Текст книги "Любовь плохой женщины"

Автор книги: Роуз Шепард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

– Мм, я тоже.

– Но что я хотел сказать тебе, Кейт, милая…

– Я знаю, что ты хочешь мне сказать. Но я не согласна. Ты не приносишь мне несчастье.

– Я так или иначе вынужден причинить кому-то боль. Если не Джеральдин, то тебе. Здорово я все устроил: теперь уж точно не промахнусь, в кого-нибудь да попаду. Чья-нибудь жизнь обязательно окажется разбитой.

– Ты не оставишь Джеральдин, – тихо и в сотый раз сказала Кейт. Ее собственная боль, рассуждала она, была неизбежна и не так уж незаслуженна. Да, болеть будет долго, но это можно будет вытерпеть. Если они не могли поступить порядочно, то должны были поступить порядочно хотя бы наполовину. Они должны были отказаться друг от друга, если не сегодня, то когда-нибудь потом.

– Но я создан для тебя, – сказал Джон, веря не в судьбу и не в Бога, а в то прекрасное, что зовется случаем и что свело их вместе.

– Ты женился не на той женщине, – размышляла Кейт, – а я в гораздо большей степени вышла замуж не за того мужчину. Удивительно, как простой эпизод в жизни может потребовать принятия какого-то решения, и следствием этого будет настоящая катастрофа. Дэвид – не проблема. А вот Джеральдин – проблема, потому что она не совсем «не та», и ты все еще любишь ее, и ваш брак не был таким уж плохим.

– Брак – это такое дикое понятие, если подумать, – сказал Джон, возвращая Кейт ее руку: он аккуратно положил ее Кейт на колени и погладил, а потом достал носовой платок. – Ведь брак в сущности, нереалистичен. Ты только представь, если бы мы так же связывали себя с друзьями. Представь, что нам пришлось бы обещать им любить их, и поддерживать их, и разделять их взгляды всю жизнь.

– Я бы определенно нарушила такое обещание. Для начала с Наоми.

– Бедная Наоми.

– Почему это она бедна? Она злобная, опасная сучка.

– Не будь такой, Кейт. У тебя от этого становится очень некрасивое лицо. Она эгоистична и растерянна. И очень печальна. Она всегда была печальной. Ей приходится очень трудно. Ты бы видела ее, когда она приезжала к нам. И бог весть, что с ней теперь стало. Джеральдин не получала от нее с тех пор ни единой весточки. И Элли тоже.

– Да, никто ничего о ней не слышал, – подтвердила Кейт, даже не пытаясь скрыть удовлетворение. Даже если бы Наоми Маркхем покинула планету Земля, то и тогда Кейт не сочла бы это слишком большим расстоянием.

– Ничего.

Джон не стал упоминать о деньгах, которые он одолжил Наоми (им с Кейт и так надо было о многом поговорить), и о том, что эти деньги, вопреки всем его ожиданиям, ему были быстро возвращены. Чек на всю сумму пришел месяц назад по почте, без письма или записки, на нем лишь было криво нацарапано одно слово: «Спасибо».

Не раскрыл Джон и секрета, который он узнал невольно и который теперь камнем лежал на его сердце. Последние недели он очень плохо спал, вот и в ту субботнюю ночь он выскользнул из кровати, намереваясь спуститься в кухню и налить себе виски с водой. Когда он осторожно пробирался по коридору к лестничной площадке, то до него донеслись… Нет, ему это не показалось. Он услышал, как Наоми и Дэвид занимались любовью.

В следующие два дня Наоми выглядела такой потерянной, что Джон начал волноваться за ее душевное здоровье. Ему казалось, что она была на грани психического срыва. «Одолжи мне пятьсот фунтов», – попросила она его, взглядом моля не задавать вопросов. И он услужливо достал чековую книжку. Как достойно он поступил. Как по-джентльменски.

Именно тогда он наконец понял, что должен сделать. Слишком много вокруг лжи, сказал он себе. И наконец он набрался решительности. Он скажет Джеральдин, что уходит. Он скажет все начистоту. Другого выхода не было. Хотя бы раз, в момент, когда это действительно важно, он будет честен по отношению к себе.

У нее была неоперабельная опухоль. Этот диагноз был поставлен в один миг, с помощью той интуиции, которая отличает одаренного врача от его или ее менее восприимчивых коллег. Пальцы Джеральдин, подлетевшие к тому месту на ее теле, казалось, сами знали, что и где они найдут. Осязая, нажимая, они таинственным образом могли понять и предугадать. Мягкая подушечка пальца ощущала что-то существенное, хотя и невидимое. В ванной Джеральдин тщетно всматривалась в зеркало, туманя стекло тревожным дыханием, но даже ничего не обнаружив – ни припухлости, ни покраснения, – она не усомнилась в своем диагнозе и со вздохом засунула пораженную болезнью грудь в эластичную сбрую.

Можно было бы обратиться к врачам, но зачем? Они тут же отправят ее в больницу, где ей придется подвергнуться унизительным тестам, а что это даст? Только уверенность в том, о чем она и так инстинктивно знала, и тогда это знание станет более реальным.

Сейчас же оно, ее знание, приходило и уходило: оно надвигалось на Джеральдин, расползалось перед ее глазами, а потом, отступая, сгущалось во что-то крошечное и очень плотное.

Внезапно ей вспомнились давно минувшие праздничные субботние вечера в доме Гарви. Она увидела отца, стоящего у кинопроектора; увидела, как конус света в синих облаках сигаретного дыма переносит на стену Дэвида в белой форме для игры в крикет, пухлую школьницу Джеральдин, Элеанор, изображающую Одри Хепберн, – мерцающую, подрагивающую, меняющуюся семью, существующую и несуществующую одновременно (иногда прямо сквозь их фигуры виден был дядя Сидней, выбирающийся из кресла и направляющийся к буфету, чтобы наполнить стакан).

Дядя Сидней до самой своей смерти оставался холостяком. По тому, как в семье произносилось это слово, дети Гарви догадывались, что холостяки – невезучие люди и что по отношению к дяде Сиднею следовало проявлять особое сочувствие и прощать его маленькие слабости. Более того, будучи единственным холостяком в кругу близких знакомых Джеральдин, дядя Сидней стал для нее прототипом. На всю жизнь у нее сложилось убеждение, что холостяки – Дэвид был единственным исключением – были жалкими толстяками, которые умели показывать фокусы с полукронами и забывали дернуть за цепочку, сходив в туалет. В противоположность холостякам женатые люди были счастливцами, и по сей день Джеральдин жалела одиноких подруг и осознавала свое преимущество.

Но не сегодня. Проблемы со здоровьем расстроили ее. Переполненная чувствами, с тяжелым сердцем, Джеральдин застегнула блузку и механически занялась домашними делами. Она срезала несколько неярких поздних георгинов, отбила стебли деревянным молотком, давая выход худшим своим эмоциям, и сунула неаккуратный букет в высокую желтую вазу. Она заложила в стиральную машину свое белье, которое, принимая желаемое за действительное, называла «мелочью». Она испекла пирог с яблоками из сада и небрежно посыпала его сахарной пудрой. Она как могла заполняла это женское время, ожидая, когда другие члены семьи станут возвращаться в Копперфилдс – в дом, благоухающий свежей выпечкой, гвоздикой и корицей, стиральным порошком и честными трудами хорошей жены.

До чего же несправедлива жизнь! Джеральдин была исполнительна, усердна, преданна. Она не сделала ничего, чтобы заслужить такую жестокую кару. И она была все еще такой молодой (насколько это в принципе возможно в случае с Джеральдин).

Ее отношения с Богом были не очень определенными. В настоящее время они напоминали старомодную, слишком долгую помолвку, которую, несмотря на ушедшие чувства и угасшую страсть, все же не расторгали из-за апатии, или из соображений приличия, или ради сохранения лица. Поэтому хотя Джеральдин и послала Ему немую и укоризненную молитву, подняв глаза к потолку и прижав костяшки пальцев ко рту, хотя она и призвала Его прислушаться к голосу разума, большой надежды на ответ она не испытывала.

В час дня, не находя успокоения, Джеральдин позвонила Джону на работу. И не типично было ли то, что не в какой-нибудь другой день, а именно сегодня он вышел поесть?

– И самое забавное, – говорила она миссис Слак часом позже, когда они уселись за чай с венскими рулетиками (при этом Джеральдин не имела в виду ничего особенно забавного, никаких там ха-ха; она не находила это ни подозрительным, ни смешным), – это то, что он почти никогда не выходит на обед. Обычно он довольствуется легким перекусом у себя в кабинете.

В ответ на это замечание миссис дю Слак с неожиданным и излишним с точки зрения Джеральдин жаром предложила десяток извинений и невинных объяснений, выдала целый залп причин, по которым занятой адвокат мог покинуть на некоторое время свой офис.

– Ну да, разумеется. – Джеральдин, пыхтя и кряхтя, вынуждена была встать на сторону мужа, поскольку в столь усердных попытках приходящей прислуги оправдать его отсутствие слышался намек на нечто безымянное. – Время от времени он должен ходить на обед с клиентами. В этом нет ничего странного. Просто обычно он этого не делает. Вот и все, что я хотела сказать.

Она откинулась на спинку стула, держа при себе свою ужасную тайну, флегматично жуя, превращая печенье у себя во рту в мякину, и позволила своему взгляду отправиться в неровный полет через окно к раскачивающимся верхушкам деревьев на далеком берегу. «Да, да», говорила она рассеянно и иногда вставляла «надо же!», вполуха прислушиваясь к исключительно неуместному рассказу миссис Слак о подруге подруги, которая знала женщину, чей муж содержал тайком вторую семью, детей и все такое, то есть вел двойную жизнь. Джеральдин сидела, крепко ухватившись за край стола; как точно фраза «трепещущий на ветру» описывала ее душевное состояние!

Признаться ли Джону в своих черных страхах? Он не был особенно полезен в критических ситуациях из-за своей некоторой отстраненности. Надо было учитывать, что он был профессиональным слушателем, беспристрастным, пассивным; иногда, когда она делилась с ним наиболее тревожащими ее проблемами, ей казалось, что он вот-вот возьмется за ручку и начнет делать записи. Но к кому еще она могла обратиться за поддержкой и утешением?

Да, конечно, у нее были подруги, но тут они не помогут. Элли будет слишком жесткой и решительной, от Кейт вообще никакого толка. Что касается Наоми… Где была эта Наоми? Она как будто сбежала – и к лучшему!

Джеральдин на время отложила свой смертельный недуг; ее мысли занялись куда более ужасным вопросом мисс Маркхем. Ну да, хорошо, когда-то Джеральдин самой казалось, что Дэвид и Наоми могли бы… но это было десятки лет назад. И это не означало, что сегодня Джеральдин допустит, чтобы в самом сердце ее семьи…

Джеральдин никому не шепнула о том, что знала. Даже воспоминание об этом было для нее оскорбительным. Описывать же это будет попросту невыносимо.

Каждую ночь она просыпалась раз, два, три, чтобы сбегать в туалет. И в ту субботнюю ночь в сентябре, когда к ним без приглашения заявилась Наоми, Джеральдин, проходя мимо двери розовой комнаты…

Как могли они заниматься здесь этим, ее брат и Наоми? Они ведь могли разбудить детей. Джеральдин и Джон всегда были крайне осторожны и исключительно предусмотрительны. В те дни, когда они еще занимались «этим», у них все происходило в полнейшей тишине; одним ухом они всегда прислушивались, не скрипнет ли половица, не заплачет ли проснувшийся малыш, не пройдет ли кто-нибудь по коридору. А такую свободу, такую развязность Джеральдин до той субботы и вообразить не могла.

Хорошо еще, что в их семье только она одна отличалась чутким сном. Для Люси, слишком наивной даже для своего возраста, и еще менее для Доминика с его нездоровыми увлечениями было бы очень вредно услышать то, что довелось услышать их матери.

Джеральдин никогда не отличалась особой сдержанностью на язык, но этим секретом она ни с кем не могла бы поделиться.

Обед не доставил того удовольствия, какого можно было бы от него ожидать. Почти час обсуждалось лицо Наоми Маркхем. Судя по всему, оно не долго будет оставаться ее лицом. Как только условия будут согласованы, контракты распечатаны, подписи поставлены, ее лицо станет лицом компании «Жюнесс». С телеэкранов, плакатов, глянцевых обложек модных журналов оно будет смотреть на Наоми с загадочной полуулыбкой человека, владеющего секретом («Что может сделать для тебя „Жюнесс"? Я знаю, – будет поддразнивать эта улыбка, – и ты тоже можешь узнать»).

Это должно было быть замечательным событием. Это и было замечательным событием. Наконец-то свершилось то, о чем она давно мечтала. Так откуда же это чувство пустоты и одиночества?

Сидя в светлом, ярком ресторане «Хальсион-отеля» (он лукаво назывался «Комната»), где мимо ходили актеры, модели, другие светские личности и оставляли после себя слабые, спутанные, перекрещивающиеся следы славы, Наоми пыталась сконцентрироваться на том, что ей говорили, старалась воспринять «концепцию» Питера Гарланда и в то же время думала: «Да. Ну и что?»

У Гарланда, исполнительного директора «Жюнесс Косметикс», было видение. Можно даже сказать, он прозрел. В этом эфемерном существе, сидящем напротив, он увидел воплощение «Жюнесс». Пусть компании-конкуренты используют юных цыпочек для рекламы своих волшебных рецептур; дух «Жюнесс» будет олицетворять Наоми, она понесет массам послание от «Жюнесс» о том, что юность – достояние не только очень молодых.

Ариадна сидела чопорно-прямая и нарезала краба крохотными кусочками. У нее был вид человека, который что-то напряженно подсчитывал. Вероятно, она прикидывала размер куска – то ли в буквальном смысле этого слова, то ли метафорически (сумму причитающегося агентству процента).

– Да? – произнесла Наоми с деланным интересом. Она ковыряла вилкой в деликатесных морепродуктах и шафранном ризотто, вылавливала креветки и задумчиво их жевала. Когда над ней склонился официант, чтобы подлить вина, она плотно прикрыла свой бокал ладонью и бросила на официанта теплый просящий взгляд, словно заручаясь его поддержкой. Сегодня был спрос на тех леди, которые мало пили и ели.

Опустив голову, Наоми украдкой рассматривала Гарланда через широкую гладь свежевыстиранной скатерти. Она видела мужчину сорока с чем-то лет, с серебристыми волосами, загорелого, одетого с агрессивной стильностью и аккуратностью. Она видела, как он отдернул свой накрахмаленный манжет, открыв золотой «Ролекс». Она видела, как он манерно снял со своего пиджака из темной шерсти случайную пушинку. Она видела человека, который сам себя сделал; люди, рожденные в богатстве, никогда не бывают столь безупречны, никогда не бывают так помешаны на стиле.

Но кроме всего этого она видела с поразительной ясностью, как все могло бы случиться. С легкостью, без протестов она могла бы опереться об эту руку, прислониться к этому широкому плечу.

Гарланд выбрал ее как мисс Жюнесс еще не видя саму Наоми, только ее фотографии. В вестибюле, пока Ариадна представляла их друг другу, пока он держал в ладонях ее руки, несколько бесконечно долгих секунд Наоми чувствовала на себе оценивающий взгляд его карих глаз. Потом, разведя ее руки в стороны и сложив их снова вместе, он сказал ей все: он не был разочарован. «Ну вот, снова начинается», – вяло, фаталистически отреагировала на это Наоми.

У него была яхта в Каннах, летний дом на зеленом холме посреди виноградников долины Напа, городской дом буквально в двух шагах от «Хальсион-отеля» («Моя придворная гостиница», – добродушно пошутил он). Наоми представила высокое, белое, оштукатуренное здание, несоразмерно маленькие верхний и нижний этажи и великолепные средние этажи, рюши и оборки из кованого железа и впечатляющий портик. Филиппинка в униформе встречает посетителей на крыльце и провожает в пахнущий цветами холл, из которого куда-то вверх уходят извилистые лестницы. Для торговцев наверняка существует отдельный вход, ведущий в полуподвал. Да, Наоми хорошо знала такие дома, время от времени она жила в них.

Можно сказать, что Наоми проделала долгий путь, потому что начинала она свою взрослую жизнь в арендованной квартирке в неопрятном, наспех перестроенном особняке, которую она делила с тремя подругами. Теперь это вспоминалось как шумное, веселое девичье хозяйство. («То были славные дни, мой друг. Мы думали, что они никогда не кончатся…» [58]58
  Отрывок из песни «Those were the days» (муз. Б. Фомина, сл. Д. Раскина).


[Закрыть])

Если бы Наоми подняла сейчас голову, поймала бы взгляд Гарланда, включила бы все свое обаяние, то игра началась бы заново. Так ли уж плоха эта игра? Миссис Николс, Марджори, это альтер-эго Наоми Маркхем, не одобрила бы такого поведения. Но какого черта? Два-три года они с Гарландом были бы счастливы. Если не любовь, то нечто подобное влюбленности возникло бы между ними. Он бы носил ей подарки в коробочках с логотипом «Тиффани». Он бы назвал в ее честь одну из своих скаковых лошадей или – что было бы более уместно – одну из своих охотничьих собак. Он бы обращался с ней как со своим любимым домашним животным или ценным призом. Это значило бы, что ей опять не надо было бы думать. А ведь именно необходимость думать сводила ее сейчас с ума.

Наоми не собиралась становиться игрушкой богатого человека. Но в качестве мисс Жюнесс она и так будет принадлежать Гарланду. Он выбрал ее из многостраничного международного каталога красавиц на продажу. Он уже практически купил ее, оставалось лишь заключить контракт.

Гарланд потребовал принести шампанского и теперь просил, нет, настаивал, чтобы она хотя бы пригубила бокал в честь их будущего сотрудничества. Даже Ариадна, которая превыше всего ставила суровость, казалась смягчившейся (неужели это была – да нет, это невозможно! – улыбка?).

– Извините меня, я удалюсь на одну минуту… – Наоми схватила салфетку и неопределенно взмахнула ею. Поднявшись, она оглянулась вокруг в поисках какого-нибудь знака, подсказки, и «ее» официант, влюбленный, соблазненный ее взглядом, подскочил, чтобы проводить ее.

В туалетной комнате она оперлась о раковину, включила воду и подставила запястья под освежающую ледяную струю. Ее захлестывала паника, но почему?

Питер Гарланд? Кто он такой? Почему он представился полным именем? Претенциозная вычурность? Или для старых друзей он все же был просто Пит?

«Питер, Питер, тыкв любитель, он жены своей хранитель».

Жены у Питера сейчас не было, и, похоже, он вообще никогда не был женат. Он говорил о себе в единственном числе. Или его «я» было продиктовано все той же претенциозностью? А на самом деле в кругу знакомых он был «они»?

«Тыкву съел, а в кожуру он посадил свою жену».

Наоми понятия не имела, о чем был этот детский стишок, но сейчас он ее странно растревожил. Не хотелось бы ей оказаться в клетке из тыквы.

«Сейчас очень важный момент, – сказала она себе. – Мне вот-вот предложат целое состояние».

В туалетную комнату впорхнула актриса, знакомая по телеэкрану. Проходя в кабинку, она оглядела себя в зеркало. Ее отражение и отражение Наоми Маркхем, будто знакомые, вежливо кивнули друг другу, здороваясь.

«Я стану известной, – продолжала уговаривать себя Наоми. – Меня будут узнавать в общественных местах, у меня будут просить автограф».

И она представила себе огромный рекламный щит, на который наклеено ее многократно увеличенное лицо. Щит возвышается где-нибудь над трассой, возможно, рядом со сложной развязкой. Постер освещается снизу, как это часто делается; а может, в результате какого-то оптического явления фосфоресцирует в лучах заходящего солнца. Потом Наоми увидела, как мимо проезжает автобус, а в нем – держащийся за поручень силуэт, сильная, крепкая фигура Алекса Гарви. Ужас ситуации состоял в том, что мисс Жюнесс следила за передвижением Алекса, а он – он даже не заметил ее. Для него она была чужой.

Наоми провела пальцами по волосам и приблизилась к зеркалу – к себе, нос к носу, чтобы задать один вопрос: действительно ли это то, чего ей хочется?

Алекс, держа в поднятой руке сложенную банкноту, проложил себе дорогу к прилавку и, несмотря на толчею, был немедленно обслужен. Барменша с массой волос янтарного цвета и зелеными глазами заторопилась к нему, она изобразила для него особенно радушную улыбку («Не может быть ничего радостнее, – говорила ее улыбка, – чем налить такому парню пинту пива или бокал вина»).

С Алексом всегда было так: его не игнорировали, им не пренебрегали. Как официанты, так и официантки, бармены, продавцы – все тут же признавали его присутствие. Это происходило в основном благодаря его спокойной, уверенной манере поведения. Алексу никогда не приходилось слишком напрягаться в общении с людьми (излишнее напряжение в общении в принципе фатально).

– Вы пришли раньше меня, – с готовностью сказал Алекс стоящему рядом парню: у того был раздраженный вид человека, который, как всегда, вынужден был дожидаться своей очереди дольше, чем другие. Алекс не возражал против ожидания. Ему спешить было некуда.

Оперативно обслужив раздраженного парня, зеленоглазая барменша снова обернулась к Алексу – засветилась белыми зубами улыбка, вспыхнули глаза.

– Вы пока садитесь, – сказала она ему, принимая деньги за обед с сыром бри и французским хлебом и вином. – Я принесу вам ваш заказ. Где вас найти?

– Мы… – Алекс вытянул шею, выискивая взглядом, нашла ли его спутница свободный столик. Маленькая белая ладошка взметнулась в воздух и взмахом сообщила о триумфе. – Мы в алькове. Большое спасибо.

Сюзи недавно появилась в их студии – она проходила у них практику. Это была симпатичная светловолосая девушка, с приятной улыбкой, чувством юмора и откровенной, фантастически живой мимикой. «Яркая как пуговица» – такое описание подошло бы ей лучше всего. Алексу нравилась ее компания, но не более того.

– Заказ сейчас принесут, – объяснил он ей свои пустые руки. – Это не кафе, а сущий ад.

– Здесь противно воняет сыростью. – Сюзи принюхалась, сморщив нос.

– Подвал, никуда не денешься. – Алекс оглядел коричневатые стены, увешанные старинными фотографиями Лондона, высоких кораблей в доках, гужевых повозок, рыночных грузчиков, босоногих девчонок, торгующих спичками. Ностальгия по давно ушедшим временам нагоняла на него тоску.

– Я бы не пригласил тебя в это кафе, просто оно ближе всего к офису. В этом мраке я чувствую себя пьяным, не сделав и глотка. Ты не находишь?

– Мне вообще нельзя много пить, – хвастливо призналась Сюзи. – Один стакан – и меня можно брать тепленькую.

Пытаясь скрестить ноги, закинуть одну ногу на другую под приземистым деревянным столом, она склонилась вбок и почти вплотную придвинулась к Алексу. Ее волосы коснулись его лица, пощекотали его нос, Алекс вдохнул легкий, цветочный, женский запах. У него не осталось сомнений насчет того, кому можно было брать «тепленькую» Сюзи, и тем не менее ничего не почувствовал.

Как долго это будет продолжаться? Неужели он больше никогда не будет реагировать на привлекательных женщин? Казалось, что Наоми в каком-то смысле испортила его, отвратила его – возможно, навсегда – от женского пола. Другие женщины отныне были для него всего лишь голограммами, иллюзорными сущностями, не имевшими ни плоти, ни крови.

И в отношении Сюзи происходило то же самое. Он мог бы перечислить ее достоинства, он отлично понимал – умом, не телом, что в ней было что возжелать. Но ничто не действовало на него, ничто не трогало. Ни в ком не видел он загадочности Наоми. Она одна могла оживить его нервные окончания. Даже теперь, при одной мысли о ней, он испытывал физическое волнение, от которого, бывало, сгибался пополам.

– Кому бри? – спросила зеленоглазая официантка, подойдя к столу, переводя взгляд с него на Сюзи.

– Нам обоим, – быстро ответила Сюзи и протянула руку к тарелке. – Мы взяли одну порцию на двоих. Спасибо.

– Пожалуйста. – Алексу представилась возможность увидеть ложбинку на груди официантки, и перед ним появился бокал с вином.

На него вдруг навалилась такая усталость, что он готов был рухнуть на каменный пол, прямо в месиво из опилок и окурков. Возбужденный мозг не давал ему спать по ночам. Но толчок локтем под ребра вернул Алекса к действительности.

– По-моему, ты ей нравишься, – прошептала Сюзи, искрясь ямочками, и кивком указала на удаляющуюся барменшу.

– Да? – Алекс сделал глоток из своего бокала и скорчил гримасу: – Фу, какая гадость!

– Угу. – Сюзи в свою очередь попробовала вино. – Да, я – чудо одного стакана.

Вопрос по-прежнему требовал ответа: что делать и делать ли что-либо вообще? Своего поражения Алекс не мог признать, хотя и пробовал смириться с мыслью, что его отвергли. Но концы с концами не сходились. Он был уверен, что все было не так, как ему пытались представить.

Его гордость, его здравый смысл говорили ему: оставь все, забудь. Но над Алексом не властны были ни гордость, ни здравый смысл. Если бы Наоми была холодной, отстраненной, то тогда Алекс увидел бы, что больше не нужен. Но она, напротив, казалась обезумевшей от горя. Как это можно объяснить?

– …Понравилось бы, – говорила ему тем временем Сюзи.

– Прости, что?

– Та вечеринка. В «Ангаре». В субботу. Я бы советовала тебе сходить.

– А, спасибо. – Алекс снова отпил вина. Удивительно, как привязчив этот отвратительный вкус. – Боюсь, я не смогу пойти в эти выходные. – И в следующие, мог бы он добавить. И в любые другие выходные. Он попросту не был свободен, чтобы ходить на свидания. Его сердце было занято.

В это серое время года Лондон был очень нетребовательным городом. Он почти ничего не брал от горожан и приезжих, но и взамен мало что давал. Истощенный летним наплывом туристов, притихших перед рождественским сумасшествием, город бесцельно расползался в стороны в затхлом, многократно использованном воздухе. Парки не могли похвастаться великолепием, которое они приобретали в весеннюю пору, или в лунном свете, или когда иней серебрил их лужайки и газоны. Любители прогулок покидали парки толпами. Стулья и шезлонги были сложены и убраны до следующего сезона. Такси выстраивались в очереди на стоянках или курсировали по улицам с оптимистичным оранжевым огоньком «Свободно». Только самые бессовестные магазины посмели так рано начать ежегодную эксплуатацию праздничного настроения. Поэтому по тротуарам было возможно передвигаться относительно спокойно.

Целеустремленно шагая, Наоми оставила за спиной не меньше мили, прежде чем решилась сбавить скорость. К этому моменту они наверняка хватились ее. Сейчас они, должно быть, расспрашивают администраторов ресторана, обслуживающий персонал, друг друга. Через пять минут после ее ухода они ничего не заподозрили (красивым женщинам требуется время на прихорашивание). Через десять минут Питер Гарланд украдкой сверился с блестящим «Ролексом», а Ариадна – с пунктуальными маленькими «Картье». Разговор за столом, наверное, все чаще прерывался; они продолжали беседу рассеянно и натянуто, а в их головы уже закрадывались темные подозрения. Наркотики, делали они вывод, психическая нестабильность, булимия (что еще можно делать в туалете столько времени? Только колоться, глотать лекарства или вызывать рвоту).

В конце концов Ариадна пробормотала: «Прошу прощения» – и отправилась на поиски своей удивительно плавной походкой, будто катясь на роликах, не глядя ни вправо, ни влево, а только строго перед собой.

– Контракту крышка, – счастливо произнесла вслух Наоми. А затем, от избытка чувств, обратилась к ничего не подозревающему прохожему: – Значит, с этим все. Конец мечтам о славе и богатстве. Наконец-то вырвалась на волю; никогда раньше не чувствовала себя такой свободной.

Не имея в голове ни пункта назначения, ни карты, примерно через час Наоми очутилась на Оксфорд-стрит. С тех пор как она перестала бывать здесь, улица превратилась в смешение состояний: более важных и сдержанных возле Марбл-Арч, более дешевых и жизнерадостных по мере приближения к Тоттнем-Корт-роуд.

Где-то посреди Оксфорд-сёркус она остановилась, чтобы купить у уличного торговца газету в пользу бездомных, и ее внимание привлекли раздраженные, с размытыми лицами пассажиры подземки, поднимающиеся на поверхность из туннеля, куда их принесли поезда из различных точек на севере, юге, востоке и западе. Сколько лет прошло с тех пор, как она в последний раз проехала на метро? Когда в последний раз она садилась в автобус?

Наоми вдруг привело в восхищение то, как функционировала столица: общественный транспорт жил по каким-то своим законам, из пункта А в пункт Б добирались люди. А как хорошо они знали магазины! Они четко знали, чем отличалась одна торговая сеть от другой, мгновенно определяли соотношение цены и качества любого товара на уровне, едва доступном пониманию Наоми.

Идти мимо открытых дверей магазина означало проходить сквозь стены громкой рок-музыки. Там и тут прямо на улице перед магазинами стояли вешалки с одеждой, вынуждая пешеходов обходить их. Входящих в магазин встречала не уважительная тишина, а мужчина в униформе с недоверчивым и подозрительным взглядом.

С некоторой робостью, чувствуя себя чужой, Наоми позволила распахнутым дверям затянуть себя в суетливые внутренности одного из магазинчиков одежды. Там она потратила несколько секунд на то, чтобы изучить, что делают остальные посетители, а потом, смущаясь, стала копировать их. То есть она с безразличным видом ходила между многочисленными рядами платьев и блузок, вытаскивала время от времени вешалки с приглянувшимися вещами, прикладывала их к себе, склоняла голову так и эдак, жевала губы, оценивая качество изделий. В какой-то момент Наоми оказалась слишком близко к выходу и застыла в испуге, когда из-за нее сработала хитроумная система безопасности и заголосил электрический звонок.

Примерочные комнаты не предоставляли ни места, ни уединения, их заполняли порхающие локти и химический аромат дезодорантов. Скромные и вежливые сотрудницы магазина не умоляли Наоми позвать их, если понадобится помощь. Серое платье, которое она надела на себя, было сшито из какой-то грубой ткани, оно не было искусно скроено, не было аккуратно пошито, как кроились и шились платья от дизайнеров. Но какого черта! Смотрелось оно не так уж плохо. Правда, сквозь ткань проступали тазовые кости – как упрек ей за излишнюю потерю веса, но в этом не было вины производителя. А вот цена на этикетке стала настоящим откровением.

– Я бы хотела в этом уйти, – обратилась Наоми к девушке, чьей работой, похоже, было надзирать за процессом примерки.

Сначала за платье надо заплатить, равнодушно сообщила девушка. Снять защитные тэги. Она была необыкновенно красивой, эта молодая продавщица, примерно того же роста, что и Наоми, и тех же размеров, но в ней ощущалось больше силы и энергии. Она была чернокожей, а точнее, размышляла Наоми, с завистью разглядывая глянцевые щеки, золотистокожей. Белая кожа никогда не бывает такой великолепной, думала она.

Наоми присоединилась к шаркающей ногами очереди и, расставшись со смехотворно малой суммой, получила свое платье обратно – небрежно свернутое и уложенное в пакет.