Текст книги "Любовь плохой женщины"
Автор книги: Роуз Шепард
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)
Кейт вытирала руки бумажным полотенцем, стараясь не поддаться соблазну пожалеть это бестолковое создание.
В Джеральдин жила маленькая девочка, которая проявляла себя только время от времени – в моменты раздражения или недовольства. В таких случаях лицо Джеральдин морщилось, и вся ее претенциозность, вся хитрость исчезали, уступая место одной-единственной, очевидной уловке ребенка, который стремился заслужить похвалу матери. Смотреть на это было неприятно, и поэтому Кейт постаралась переключить внимание на что-нибудь еще. Она судорожно озиралась вокруг себя, оглядывая хорошо оборудованную кухню, оформленную в деревенском стиле, хотя здесь не было тех неудобств, которые подразумевала жизнь в деревне.
– Я убеждена, – сухо сказала она, – что с возрастом это пройдет. Вот увидишь.
– Джон мне совсем не помогает. Он не хочет вмешиваться и все, что я ему говорю, пропускает мимо ушей. Это сводит меня с ума.
– Может, ему кажется, что чем меньше сказано… – Кейт подошла к Джеральдин, оттеснила ее от плиты и, когда вода в чайнике забулькала, заварила чай. – Может, Джон считает, что, привлекая столько внимания к проделкам Доминика, ты только подзуживаешь его к тому, чтобы вести себя еще хуже.
В глубине душе Кейт винила саму Джеральдин в отстраненности мужа. На всем протяжении их семейной жизни Джеральдин отодвигала Джона на второй план, и теперь у нее не было оснований жаловаться на то, что его вполне устраивало такое положение дел.
– Я тебе уже говорила, что мама согласилась поехать с нами в Шотландию? – Джеральдин справилась с собой, к ней вернулось ее самообладание, и она заговорила вежливым, светским тоном.
– Нет. – Кейт собрала поднос и перенесла его на кухонный стол. По отношению к Элеанор Гарви она испытывала такое отвращение, что не могла бы представить себе более неприятной спутницы для двухнедельного путешествия. Нотки же подобострастия и благодарности, прозвучавшие в голосе Джеральдин, не оставляли сомнений в том, насколько сильно дочь до сих пор зависела от матери. – Должно быть, ты очень этому рада, – выдавила Кейт сквозь зубы.
– Ну, и ей не мешало бы немного отдохнуть.
– Разумеется.
– И мне понадобится ее помощь. – Джеральдин совершенно не понимала, что значит «развлекаться», это понятие было ей недоступно, но сейчас она приняла возбужденно-радостный тон. – Она поможет мне справиться с подростками.
– Значит, все складывается удачно.
Полная Джеральдин, пыхтя, уселась и принялась обмахивать лицо.
– Ты не думаешь, Кейт, что сейчас довольно жарко? Может, нам следует полить газон?
– Может, «нам» и следует.
– А к нашему возвращению из Шотландии уже вернется Дэвид. Я так жду этого.
Кейт поднесла чашку к губам и отпила. Горячая жидкость обожгла ей язык, на глазах выступили слезы.
– Да, – согласилась она с глубокой иронией, – я тоже очень этого жду.
_____
– Знаешь, Джуин, – сказала миссис Флауэрс, – потом ты пожалеешь о том, что в юности не одевалась красиво.
– Вам ведь одну ложечку сахара? – спросила Джуин ровным голосом. За те десять дней, что она ходила сюда, она постаралась выучить, кто что предпочитает: чай или кофе, с сахаром или без, крепкий, слабый или «как получится». К замечаниям она старалась относиться спокойно. Юность Мэйбел Флауэрс пришлась на годы шелковых чулок, французских панталон, жоржета и искусственного шелка, шиншилловых боа и миниатюрных шляпок. Она работала швеей, одевалась в только что появившихся магазинах готового платья и мечтала о нарядах от Хартнелла, Мулинекса и Жана Пату [37]37
Модельеры начала XX в.
[Закрыть]. И, разумеется, ей было не понять Джуин, одетую в байкеровские ботинки и черную футболку с загадочной надписью «Kurt Cobain RIP», Джуин с коротко остриженными волосами, выбеленными на концах, и (с субботы) с золотым колечком в носу. Мэйбел Флауэрс не могла понять, что для современных подростков такой внешний вид был… не красивым, конечно (кому это нужно – быть красивым?), но определенно крутым. Поэтому Мэйбел, считая, что девочке не помешает добрый совет, старалась помочь ей по мере своих сил. А Джуин, щадя чувства миссис Флауэрс, в ответ только улыбалась.
– Как ваше колено, миссис Солтер? – заботливо спросила Джуин, подойдя к другой старушке. – Опухоль спала? Вот ваш кофе. Молока я налила побольше, как вы любите. И без сахара, правильно?
Так ли уж это было странно – зарабатывать на карманные расходы подобным образом? Одноклассники Джуин, похоже, думали именно так. Они-то хотели подрабатывать в супермаркетах: принимать у покупателей кредитки, укладывать покупки в пакеты с деланным безразличием – вот это считалось классным в их кругах, а дома престарелых (Элли называла их «сумеречными» домами) были не для них. Ни за что!
Элли предсказывала, что дочь даже не пустят на порог подобного заведения, утверждая, что один вид Джуин доведет его обитателей до сердечного приступа. Так вот, эти прогнозы не оправдались. Заведующая домом престарелых миссис Саутгейт (сильная, деятельная женщина с резкими манерами и гладко причесанными волосами) коротко улыбнулась, затем ее лицо вновь приняло строгое выражение, потом она склонилась над письменным столом, сверилась со своими бумагами и спросила у этой странной девочки, когда та сможет приступить к работе. Должно быть, миссис Саутгейт сумела разглядеть за вызывающей внешностью сострадание и терпение – качества, редко встречающиеся в сверстниках Джуин. А может, в домах престарелых просто некому было работать.
Тот, кто назвал этот дом престарелых «Даунсайд-хаус» [38]38
Даунсайд-хаус – можно перевести как «Дом на нижней стороне».
[Закрыть], очевидно, был совершенно лишен чувства иронии. В этом названии слышались отголоски величественных просторов Саут-Даунса, предполагался некий «rus in urbe» [39]39
Rus in urbe (лат.) – сельский элемент в городе.
[Закрыть]. Но если urbe было очевидно, то элемент rus был представлен лишь крохотным газоном – несколькими квадратными метрами стриженой травы, окруженными автостоянками, – и двумя-тремя саженцами, которые так и не смогли стать деревьями. Даунсайд был современным, специально построенным кирпичным зданием, с пандусами для кресел-колясок и ограждением. Уныло? Когда привыкнешь, то не очень. Больше всего дом престарелых напоминал Джуин о школе, а к школе она относилась нормально.
В первый рабочий день Пегги Саутгейт нашла для Джуин халат по размеру.
– Да ты совсем худышка, – сказала Пегги и прищурилась оценивающе, прикладывая к плечам девочки самый маленький из застиранных халатов, а затем прочитала краткую лекцию. – Некоторые из жильцов нашего дома прошли через две мировые войны. Они растили детей порой в очень непростых условиях. Они прожили насыщенную, интересную жизнь. Всегда относись к ним с уважением. И не забывай, что для старого человека одно падение может изменить многое.
Это поучение было воспринято с пониманием. По крайней мере, Джуин его выслушала, а вот коричнево-оранжевый халат она наотрез отказалась надевать. И несмотря на то что миссис. Саутгейт строго относилась к подобным вещам, на это она закрыла глаза, поскольку девочка ей подходила. Дело в том, что у Джуин было время на стариков. Не много, но столько, сколько надо. Она не избегала их общества, как это бывает с людьми, которые боятся стать такими же старыми и немощными. Она была слишком юной и слишком здоровой, чтобы задумываться о том, что не всегда в ее распоряжении будет вся ее жизнь. А если и задумывалась, то предполагала, что это время наступит еще очень нескоро, и она успеет к этому подготовиться.
Ей не приходило в голову, что, когда эти женщины просыпались утром, они каждый раз заново осознавали шокирующий, непостижимый факт, что им семьдесят, восемьдесят, девяносто. Таким же шоком это будет и для нее. Возраст – эта самая жестокая шутка, которую природа сыграла с людьми; само это понятие оскорбляет вневозрастное «я». Джуин еще предстояло это постичь, а также понять, что она и они были на одном и том же расстоянии от смерти – то есть в одном шаге. Тем не менее она умела сострадать и была терпелива.
Поэтому обязанности Джуин не были ей в тягость, как могли бы быть, будь она менее чуткой. В том, чтобы проводить миссис Солтер в туалет и обратно или измельчить еду для обеих мисс Читти и Армитидж, не было ничего сложного.
– Не понимаю, как тебе не противно, – как-то раз поддела Элли дочь, – возиться с этими развалинами.
– Однажды ты тоже превратишься в развалину, – парировала Джуин. В отличие от своего будущего, будущее своей матери она смогла вообразить довольно легко.
– Боюсь, если Тревор будет продолжать в том же духе, то до старости мне не дожить. Этот мальчишка доведет меня до смерти.
– Не забывай, – нравоучительно произнесла Джуин, – что эти женщины прошли через две мировые войны. Они растили детей порой в очень непростых условиях. Они прожили насыщенную жизнь. Ты бы слышала, какие истории они рассказывают.
– А ты, жемчужина моего чрева, не забывай, что я – твоя мать. И веди себя со мной повежливей.
Прошлое подопечных Джуин действительно казалось ей яркой выдумкой. Вот и теперь она поставила тележку с чайными принадлежностями возле стены, поправила скамеечку для ног миссис Солтер, сама устроилась поудобнее и так заслушалась воспоминаниями о старом Ист-Энде, о блицкриге, что не заметила, как стала брать с тарелки и отправлять себе в рот хлебные корки, с которыми, очевидно, не справились чьи-то зубы.
Вера Солтер родилась в центре Лондона, то есть была истинной кокни и, следовательно, никогда не использовала в речи жаргонизмы или сленг. Яркие, подвижные глаза, морщинистая кожа еще более усиливали выражение напряженной концентрации внимания, и, казалось, ничто не могло остаться незамеченным ею.
У Мэйбел Флауэрс же, напротив, было гладкое, спокойное лицо и такие светлые глаза, что в некоторые моменты казались почти бесцветными. Время густо испещрило Веру знаками своего присутствия, но почему-то пощадило ее подругу. Но Вера и Мэйбел были неразлучны, хотя частенько спорили друг с другом, и каждое чаепитие посвящали, как сегодня, перебранкам и воспоминаниям. Несогласие объединяло их и заставляло жить дальше.
– Четыре купона за нижнюю юбку или пару белья, – сказала Мэйбел Флауэрс, размышляя о невзгодах военного времени. – Корсеты по три купона за штуку. Платье – семь купонов. Ни вышивки, ни декоративной строчки. Ни сантиметра лишней ткани на широкие рукава или подгибку.
– А мне кажется, – вставила Джуин, – что вполне можно обойтись и без корсета.
– О, моя дорогая, нет, это было невозможно – появиться на людях без грации.
– Но на подвязки почему-то купоны не требовались, – вспомнила Вера Солтер. – Ни на шляпки, ни на сабо, ни на пояса…
– Нужны нам были эти пояса! Ведь чулок тогда было невозможно достать. Вера, ты помнишь жидкие чулки? Это такая краска для ног.
– Мы использовали холодный чай. В ванне. В домах тогда были жестяные ванны. А ты, мисс Оборвашка, сама не знаешь, как тебе повезло родиться в мирное время. Ты можешь выбирать из множества платьев, юбочек, блузочек…
– Что сегодня происходит? – недовольно сморщилась новая нянечка Даунсайд-хауса. – Объявили международный день приставаний к Джуин?
– Пока ты будешь одеваться как бродяга, то можешь не рассчитывать, что тобой заинтересуются молодые люди.
– Я еще не уверена, – призналась Джуин, нахмурясь, – что мне хочется, чтобы мной интересовались молодые люди. И вообще мне кажется, что от мужчин хлопот больше, чем толку. – Отвлекшись от разговора двух старушек, Джуин позволила своим мыслям и взгляду бродить где им вздумается.
Одна стена в общей гостиной Даунсайд-хауса была целиком стеклянной, поэтому прохожие могли на секунду прервать круговорот своих дел и взглянуть через стекло на стариков, поздравив себя с тем, что пока не находились в их числе. Оформление общей комнаты подавляло. Она была выкрашена в оранжевый и зеленый цвет. Оранжевый цвет теоретически цвет радости и товарищества, а зеленый вроде бы должен вызывать ощущение гармонии и надежды. Здесь же они почему-то производили обратный эффект. Где работники городского совета нашли эти краски? В какой огромной бочке они их мешали? И раз уж об этом зашла речь, откуда они выкопали этот оттенок синего цвета для ванных комнат? Он был буквально создан для того, чтобы вызывать депрессию. Джуин находила, что он очень точно соответствовал ее настроению.
Звонок Кейт обрадовал ее, но не очень.
– Извини меня за то, что я сорвалась, – сказала ей Кейт. – Несправедливо было обвинить во всем тебя.
Но голос Кейт был таким равнодушным, таким неизвиняющимся, что тот короткий разговор мало утешил Джуин. И к тому же очередная ужасная новость – то, что Алекс и Наоми свили собственное гнездышко, – была как для Джуин, так и для Кейт источником неизбывного страдания.
– …Носили гламурные ленты, – говорила тем временем Мэйбел Флауэрс.
– Что это такое? – спросила вернувшаяся к действительности Джуин.
– Это такие шарфы, – пояснила Вера Солтер, – которые мы оборачивали вокруг головы и завязывали спереди. – Она показала жестами, как это делалось. – Нам приходилось их носить, чтобы волосы не попали в станок. Бывало, женщины оставались буквально без скальпа. Насколько я могу судить, нечто подобное случилось и с тобой.
– Отстаньте от меня. – Джуин провела ладонью по своему ежику. – Да будет вам известно, что сейчас это – крик моды.
– Скорее, крик глупости, – фыркнула Вера. – Нет, ты давай приведи себя в порядок и найди себе приличного парня. Такого, чтоб с задором.
«Алекс был с задором, – подумала Джуин. – И вот куда его завел этот задор».
– Вот мой Эд был хорошим человеком, – продолжала свою мысль Вера, – очень приличным, но в нем не было ни капли задора.
– Мне еще только шестнадцать, – вяло запротестовала Джуин. – У меня еще куча времени.
– Когда мне было шестнадцать, мне уже сделали предложение руки и сердца, – доложила Вера с видом удовлетворения на лице. – И в семнадцать лет родила первого ребенка.
– Первого? А сколько их было всего?
– Всего восемь. Пятеро выжили, а трех я похоронила.
– Ужасно, – только и смогла произнести потрясенная Джуин. А еще ей пришло в голову, что Эд, по-видимому, не был совершенно лишен задора.
– Такова была воля Бога, – отрезала Вера. Вообще она была убежденной атеисткой, но ей надо было возложить на кого-то вину.
– Но почему они умерли?
– Потому что в наше время дети умирали, – коротко ответила Вера. Ее лицо потемнело и сморщилось еще больше, когда она вспоминала двух мальчиков (один родился мертвым, а второй умер от дифтерии) и девочку (родившуюся до срока, такую крохотную). Они до сих пор жили в ее памяти. – Мы были очень бедны, – сказала она просто. – Ты не можешь себе даже представить, насколько бедны.
– А где они теперь? Те, кто выжил?
– А… – Вера подняла руку и нерешительно поводила ею из стороны в сторону, явно забыв, что собиралась сделать, – кто где, – сказала она с покорным видом. – Они навещают меня, когда могут. На Рождество, на день рождения. Никогда не забывают. Они очень хорошие.
«А я-то думала, что у меня серьезные проблемы», – отчитала себя Джуин и решила в дальнейшем придерживаться более позитивного взгляда на вещи и ценить то, что у нее есть.
– Как долго мы сможем наслаждаться твоим обществом? – спросила Мэйбел Флауэрс, поскольку здесь, в Даунсайд-хаусе, они встретили и проводили не одного юного помощника.
– В конце месяца я уезжаю, – ответила Джуин, – а потом начинается школа.
– А куда ты едешь?
– В Шотландию. – Это было сказано без малейшего энтузиазма.
– Как бы я хотела увидеть Шотландию, – вздохнула Мэйбел Флауэрс, и ее глаза стали удивительно светлыми. – Но, увы, для этого уже слишком поздно.
– Может, я смогу приходить на выходных, когда начнутся занятия, – быстро сказала Джуин, боясь, что не справится с эмоциями. – Если миссис Саутгейт не будет против.
– Она не будет против. Ты славная девочка, хоть и выглядишь как собачий завтрак.
Джуин испытала странное, глубокое удовлетворение.
– Моя мать так не считает, – грубовато поведала она. – Я имею в виду, она не считает меня славной. Хотя насчет собачьего завтрака она полностью с вами согласилась бы.
– Может, твоя мать знает не все, – попробовала утешить ее Вера.
– Вот уж нет. – Джуин, обхватив колени руками, откинулась на спинку стула. Перед глазами полыхнуло оранжевым (цвет отчуждения) и зеленым (цвет несбывшейся надежды). – Вот уж нет, миссис Солтер. Если бы вы читали «Глоуб», то знали бы: моя мать знает все.
– Это всего лишь Элли, – сказала Элейн Шарп, иронично выделяя слова «всего лишь».
Она стояла на пороге, нагруженная пакетами и улыбающаяся, уверенная в радушном приеме. Она редко ходила в гости с пустыми руками; ей нравилось приносить продукты, особенно туда, где их не было (а их, разумеется, не было, так как на Чаффорд-стрит хозяйничала Наоми Маркхем). В этот раз она предусмотрительно приобрела ореховое ассорти, чипсы, бутылку вина, еще одну бутылку вина и бутылку виски, к которой следовало приступить, когда закончится вино. И кое-что еще. «Это тебе подарок на новоселье», – объявила Элли, вручая озадаченной Наоми сверток, искусно упакованный продавщицей. Сама Элли никогда не имела времени на подобную ерунду. Ей не хватало терпения ни на возню с упаковочной бумагой, которая никак не хотела сгибаться где надо, ни на борьбу со скотчем, который ни к чему не приклеивался так прочно, как к самому себе. «Если бы богиня хотела, чтобы мы заворачивали подарки, – любила говаривать Элли, – она дала бы нам по три руки». Хотя в принципе подарочную упаковку она считала вовсе не лишней, находя, что красиво завернутый и завязанный лентой подарок выглядит гораздо более презентабельным.
– Ты не собираешься пригласить меня войти?
– Ой, да, разумеется.
– Так приглашай. – Так как Наоми продолжала стоять явно в глубоком замешательстве, Элли сунула ей в руки свои покупки. – Ну же, очнись. Прояви немного старого доброго гостеприимства.
Немного придя в себя, непривычная к роли хозяйки Наоми повела подругу по коридору в спальню. Могло бы показаться странным, даже эксцентричным, то, что Наоми принимала гостей в таком месте, но дело было в том, что именно из спальни можно было попасть в маленький внутренний дворик. Двойные двери были распахнуты, комнату заливал мягкий солнечный свет.
– Здесь сойдет, – решила Элли и, сбросив туфли-шпильки, тут же растянулась на кровати и протяжно зевнула.
Радио тихо наигрывало какую-то абсолютно не запоминающуюся музыку. Удивительно, но присутствие Элли не разрушило сонную атмосферу, царившую здесь. Более того, у самой Элли возникло такое чувство, будто она нечаянно зашла в комнату, где спал человек, который поворочался, потревоженный, улыбнулся, но продолжал сладко спать.
– Это что-то тяжелое. – Наоми стояла в ногах кровати с подарком Элли в руках. Она была одета в скромное неотрезное платье и парусиновые туфли; волосы она разделила пробором и прихватила на затылке синей лентой; на лице ее почти не было косметики. Такая простота шла ей. А может, это счастье так повлияло на Наоми: казалось, что она помолодела лет на десять. – Что это? – спросила она.
– Ты ни за что не догадаешься.
Тут Элли не ошиблась: даже после того, как обертка была сорвана, Наоми ни на йоту не приблизилась к пониманию того, что у нее в руках.
– Только не говори мне, что у тебя это уже есть, – занервничала Элли.
– Что это? – снова спросила Наоми, озадаченно хмурясь, поворачивая керамический предмет то одним боком, то другим.
– Кирпич для курицы. – Элли произнесла это тоном глубочайшего удовлетворения. Более желанного предмета, говорил весь ее вид, не найти во всем Лондоне.
– ?..
– Кирпич для курицы.
– А для чего он?
– По правде говоря… – Элли перекатилась на бок, оперлась на локоть и пристально посмотрела на принесенный ею подарок. Она знала, что такое курица. Она знала, что такое кирпич. Но предназначение кирпича для курицы для нее оставалось не ясным. – По правде говоря, я ничем подобным никогда не пользовалась. Но мне так понравилось, как эта вещь выглядит. Она запала мне в душу. Мне показалось, что в каждом доме должен быть такой кирпич для курицы. Если хочешь, можешь просто поставить его на полку. Будет о чем говорить с гостями. Или…
– А еще в нем можно хранить яйца, – предложила свой вариант и Наоми.
– Да, да. Или – это просто идея навскидку – в нем можно жарить курицу.
– И как именно это делать? – Наоми осторожно положила кирпич на комод рядом со стопкой плохо выглаженных рубашек Алекса: она гладила их сегодня утром, плача над собственной неумелостью.
– Сначала разогреваешь духовку…
– В каком положении должен быть регулятор? Если у нас газовая плита?
– Откуда я знаю? Я что, Эскоффье [40]40
Эскоффье – знаменитый французский повар XIX в.
[Закрыть]? Хотя вот тебе один совет на все случаи жизни. Тебе будет гораздо проще, если ты все будешь готовить при одной и той же температуре. Лично я предпочитаю шестерку: по-видимому, этот режим хорош для всех блюд. За исключением меренг.
– Меренг?
– Не спрашивай. Я однажды сошла с ума и попыталась в том же режиме испечь торт со взбитыми сливками. Большая ошибка. Мой единственный провал в кулинарии. За всю жизнь.
– Вряд ли я стану готовить…
– Да уж, тебе лучше с этим не связываться. Ита-ак… Устанавливаем регулятор духовки на цифру «шесть». Когда она как следует разогреется – можешь проверить, сунув туда локоть, – положи курицу в кирпич, накрой крышкой, поставь кирпич в духовку, оставь курицу томиться в собственном соку на час или два.
– А потом?
– Потом достань кирпич из духовки. Осмотри его содержимое. Немедленно наклонись над раковиной, потому что у тебя начнется ужасная рвота. Выброси курицу вместе с кирпичом в помойное ведро и пошли своего энергичного юного любовника в китайскую кулинарию. Ах да, кстати! Как поживает наш милый мальчик?
– Алекс?
– Ну а кто же еще, по-твоему? Алекс, разумеется. Сколько еще милых мальчиков мы знаем? Не похоже, чтобы наше общество изобиловало ими. По крайней мере, мне так не кажется. Хотя, может, в твоем распоряжении их целый выводок?
– Да нет, только Алекс. Он в порядке.
На лице Наоми появилось такое изумленное, ошеломленное выражение, что Элли не могла спокойно смотреть на нее. Глаза Наоми были посажены необыкновенно широко. По мнению Элли, это придавало ей вид дурочки и говорило о врожденной тупости. Сжав переносицу двумя пальцами, Элли с облегчением нащупала собственные два глаза, один – непосредственно слева, а другой – непосредственно справа от фамильного носа Шарпов. И еще она утешилась тем, что пусть она не обладает исключительной красотой Наоми, зато у нее был супермозг. В глубине души Элли по-прежнему чувствовала себя серьезно обделенной тем, что ее подруга умудрилась закадрить Алекса Гарви. (Может, Элли тоже стоит завести себе молоденького мальчика?) Отсюда и все эти самооправдания и утешения.
– Как вы тут, обживаетесь потихоньку? – Элли оглядела полную воздуха, скудно обставленную комнату (кровать и комод – вот и все, что в ней было). – Значит, вот где все происходит, да? Вот оно какое, ваше любовное гнездышко.
– Да, обживаемся. – Колкость Наоми решила проигнорировать.
– Так скажи же правду, прошу: он перенес тебя через порог?
– Тебя это не касается.
Наоми взглядом обвела потолок и углы.
– Скажи, Элли, тебе понравилась наша квартира?
– О, она очень изящная.
– Ты имеешь в виду – маленькая? Но для меня это не важно. – Обороняясь, Наоми выдвинула подбородок вперед. Волосы выскользнули из-под ленты и упали ей на лицо. – Для нас двоих она достаточно просторна.
Наоми резко села на кровать, сняла с покрывала пушинку и бросила ее на пол. Она не могла бы – да и не хотела – объяснить Элли, чем именно являлась для нее эта квартира. Это был первый дом в ее жизни, который она могла бы назвать своим. Пусть она не заплатила за него ни пенни, пусть она не умела вести хозяйство, но зато здесь, с Алексом, она не чувствовала себя женщиной на содержании (это чувство стесняло и делало ее чужой и в Сент-Джонсвудсе, и в других местах, заставляло ее бродить по комнатам в поисках чего-то неопределимого). Целенаправленно, настойчиво, Алекс освобождал ее.
Глядя на задумчивую, спокойную Наоми, Элли с удивлением поняла, что слова подруги – вовсе не заблуждение. На ее глазах происходило невообразимое: Наоми Маркхем пускала корни.
– Значит, вы с Алексом абсолютно серьезно решили жить вместе?
– Абсолютно, – ответила Наоми с уверенностью.
– В таком случае, я думаю, тебе следует показать мне всю квартиру. Раз уж вы собираетесь провести здесь не две недели, своди-ка меня на небольшую экскурсию. А потом мы откупорим бутылочку-другую и вспомним старые добрые времена.
– Ладно, пойдем. – Наоми решительно поднялась с кровати, но тут же призналась: – Правда, показывать еще нечего.
Полы почти во всей квартире были голыми. Когда Элли, постучав каблуками по гостиной, одобрительно отозвалась об обстановке, ее слова подхватило гулкое эхо.
– Мы собираемся повесить занавески, – кротко сообщила Наоми, – и положить ковер. Здесь станет уютнее, нам надо только подкопить немного денег. – Она прислонилась к камину и погладила его почти с нежностью. – Сейчас квартиры отделывают в основном в белом цвете, – объяснила она с серьезнейшим выражением лица. – По-видимому, это из-за того, что нейтральные цвета лучше продаются. А люди потом могут вносить в отделку что-то свое. Мы, конечно, тоже этим займемся, как только у нас будут деньги.
– Разумеется, – слабым голосом отозвалась Элли. Да этой женщине цены не было! Где она провела всю свою жизнь? Пришелец с планеты Цог был бы более осведомлен о жизни Британии девяностых годов, чем она.
– Нельзя сказать, что мы совсем без гроша. И я вот-вот получу хорошее предложение через своего агента. Просто мне не хочется соглашаться на что попало, только поэтому я еще не работаю. Конечно, я могла бы начать сниматься для каталогов хоть завтра, но это было бы ужасно с точки зрения дальнейшей карьеры. И, к счастью, выплаты за квартиру не слишком большие. Нам дали специальную рассрочку как покупающим квартиру впервые.
Так вот, значит, как Алекс вел себя с ней. Он вовлекал ее в каждый свой шаг. Квартира, выплаты – все делалось от имени их двоих. Он объяснял ей все формальности и процедуры, делился с ней своими тревогами, обсуждал каждое решение, всегда выслушивал ее мнение. Ради этого Наоми согласна была жить без ковров, среди белых стен, со старой мебелью. И не просто жить, а с радостью. Эту квартиру не будут обставлять высокооплачиваемые дизайнеры, как раньше, не спрашивая о ее вкусах и предпочтениях. И в эту кухню она будет входить хозяйкой, а не так, будто вторглась во владения другой женщины.
– Всю мою жизнь, – сказала Наоми, и эхо придало ее словам особую основательность, особое значение. – Всю мою жизнь от меня откупались. Моя мать и дядя Хью платили огромные деньги, чтобы сбыть меня с рук. Уроки верховой езды. Балет и чечетка. Ораторское искусство. Модельная школа. И знаешь, что я стала делать? Наверное, потому что не знала ничего другого. Я стала искать мужчин, которые относились бы ко мне точно так же. Они платили за мои визиты к косметологам и парикмахерам, за мою одежду, давали мне крышу над головой. Им нравилось, чтобы их видели вместе со мной. Но они никогда не делили со мной свою жизнь. Вот почему все мои так называемые романы так быстро заканчивались.
– Понимаю, – согласилась Элли, впечатленная и убежденная этим анализом. Никогда она не подозревала в Наоми такой проницательности.
– А вот с Алексом, – продолжила Наоми, обхватив себя руками и обращаясь к стене над камином, – мы делимся. И заботимся друг о друге.
Однако для Элли это было уж слишком банально:
– Ну все, хватит этих сердечек и цветочков. Проводи-ка меня в туалет, – скомандовала она. – Так ссать хочется, мочи нет.
Ванная комната оказалась каморкой без окна – архитектору, очевидно, пришлось выкраивать ее за счет соседних помещений. Как только Элли вошла внутрь и включила свет, автоматически загудел вентилятор. На полочке над раковиной теснились лосьоны, кремы и гели Наоми, с краю пристроились пенка для бритья и расческа Алекса. В этом крохотном помещении было что-то такое интимное, что даже Элли почувствовала себя неловко. Поэтому перед выходом из ванной она не стала открывать баночки и бутылочки, чтобы понюхать и потрогать их содержимое, а только глянула на себя в зеркало.
Наоми тем временем вынесла в сад бокалы, открывалку, расстелила на травке полотенце и опустилась рядом на колени. Даже когда она сидела так, откинувшись на пятки, ее бедра не расплывались.
– Красивые, правда? – спросила она у Элли, держа один из бокалов на расстоянии вытянутой руки и вращая его так, чтобы он заиграл в лучах солнца. – Всего семьдесят пять пенсов за штуку. Видишь, я уже научилась экономить.
– Ты когда-нибудь обращала внимание… – начала говорить Элли, обследуя границы садика, где росло несколько жалких кустиков. Ее заинтересовал покосившийся забор, и из любопытства она попробовала покачать его, потом закончила свой вопрос: – Ты когда-нибудь обращала внимание на то, какие у Джеральдин маленькие стопы?
– У Джеральдин? Маленькие стопы? Да нет.
– Они у нее такие маленькие, что непонятно, как они вообще держат ее. При сильном ветре она, пожалуй, упадет. Я ненавижу маленькие ноги, а ты? На мой взгляд, идеальны длинные, узкие стопы. Вроде твоих или моих.
Как ни странно, Наоми, помешавшаяся на физическом совершенстве, об этом конкретном аспекте никогда не задумывалась.
– Разве размер ног не пропорционален росту человека? – вслух задумалась она. – Ох, мне не справиться с этим. Может, ты попробуешь?
– Давай сюда, слабачка.
Наоми послушно передала бутылку Элли, и та зажала ее между коленями и умело вынула пробку.
– Вуаля. Держи. Да, возвращаясь к Джеральдин… – Она уселась рядом с Наоми. – Именно это я и хотела сказать. То, что ее ноги непропорционально малы.
– Ну, раз ты так считаешь…
– А может, это из-за того, что она такая толстая. Может, они просто кажутся маленькими по сравнению с ней самой. – Элли расстегнула пуговицу на юбке и ослабила пояс. – Уф, так-то лучше. Эта юбка чуть не разрезала меня пополам. Давай, наливай же, подружка.
– Хорошо бы привести сад в порядок, как ты думаешь? – поинтересовалась Наоми, разливая вино.
– Не помешало бы. Кейт могла бы этим заняться. Хотя что это я, вряд ли она вообще когда-нибудь появится здесь.
– Как бы я хотела, чтобы она все же пришла. В основном ради Алекса. Мне кажется, что с ее стороны в высшей степени несправедливо вести себя так. И она такое обо мне говорила, ты не поверишь.
– Эй, эй, эй, нельзя винить ее в этом. Я бы говорила то же самое, если бы ты поступила со мной так же, как с ней. С друзьями вроде тебя, Наоми Маркхем, вполне можно обойтись без врагов.
– Иногда мне кажется, что я никогда не прощу ее.
