она одновременно стала вводить в курс дела Джуин: – У Кейт сейчас Наоми, – громким шепотом сообщила она ей. – Нет-нет, Кейт, это я говорила с Джуин. У Наоми, кажется, опять нервный срыв…Да, само собой, я приеду. Она хочет, чтобы я поехала и поговорила с нашей легкомысленной подругой.Нет, ничего. Я выезжаю прямо сейчас. Представляешь, что там творится? Бедная старушка Кейт!Да, я как раз говорила Джуин: «Бедная Кейт». Я буду через час. Пока.
– Из-за чего сыр-бор? – спросила Джуин с показной беззаботностью, принимая у матери телефон.
– Просто Наоми опять дурит.
– Да из-за чего? Что случилось-то?
– Она бросила своего Алана. Свалилась на голову Кейт и в настоящее время безутешна.
– А зачем позвали тебя?
– Ну, утешить ее.
– Но если она…
– Значит, я должна убедить ее не расстраиваться. С ней надо проявить твердость, а Кейт, как известно, на это неспособна. Она даже не знает, что означает это слово. Она, в сущности, тряпка, грубо говоря. Конечно, она славная, и милая, и добрая, и все такое, но… – Фразу закончила ироническая усмешка, в которой было все, что Элли думала о доброте: перехваленная добродетель, пригодная только для трусов. Только бы никто не назвал доброй ее. —Она сказала, что уже целый час уговаривает Ла-Маркхем, и чем больше уговаривает, тем больше льется слез.
– И ты теперь летишь на помощь? – Джуин изо всех сил притворялась безразличной.
– Ага. Ты поедешь со мной?
Джуин изучила обгрызенный ноготь на своем пальце, отгрызла от него еще чуть-чуть, снова изучила его.
– Да нет.
– Как хочешь.
Элли осушила свой стакан и, задевая на ходу розовые шары гортензии, вошла в дом через стеклянную заднюю дверь.
Джуин посидела на лужайке еще минут пять, безуспешно пытаясь научить Маффи подавать лапу, а затем они оба, разочарованные друг в друге, тоже проследовали внутрь.
В холле они застали Элли – одетую в красный комбинезон с открытой спиной и в туфлях на высоченных каблуках.
– Тебе обязательно надевать эти туфли? – запротестовала Джуин, морщась, хотя туфли как раз были наименьшим злом. (Любовный роман Элли с одеждой был самым продолжительным и самым неблагодарным в ее жизни.)
– Чем они тебе не нравятся?
– Ты в них как из инкубатора. Все в таких ходят.
– Это, милое мое дитя, «Валентино». За две с половиной сотни.
– Все равно они какие-то заурядные.
– О, моя консервативная дочь! – Элли достала из сумочки помаду и зеркальце и нарисовала себе такое злобное лицо, какое напугало бы и лошадь. – С возрастом это пройдет, не сомневаюсь. Так, меня некоторое время не будет, как говорил капитан.
– Какой капитан?
– Тот капитан. Капитан Оутс [6]6
Член неудачной экспедиции Скотта на Южный полюс в 1912 году, который погиб, пытаясь спасти товарищей; свое посмертное прозвище «Галантный капитан» он получил за то, что, выползая из палатки в сорокаградусный мороз, предупредил остающихся, что «некоторое время его не будет».
[Закрыть].
– А-а.
– Очень галантный джентльмен. Так, не забудь поесть, ты слышишь меня? В холодильнике есть салями.
– Ты же знаешь, я ненавижу салями. Все эти гадкие белые кусочки.
– Тогда ешь сыр. Или возьми один из моих диетических наборов.
Вместо ответа Джуин ткнула себя пальцем в горло и скосила глаза к носу.
– Ну-ка, поцелуйчик. – Элли подставила щеку, и Джуин якобы чмокнула ее. – Ты тут справишься сама?
– Конечно, справлюсь. Я ведь не совсем беспомощная, ты же знаешь.
– Знаю, радость моя. – Элли помедлила секунду, задумчиво глядя на дочь. Она думала о том, что Джуин удивительно похожа на отца, на добренького Тима, который по-быстрому оплодотворил Элли, а потом, как и договаривались, исчез с горизонта. Забавно, что, несмотря на все усилия Элли, несмотря на отсутствие Тима, Джуин все равно оставалась творением отца, а не матери. Очевидно, из этого парадокса можно было бы сделать интересные выводы о врожденном и привнесенном, но Элли было не до этого.
– Передашь от меня привет… Кейт? – Балансируя на одной ноге, как аист, Джуин изучала грязную сморщенную подошву другой ноги.
– Обязательно.
– И еще… сама знаешь кому.
– А, конечно.
Джуин вышла с матерью на крыльцо.
– Не пей много, если собираешься сесть за руль, – попросила она, не особенно, впрочем, надеясь, что мать последует совету. – Если выпьешь лишнего, лучше останься у Кейт на ночь.
– Ох, ну спасибо тебе огромное. Так вот за кого ты меня принимаешь? За безвольную алкоголичку?
– Хочешь сказать, что никогда не напиваешься?
– Бывает, но очень, очень редко. По особым случаям или по праздникам.
– Ты напиваешься в стельку. Все время. До бесчувствия. Пожалуйста,мама, будь осторожнее.
– Я всегда очень осторожна. Пока! – И Элли, наклонившись вперед, чтобы не сверзиться с четырехдюймовых каблуков, направилась к своей спортивной «тойоте».
Джуин, оставшаяся с Маффи на крыльце, услышала, как взревел мотор, как стартовала машина, оставляя за собой запах горелой резины. А через несколько секунд с проезжей части донесся визг шин и раздраженные автомобильные сигналы.
Ну, что теперь? Она поднялась на второй этаж, чтобы помыть то немногое, что осталось у нее от волос.
– Если ты так ужхочешь знать, – сказала Элли, – то это Мартин Керран.
– О господи, – рассеяно ответила Кейт, которая хотела знать о последнем амурном приключении Элли лишь постольку, поскольку той хотелось рассказать об этом. В действительности, если бы у нее был выбор, она бы предпочла остаться в неведении. Эти откровения камнем ложились на ее совесть. Ей тут же вспомнилась Руфь Керран, жена Мартина. Кейт всегда испытывала симпатию к этой женщине, чей рецепт penne [7]7
Макаронные изделия в форме гребешков (ит.).
[Закрыть]с томатами и творогом, записанный на обратной стороне старого чека, она использовала уже не раз и с большим успехом. А вдруг они случайно встретятся? Как она будет смотреть Руфи в глаза? Кейт совершенно не хотелось быть причастной к этому обману.
– Руфь ведь тоже не ангел, доложу я тебе. – Элли прочитала выражение лица Кейт и тут же попыталась оправдаться.
«Может, и нет», – допустила Кейт. Но все же было что-то ангельское в широко посаженных незабудковых глазах Руфи, в ее удивительно спокойном (потому что она ни о чем не догадывается?) выражении лица – трудно было поверить в то, что она была грешна.
– И кроме того… – Элли плеснула в свой измазанный помадой стакан довольно щедрую порцию шампанского «Пайпер Хайдсик», которое она купила по дороге, чтобы отметить «новообретенную свободу Наоми». Шампанское, налитое столь небрежно, вспенилось, как пенка для бритья, и медленно истаяло в неудовлетворительную малость. – Нет, ты посмотри, как я себя обделила. – С большей аккуратностью она долила свой стакан. – Кроме того, блаженны неведающие.
– Хм.
– И что значит твое хмыканье?
– Оно значит, что это чушь. Так не пойдет, Элли. Такое не смоется. В каком-то смысле от неведения будет только хуже. Это неправильно.
Кейт вспомнила Дэвида, который наполнил несколько месяцев их совместной жизни таким количеством измен, какого другим мужчинам хватило бы на целую жизнь. Она вспомнила, с каким сочувствием смотрели на нее окружающие. И эти телефонные звонки – незнакомые женские голоса, осторожные ответы Дэвида («Боюсь, я не смогу… Да, я знаю, что говорил… Ну что ты, разумеется, я…»).
Тут же ей вспомнилось о том, как однажды в школе она весь день проходила, не зная, что подол ее юбки сзади оказался заправленным в колготки, – всплыло просто потому, что воспоминания и о Дэвиде, и о несчастной юбке хранились в ее памяти в одной большой коробке под названием «Унижения, разное».
– А что, если Руфь обо всем узнает? – призвала она Элли к ответу. – Тогдаей будет не до блаженства.
– Нет. Она не узнает. С чего бы она узнала?
– С того, что тайное рано или поздно становится явным. Кого-то увидят. Кто-то проболтается. Или останется какое-то свидетельство – гостиничный счет, авиабилет, банковская справка, трусы в бардачке, всякие такие вещи.
– Человека можно застукать, только если он сам этого хочет, – отмахнулась Элли. – Только если он сам, в глубине души, неосознанно хочет, чтобы его поймали. Чтобы его наказали, а потом простили. Или если он хочет открыть карты. Ведь если он не хочет, чтобы его поймали, то уничтожит все следы, так ведь?
«Нет, – думала Кейт, – не уничтожит, если все эти уличающие его билеты, счета и справки можно будет, проявив некоторую изобретательность, предъявить у себя на работе как отчет о расходах на компанию и получить возмещение». С каким злорадством Кейт обыскивала карманы Дэвида и выкидывала эти драгоценные клочки бумаги, которые могли бы вернуть ему деньги, потраченные на волокитство!
– Со мной и Мартином такого не случится, потому что мы оба достаточно умные, уравновешенные, трезвомыслящие и осторожные люди. Кроме того… – Еще одно «кроме того»? – …это всего лишь небольшое развлечение. Это не надолго. К Рождеству уже все закончится, как говорили про Первую мировую.
– Вот именно. И посмотри, как все обернулось.
– Хм!
– И вообще, это была американская гражданская война [8]8
Возможно, имеется в виду англо-бурская война 1899–1902.
[Закрыть].
– Что – это?
– Война, про которую говорили, что она закончится к Рождеству. – В школе Кейт всегда слушала учителей очень внимательно, не пропуская ни слова, и теперь, будучи крайне педантичной, замечала самые несущественные детали и просто не могла не исправить самую мелкую неточность.
– Это была Первая мировая.
– Нет, гражданская. Впервые так сказали именно про нее. То есть я имею в виду, что про Первую мировую так тоже сначала говорили, но…
– Пусть будет по-твоему, – раздраженно сказала Элли, будто отмахиваясь от надоедливого ребенка. – Я не собираюсь спорить с тобой. Хватит умничать, ладно? Перестань молоть этот ханжеский вздор. А лучше смочи-ка горло «Пайпером». Уф, благородная отрыжка! – пошутила она, не сумев сдержать ее после большого глотка. – Ведь мы здесь, чтобы сплотиться вокруг нашей подруги, чтобы поднять ее боевой дух и утешить в горе!
– Ах да, Наоми. – Кейт поднялась и подошла к комоду, схватила первое, что попалось под руку – велосипедный звонок, и бесцельно позвонила. – Спасибо, – кивнула она Элли, подлившей ей шампанского. – Мне показалось, что после разговора с тобой ей стало лучше.
– С ней надо быть потверже, понимаешь? Бесполезно потакать ей, как ты это делаешь, бесполезно ходить вокруг нее на цыпочках.
– Наверное, – смиренно согласилась Кейт. Это верно, что сколько бы Кейт ни утешала расстроенную Наоми, это не помогало. А вот Элли, с ее бодрым, деловым подходом, за несколько минут добилась того, чего Кейт не достигла за два часа ласковых уговоров. И когда слезы высохли, перед ними предстала притихшая и послушная Наоми Маркхем, которую затем отослали в ванную, чтобы «поправить лицо» и «привести себя в божеский вид».
– Поверь мне, это так.
– Слушай… – Кейт глянула на часы. – Она там уже целую вечность. Думаешь, с ней все в порядке? Может, пойти проверить, как там она?
– Ты шутишь? – состроила гримасу Элли, и они обе громко рассмеялись.
Когда-то, давным-давно, когда им еще не было и двадцати, в квартире в Холланд-парк это сводило их с ума. Тогдаони ужасно ссорились из-за того, что Наоми прямо-таки оккупировала ванную комнату, запиралась там на час, на два, тратила на себя всю горячую воду, не отвечала на их стук в дверь и уговоры или же появлялась на мгновение, негодующая, завернутая в полотенце, чтобы сообщить им, по какой именно уважительной причине (надо обработать лицо тоником, сделать маску, нанести крем, побрить ноги) ее нельзя беспокоить.
– Я никогда не понимала, что она там делала так подолгу, – вспомнила Кейт. – Если верить тому, чему нас учат, Бог создал женщину за малую долю того времени, что ей требуется, чтобы подготовится к походу в кафе, – и при этом куда меньше суетился.
– И сырья ему понадобилось всего ничего, – согласилась Элли.
– О да, она всегда тратила кучу денег на косметику.
Слова эти сопровождались пренебрежительным фырканьем. В глубине души Кейт довольно презрительно относилась к рукотворной красоте, и сама никогда не пыталась хоть как-то приукрасить себя. Сейчас всю свою энергию она отдавала созданию прекрасных садов и уходу за ними. Пожалуй, вывод напрашивался сам собой.
– Пора ей вырасти из этой театральности, – изящно выразилась Элли, выбивая из пачки сигарету. – Она уже большая девочка, как и все мы.
– Мне кажется, она не очень уравновешенна.
– Да, она точно психованная, – радостно подтвердила Элли. – Хотя учти, ей сейчас тяжело приходится. Если девушка побывала топ-моделью со всеми вытекающими отсюда последствиями, то вся остальная жизнь покажется ей разочарованием. А если при этом она еще была сногсшибательной красавицей…
– Она до сих пор сногсшибательная красавица, – вставила Кейт, бросаясь на защиту того, что всего несколько минут назад вызывало у нее жалость. – Она очень следит за собой. И я думаю, что выглядит она сейчас прекрасно. Она практически не изменилась. Кстати, ты тоже, – любезно добавила она из чувства долга.
– Ага. – Элли сузила глаза, чиркнула зажигалкой, подвела колеблющийся кончик сигареты к пламени, прикурила, закашлялась и рукой разогнала дым. – А вот Джеральдин состарилась,правда? Конечно, в ее случае это было преднамеренно. Да и ты, милая моя, как ни прискорбно мне это говорить.
– О-о! – Кейт, застигнутая врасплох, не смогла скрыть своей обиды и гнева. В ушах у нее застучала кровь. Элли должна была играть по правилам. Только из вежливости и по доброте душевной Кейт сделала ей комплимент – и в ответ должна была получить вежливость и доброту. Да как смеет эта женщина, потасканная и обрюзгшая, сидеть здесь в своем нелепом костюме и отпускать обидные замечания личного характера?
– Ну, что ты надулась, как мышь на крупу? – спокойно прокомментировала ей Элли. – И не надо так пялиться на меня, а то вдруг глаза выпадут.
– Перестань, ради бога!
– Мне просто показалось, что ты какая-то усталая. Заезженная, понимаешь? Тебе нужен отпуск.
– Позволь тебе напомнить, я только что из отпуска. На Троицу мы с Алексом ездили в Бретань. Я посылала тебе открытку. С птичьим заповедником в Кап-Сизуне. Или с девушкой в национальном костюме.
– А, точно. – Элли вспомнила, что тогда сочла это довольно странным, чтобы двадцатидвухлетний парень ездил отдыхать с мамочкой. Только памятуя об исключительной самобытности Алекса, Элли не стала презирать его за это. – К тому же, – добавила она, – ты седеешь.
Кейт резко села на стул и схватилась за край стола, пытаясь физически удержать себя от того, чтобы не помчаться к зеркалу проверять эти ужасные слова.
– Может, ты тоже седеешь, – выпалила она. – Кто знает, может, ты вообще вся седая под этой… пергидрольной мочалкой. Может, ты вся белая.
– Может, – невозмутимо допустила такую возможность Элли, – кто знает.И самое замечательное в этом то, что никто не знает. Я вот не знаю, так почему меня это должно волновать? И опять мы вернулись к нашему доброму старому неведению и, соответственно, блаженству.
– А я говорила тебе, что не верю в эту идею.
– Да, ты в нее не веришь. Дело в том, Кейт, что тебе идет быть старой. Такие женщины бывают. У тебя очень английское лицо. Пусть оно не отличается особой красотой, зато в нем есть характер, что, согласись, куда более долговечно.
– Должна сказать… – начала Кейт. Но оказалось, что она уже ничего не должна, потому что в этот момент в дверях появился Алекс, и, оборачиваясь, радостно улыбаясь ему, она отбросила незаконченную мысль, отбросила недосказанную фразу и весь разговор.
– Я переезжаю в гостевую комнату. Прибрал там немного, – доложил он, пополняя свалку на комоде набитой окурками пепельницей и двумя кружками с засохшей кофейной гущей. – Ага, мои носки! А я никак не мог их найти.
– Они не парные, – предупредила его Кейт.
– У меня в шкафу есть два точно таких же непарных носка.
– Какое совпадение.
– Мне страшно повезло!
– Эй, красавчик, – позвала Элли, встревая в их шутливый диалог. – Подойди-ка сюда, большой мальчик, и поцелуй тетю Элли.
С шаловливой усмешкой Алекс послушно подошел к ней и нагнулся, чтобы чмокнуть ее в щеку, но она схватила его за шею и подвергла глубокому, влажному, сексуальному целованию. Наконец отпустив его, она принялась за уговоры:
