355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Роуз Шепард » Любовь плохой женщины » Текст книги (страница 11)
Любовь плохой женщины
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 21:15

Текст книги "Любовь плохой женщины"


Автор книги: Роуз Шепард



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

– Она скоро спустится? – потребовала отчета Джеральдин, когда Джон, все еще сжимающий в руке бумаги, вернулся в гостиную.

– Да-да. – Несмотря на то что дочь не удостоила его ответом, он ощутил сквозь двери в ее комнату некоторую напряженность, какое-то движение и понял, что она, по крайней мере, слышала его вопрос.

– По дороге нам надо будет забрать Джасинту. На это уйдет не меньше десяти минут. Столько хлопот! Неужели ее родители не могли… Хотя, конечно, мы ее пригласили. Так мы совсем опоздаем. Как же все неудачно складывается!

Она представила, как их маленькая компания робко прокрадывается в небольшой зал, где плотно задернутые жалюзи на высоких окнах обеспечивали должный сумрак. Она увидела сцену и на ней – ярко освещенное пятно, внутри которого двигаются участники местного драматического кружка, одновременно знакомые и странно чужие в театральных костюмах. Вот она сама пробирается между складными стульями, задевает невидимые колени, наступает на невидимые туфли и ботинки: «Простите… Простите… Извините, пожалуйста…» По рядам пробегает возмущенный ропот. «Кто же это так опоздал?» – «И вы еще спрашиваете?» Джеральдин уже была готова отменить мероприятие, которое было безнадежно испорчено, еще не начавшись. От раздражения она чуть не плакала.

– Успеем, – беспечно сказал Джон, которого не волновал его статус в глазах местной общественности и не интересовало мнение соседей. И он вполне был согласен с Домиником относительно лирики Уильяма Швенка Гилберта и музыки Артура Сеймура Салливена. Хуже всего в них было то, что они застревали у тебя в голове, доводя до сумасшествия: Джон знал, что и неделю спустя после концерта он будет против воли напевать про себя старинные комические куплеты про печального и молчаливого гвардейца, тоскующего о любви дамы. «Однако лучше гвардейские куплеты, – решил про себя не лишенный своеобразного чувства юмора Джон, – чем стишки о птичках или трех веселых школьницах… [31]31
  Имеется в виду оперетта А. Салливена и У. Гилберта «Микадо».


[Закрыть]
»

– Честно сказать, мне эта Джасинта Эйнсли не очень симпатична, – призналась Джеральдин. – Маленькая нахалка, на мой взгляд.

– Все школьницы такие.

– Извини, не расслышала, что ты сказал?

– Да так, ничего.

– Она кому угодно зубы заговорит. Ее родители, как я слышала, очень «продвинутые» lasses-faire.И слишком уж современные. – По округе ходила молва, что у Эйнсли были «теории». – Люси уже нахваталась у Джасинты дурных манер. Ты, наверное, тоже заметил, что в речи у нее появились абсурдные… – Она хотела употребить новое для себя слою «сленговые», но оно совершенно вылетело у нее из головы. – Эти жаргонные словечки, – вышла из трудного положения Джеральдин. – Мне они так не нравятся, а тебе? Они унижают королеву Англии. – Она провела пальцами по лбу, и гримаса раздражения исказила ее лицо. У нее совершенно не было сил, сказала она себе. Капля спиртного ей бы сейчас совсем не помешала. А как там со временем? Пять минут восьмого. На это развлечение в кругу семьи она выкинула десять фунтов. Откровенно говоря, лучше бы они остались дома и посмотрели ящик.

Джон открыл свой портфель и сложил туда бумаги. Шансов на то, что он сможет проглядеть их сегодня вечером, не оставалось. Он собрался с духом и спросил:

– Не знаешь, Элеанор определилась с поездкой в Шотландию?

Если бы только мать Джеральдин могла четко сказать «да» или «нет» в ответ на их просьбу… Но разумеется, это было не в привычках Элеанор Гарви. Она любила унижать; она любила, чтобы люди стояли с протянутой рукой или до последнего момента мучились неопределенностью. Он подозревал, что порою она объявляла о своем намерении прибыть к ним с визитом, просто чтобы они не расслаблялись. К ее визиту дом вычищался и вылизывался. Перестирывались горы белья. Копперфилдс блестел в трепетном ожидании высокой гостьи. Джеральдин запасала невероятное количество провизии – лучшей из того, что можно было купить. Люси и Доминику внушались правила хорошего поведения – о чем можно и о чем неприлично говорить за столом. А потом, в последнюю минуту, Элеанор звонила сказать, что не приедет, ссылаясь на насморк, простывшее плечо, другую договоренность.

– Еще нет, – ответила Джеральдин сурово.

Джон понял, что касаться этой темы было опасно. Он бесшумно пошел закрыть стеклянную дверь, распахнутую порывом ветра. На лужайке перед домом Доминик с удивительной сноровкой подбрасывал ногами футбольный мяч (такое умение было неожиданным для столь непостоянного в своих прихотях мальчишки). Казалось, что мяч прилипал к носкам его кроссовок, сначала к носку правой, потом – к носку левой ноги; мяч ловко балансировал вопреки силе земного притяжения. Одетый в шорты и майку, загорелый, светловолосый Доминик являл собой прекрасное зрелище. Джону странно было думать, что это его сын, его наследник, его потомок. В Доминике Горсте было так много от Гарви, что Джону не верилось, будто он действительно приложил руку – ну, не руку, строго говоря, а… и так понятно, что он приложил, – к его рождению. Настоящий сын Джона, его истинный наследник был бы куда более слабым, неловким существом.

«Он непременно зафутболит мячом в крышу теплицы», – беспомощно предрек про себя Джон. Еще одна старая стеклянная панель, тонкая, потрескавшаяся, хрупкая, была обречена рассыпаться вдребезги. Но ему и в голову не пришло постучать в окно или выйти и по-отцовски отчитать сына. Он утратил какое бы то ни было влияние на детей уже много лет назад.

Время от времени Люси, любившая покомандовать, пыталась прибегнуть к его влиянию: она ссылалась на него в случаях, когда не могла справиться с братом («Папа запретил тебе так делать»). Или же она грозила ужасным отцовским гневом («Сам будешь виноват, если папа узнает, что ты натворил»). Но Доминик, равнодушный от природы, не обращал на ее уловки никакого внимания, в лучшем случае – посмеивался над ними.

Джеральдин, как могла, старалась удержать детей под контролем. Джон уважал ее за это, восхищался ее настойчивостью, ее упорством. Но он знал, что эту битву лично он проиграл.

– А как Кейт? – спросил он, по-прежнему глядя на Доминика, но думая уже о других вещах. Он стоял очень неподвижно, очень ровно. Джеральдин пришлось отвечать его затылку.

– Ну, как сказать…

– Она держится, как тебе кажется?

– Учитывая ее обстоятельства – да, неплохо. Она подрезала кусты цеанотуса.

– Бедная Кейт. Она так любила сына.

– Больше, чем следовало, тебе не кажется?

– Откуда мне знать?

– Так или иначе, все это очень неприятно.

– Да.

И на этот раз он сказал то, что чувствовал. Они оба, пусть и по разным причинам, осуждали происшедшее. Джону было совершенно наплевать на деяния Алекса Гарви. Алекс Гарви мог сам о себе позаботиться. Но о Кейт он был очень высокого мнения, с самого начала. Джеральдин так и говорила: «Джон очень высоко ценит Кейт», и хотя ему не очень нравилась нотка высокомерия в этом выражении, он не искал других слов, чтобы описать свои чувства. По роду своей работы он знал, что слова имели силу. С их помощью можно было управлять. Но в словах была и слабость – их неадекватность. Язык подходил для того, чтобы называть конкретные вещи: с его помощью лопату можно было назвать лопатой. Но когда дело касалось абстрактных понятий, слова не справлялись. Они были слишком грубым средством для дифференцирования эмоций. С их помощью невозможно было точно описать то, что чувствуешь.

С женщиной типа Джеральдин это не вызывало особых проблем – когда она употребляла какое-либо слово, то оно значило только то, что подразумевала под ним сама Джеральдин, не больше и не меньше. Но Джону существующий словарь казался крайне несовершенным. Множество понятий – относительность, бесконечность, антиматерия, термоядерный синтез, реакция Бухерера, постулат де Бройля, теория Шредингера – возможно было объяснить и понять только в цифровом выражении. Если бы он попытался письменно выразить свои истинные чувства по отношению к Кейт Гарви, то результат вполне мог бы выглядеть следующим образом:

Или еще как-нибудь.

– Элли правильно сказала, – продолжала Джеральдин, – что-нибудь в этом роде должно было произойти при том, что они… – Она хотела сказать «они жили все вместе», но в сложившейся ситуации это совершенно безобидное выражение прозвучало бы как-то некрасиво. – Ну, ютились буквально друг на друге.

«Ага, Алекс на Наоми, – подумал Джон. – Хотя, может быть, и совсем наоборот». Джон не был опытен в любовных делах и никогда не притворялся, что разбирается в этом.

– Лучше бы она приехала к нам, – сказал он. – У нас достаточно свободно.

– Да я бы просто не вынесла… Ты сам подумай, ведь это же Наоми.

– Я понял.

– Конечно, я не могу отрицать, что даже сейчас она выглядит великолепно. Очень привлекательно. И я могу понять, что своевольный молодой человек…

Великолепно? Привлекательно? Наверное, так оно и было. Но для Джона Наоми Маркхем всегда казалось такой глянцевой, такой двухмерной, как будто ее вырезали из какого-нибудь журнала мод. Он повернулся от окна к жене, но ничего не сказал, только пожал плечами.

– А вот и я, – объявила Люси, появляясь в самый последний момент: теперь у Джеральдин не оставалось времени на то, чтобы отправить дочь обратно смывать макияж, наложенный неумелой, но щедрой рукой (наименее удачно получились зеленые тени на веках).

– Привет, земляне, – раздался голос Доминика, вошедшего с улицы через стеклянную дверь вместе с потоком сквозняка. – Как вы тут? Эй, Люси, чучело ты гороховое, что это за грим у тебя на лице? Я думал, что ты будешь смотреть пантомиму, а ты, оказывается, сама выступаешь.

– К твоему сведению, это не пантомима, а оперетта, – заносчиво проинформировала его Люси. – Фу, не подходи ко мне, от тебя воняет как от свиньи.

– Доминик, Люси, – слабым голосом пожурила детей Джеральдин, беря свою сумочку.

– Пойдемте же, – сказал усталый Джон и направился к дверям, не глядя на остальных членов семьи.

Он и сам был как тот опереточный гвардеец с одинокой душой и печальным взглядом. И он тоже тосковал о любви дамы.

Джуин и Маффи пошли на улицу – гадить и убирать. Между ними существовала договоренность: Маффи гадил, Джуин убирала. Она всегда серьезно относилась к своим обязанностям владелицы собаки. Теперь же, когда Маффи остался ее единственным другом во всем мире, единственным существом по эту сторону Альфа Центавра, которому она была небезразлична, она еще более ревностно выполняла свой долг по отношению к нему.

Она гуляла с ним столько, что он чуть не падал от усталости. Она кружила по улицам Хакни и Шоредита, повторяя про себя Чосера или перебирая в уме вновь и вновь события последних недель.

Погода в эти дни никак не могла определиться: продолжалось ли еще лето или уже наступила осень. И время тоже, казалось, почти замерло. В небе висели облака, не в силах ни разразиться дождем, ни уплыть прочь. Машины с орущими стерео проносились мимо носителями бессмысленного шума. В воздухе стоял слабый запах разложения, как будто Лондон медленно, неумолимо гнил. Нечаянно впав в метафизическое состояние, Джуин подумала, что Лондон пахнет так же мерзко, как она себя чувствует.

Она не разговаривала с Элли. После поездки Джуин к Кейт были сказаны такие вещи, какие ни одна порядочная, заботливая мать никогда не сказала бы дочери.

Джуин допускала, что тогда она сама была несколько не в себе… может быть. Но она хотела как лучше. Она была искренне убеждена, что Кейт должна была знать, чем занимается Алекс, и, узнав об этом, вмешаться. Она бы сказала Алексу: «Немедленно прекрати это безобразие», и он, послушный сын, тут же бы прекратил. Джуин была возмущена тем, что Элли знала об этих сексуальных похождениях – и это значило, что весь свет вот-вот узнает об этом, – а Кейт пребывала в неведении. И ни на долю секунды Джуин не приходило в голову, что Алекс возьмет и уйдет из дома, да еще вместе с этой плаксой Наоми. Так что она ни в коем случае не заслужила того, чтобы ее называли… как же Элли выразилась? Дерьмокопалка? Дерьмомешалка? Она не заслужила того, чтобы ее называли дрянной сплетницей или хитрой жабой. Ведь правда же?

И поэтому Джуин избегала встреч с Элли и отказывалась разговаривать с ней – отчего Элли, впрочем, только выиграла, получив возможность разглагольствовать без помех и в неограниченном количестве. Лишь в самом начале, когда она впервые почувствовала определенный холод со стороны дочери, она спросила: «Что с тобой случилось? Язык проглотила?» И больше ни разу Элли не подала виду, что замечает нежелание Джуин разговаривать с ней.

Разумеется, мать и дочь Шарп ссорились и раньше. Под их крышей существовала давняя традиция взаимных обид и претензий. Но обычно или одна, или другая враждующая сторона в конце концов шла на уступки, и между ними вновь устанавливалась более приемлемая дисгармония – своеобразный колючий розовый куст. Но захочет ли Кейт снова разговаривать с Джуин? Простит ли она ее хоть когда-нибудь? (Обвинения и крики Кейт до сих пор звенели у нее в ушах; до сих пор она вздрагивала, вспоминая об этом долгими ночами.) И сможет ли когда-нибудь она, Джуин Шарп, произнести имя Алекса Гарви без того, чтобы в желудке у нее все болезненно сжималось? И сможет ли она вынести утрату своей самой сокровенной мечты?

Страсть Джуин к Алексу, казалось, всегда жила внутри нее. На эту страсть никак не повлияло превращение Джуин из девочки в подростка. Эта страсть никак не изменилась после сексуального пробуждения Джуин, поскольку с самого начала, с детских лет, это было сексуальным чувством – в некотором роде. И точно так же, как Элли Шарп росла в полной уверенности – обычной среди маленьких девочек ее поколения, но ни в ком эта уверенность не была столь непоколебимой, – что в один прекрасный день она выйдет замуж за принца Чарльза и станет королевой, Джуин Шарп росла, не сомневаясь в том, что в один прекрасный день она выйдет замуж за Алекса Гарви и станет миссис Гарви.

Вот почему каждый раз, когда Алекс смотрел на нее с улыбкой, ничем не отличающейся от тех, которыми он одаривал всех и каждого, когда он был вежлив с ней и одновременно вежливо бесстрастен, когда его доброе расположение раздавалось всем без различия, когда его глаза смотрели на нее, но не видели ее, когда он был милым Алексом для всех, – маленькая часть ее души умирала от разочарования.

И все же пока он был Алексом для всех… Джуин повернула за угол и пошла по направлению к дому. Маффи бежал сзади, облаивая встречных сук. Пока он был Алексом для всех, существовал шанс, что в какой-то момент она сможет сделать его своим Алексом. Но теперь, когда он принадлежал Наоми, у Джуин не оставалось ни малейшей надежды.

Конечно, их связь не будет долгой, размышляла Джуин, дергая за поводок, чтобы успокоить своего неуемного пса. Через шесть недель все уже закончится, если верить предсказаниям Элли. Алекс после такого приключения станет серьезнее и мудрее. «Я был полным идиотом», – провозгласит он, найдя утешение в молодой упругой плоти и покой в любящих объятиях. (Джуин была почти уверена в том, что если хотеть чего-нибудь сильно-сильно, если желать чего-нибудь всеми силами души, то твое желание может сбыться… Ведь правда?)

Однако оставался вопрос: вдруг что-то важное сломалось так, что уже не починишь? Алекс Гарви предал мечту Джуин Шарп. Он расторг священный договор, который никогда не заключал. И теперь она принуждена была сомневаться в своей вере в него и в их предназначении друг другу. И кроме того, Джуин не была уверена в том, что ей захочется подбирать объедки за Наоми Маркхем.

В школе им читали лекции о безопасном сексе, им рассказывали о «группах риска». Когда ты шел с кем-нибудь в постель, говорили им учителя, ты шел в постель и со всеми предыдущими половыми партнерами твоего избранника. То есть ты попадал в вирусный винегрет. Поэтому переспать с Алексом Гарви значило бы, в определенном смысле, переспать и с Наоми Маркхем, а это вовсе не входило в планы Джуин Шарп. И если бы только с Наоми Маркхем – нет, ведь следуя логике, это значило бы также и переспать со всеми теми, с кем когда-либо спала Наоми, и с теми, кто когда-либо спал с теми, кто спал с Наоми, и так далее. Страшно было даже подумать.

Когда Джуин, слегка запыхавшись, подошла к входным дверям своего дома, она услышала, что внутри заливается телефонный звонок. И она судорожно заторопилась, вставляя ключ в замочную скважину, как будто от этого звонка зависело все ее будущее, весь последующий ход ее жизни.

Маффи почувствовал панику Джуин и возбужденно скакал вокруг нее, стукаясь мордой о ее лодыжки, мешая ей войти в дом.

– Ох, хватит, ну хватит же! – взмолилась спотыкающаяся Джуин.

Она опустила на пол совок, которым собирала за Маффи его кучки, перешагнула через песика и помчалась через прихожую к телефону в гостиной.

– Алло.

– Джуин Шарп? – осведомился уверенный мужской голос.

– Да, это я.

– Это Доминик Горст.

– Привет, Доминик Горст, – ответила Джуин, тяжело садясь, почти падая на стул, давая волю своему разочарованию (хотя чего она ожидала, на что надеялась, почему так бежала к телефону, она не смогла бы внятно объяснить).

– По телефону у тебя очень приятный голос.

– Да?

– Из тебя получится отличная секретарша.

– Спасибо тебе, шовинист несчастный. Однако я собираюсь стать пилотом.

– Значит, журналистика тебя не привлекает? Четвертая власть не для тебя? Я-то думал, что ты собираешься пойти по стопам великолепной Элли Шарп.

– Ни за что в жизни!

Джуин ссутулилась и прикрыла свободной рукой глаза. «Если я вырасту похожей на мать, – пылко пообещала она себе, – я убью себя. О, не получится, ведь если я стану как она, то буду страшно довольна собой».

– Но работенка эта совсем непыльная, – настаивал Доминик, к которому Джуин всегда относилась довольно пренебрежительно (она считала его заносчивым и хитрым). – Что может быть лучше: каждую неделю разражаться тирадами правого толка да еще и получать за это деньги.

– Мама совсем не правая, – возразила Джуин. – Может, она уже не такая левая, как раньше, но идеям социалистов она явно сочувствует. В молодости она очень увлекалась классо [32]32
  «Сердитая бригада» (the Angry Brigade) – лондонская подпольная организация, ведшая вооруженную борьбу с устоями консервативного британского государства в 70-х годах XX в.


[Закрыть]
.

– Ага, конечно. – В голосе Доминика звучал смех. – Тогда моя мама – пожизненный член не «Сердитой бригады», а бригады очень-очень обиженных людей.

– Доминик, ты болван. И вообще, зачем ты мне позвонил?

– Ах да, послушай, как все вышло. Простые смертные ушли развлекаться. Навели марафет и отправились в оперу. А я, обнаружив, что остался в полном одиночестве, на цыпочках прокрался к телефону.

– Чтобы надоедать людям дурацкими звонками? Хочешь прославиться, как те придурки, о которых пишут в газетах?

– Точно! Мой план такой: ты расскажешь мне, какого цвета на тебе трусы, а я подышу в трубку.

Она подумала минутку, потом сказала: «В цветочек», – поскольку не знала ничего более отталкивающего за исключением, пожалуй, только трусиков-стрингов.

– Очень сексуально. А скажи-ка мне, Джуин, как тебе перспектива отдохнуть с нами в стране хаггиса?

– Не очень, честно говоря. – Джуин, не бывавшая нигде севернее Бирмингема, имела крайне упрощенное представление о Шотландии, составившееся в основном по картинкам на крышках банок с печеньем. Ей рисовались волынки, юбки в клетку и вересковые пустоши.

– Там здорово, вот увидишь, – пообещал ей Доминик, и в этот момент он был искренен.

Он любил западное побережье, любил его пустынность и красоту, оно заряжало его: шотландский воздух наполнял не только его легкие, но и сердце и душу. У Доминика было несколько вредных привычек, но в основном он был отменно здоров и гордился своим физическим совершенством. Холодное, бурное море соответствовало его настрою. Оно заставляло его кровь петь.

– Придется поверить тебе на слово.

– Поверь. И мне пришло в голову, что там мы с тобой могли бы поближе узнать друг друга.

С некоторым трудом Джуин разулась – упираясь носком одной ноги в пятку другой, она, не расстегивая, стянула свои поношенные босоножки. Она вдруг поняла, что улыбается, сама не знала чему, разве что удивительной нелепости Доминика.

– Это невозможно. Я уже отдана другому. У меня есть парень.

– Да? И как его зовут?

– Джо Блоггс.

– Чем он занимается?

– Пасет свиней.

– Хорошая работа.

– Да… Спокойная.

– А ты серьезно хочешь стать пилотом?

– Совершенно серьезно, – подтвердила Джуин, которой до этой минуты такая идея ни разу не приходила в голову.

– А мне лично нравится печатное слово. Я бы хотел стать первоклассным репортером вроде Дэвида Гарви.

– Ох! – отреагировала Джуин на фамилию Гарви.

– Есть плохая новость: с нами может поехать моя бабушка.

– Нет, нет и нет, Доминик. Плохая новость (я бы сказала – хуже быть не может) – это то, что я буду спать в одной комнате с Люси. Потому что, как ты, наверное, догадываешься, мы не очень-то дружны.

– Тогда спи в моей комнате! – великодушно предложил Доминик. – Со мной куда веселее, чем с моей сестрой-ябедой.

– Если мне придется выбирать из вас двоих, то Люси – даже Люси – предпочтительнее.

– Она едет, чтобы присматривать за нами, понимаешь? Не Люси, конечно, а моя милая, седая, старая бабуля.

– Насколько я вас знаю, ей будет чем заняться, – хладнокровно ответила Джуин.

Ну разумеется, она же почти не сталкивалась с Элеанор Гарви. Доминик объяснил ее спокойствие перед лицом такой ужасной новости тем, что Джуин не могла знать, как умела испортить любое удовольствие Элеанор Гарви.

– Это все из-за папы, – пожаловался он. – Он говорит, что у него много работы. И поэтому он останется исполнять свой отцовский долг дома.

– Как ему не повезло, – проговорила Джуин, беря в руки записку, лежавшую на стеклянном столике, – так и будет работать без нормального отпуска.

Ее мать, как сообщило ей послание, написанное закругленным уверенным почерком Элли, уехала в Тутинг. У Кейт срыв. Украли ее сумочку. Она в истерике. Срочная поисковая операция. Джуин должна сама сообразить, что поесть. В холодильнике салями, в морозилке тоже куча всего. Вечером ложиться, не дожидаясь Элли. Не кукситься. В конце записки улыбалась забавная рожица.

– Ну да, наверное, – ответил Доминик, удивленный тем, что Джуин увидела ситуацию с другой точки зрения. – Так как тебе кажется, а? Будут у нас игры и забавы? Спляшем ли мы с тобой шотландскую удалую? Доведется ли мне метнуть свой ствол [33]33
  Имеется в виду шотландский национальный вид спорта – метание ствола.


[Закрыть]
?

– Сомневаюсь, что ты сможешь его поднять, – немедленно парировала Джуин. И, кусая растягивающиеся в улыбке губы, положила трубку.

Маффи с развевающимся следом за ним поводком гонял по квартире. Джуин похлопала по ноге, и он тут же радостно примчался к ней.

– Нахал этот Доминик, – поделилась с ним Джуин, снимая с него ошейник. – Такой чудной. Никаких манер. Хотя, пожалуй, он все-таки не такой противный, как его сестра.

Ее желудок сообщил ей о внезапном и остром чувстве голода. До нее дошло, что за целый день она съела только кусочек тоста. Элли предлагала ей поужинать салями. Фу, гадость. Элейн Шарп разделяла еду на полезную и вредную в соответствии со своими собственными пристрастиями. Все, что ей нравилось, было полезно. А то, что не нравилось, – вредно. И тот, кто не желал есть «полезные» (в понимании Элли) продукты, просто капризничал. Или, как в случае с Джуин, «позерствовал».

Но Джуин не позерствовала, когда стояла перед зеркалом и, поднимая уголки губ, пыталась придать своему лицу более радостное, более оптимистичное выражение. «Я так несчастна», – сказала она, и ей захотелось пожалеть себя. Вот-вот могли политься слезы.

Но неожиданно и необъяснимо ее настроение улучшилось. К ней незаметно вернулась надежда – так же незаметно возвращается в замерзшие пальцы и покалывает под кожей тепло. А вместе с надеждой пришла уверенность, что все наладится. И что пройдет даже самое глубокое несчастье.

На экзамене она получит хорошие оценки. Она перейдет в следующий класс. Потом она запишется в летную школу и научиться летать.

А пока ей страшно хотелось есть. Она сходит в магазин и купит жареной рыбы с картошкой.

На официанте из Бангладеш была надета ослепительно белая куртка с золотыми пуговицами и золотыми же плетеными эполетами. «Новая форма. В морском стиле», – объяснил он с милой, тихой застенчивостью. Подавая меню, он тайком полюбовался своими накрахмаленными манжетами. Весь интерьер был переделан: устаревшие обои с ворсистым рисунком и плюш были содраны со стен, их заменили новомодные кремовые и зеленые панели в компании с ротангом. Потолочный вентилятор, подобно гигантскому блендеру, размешивал напоенный пряными запахами воздух. Но, несмотря на все эти реновации, ресторанчик по-прежнему оставался стандартной азиатской забегаловкой в центре города.

«Вот, значит, как, – говорила себе Наоми, подслеповато склоняясь над меню, чтобы скрыть досаду. – Мы бедны, совершенно бедны».

– Давай сходим куда-нибудь пообедать, – бодро предложил Алекс, когда говорил с ней по телефону сегодня после обеда. – Я угощаю. (Как будто могло быть как-нибудь иначе.)

– Замечательно, – ответила она, а ее мысли уже понеслись вскачь.

«Сан-Лоренцо», перебирала она названия. Или «У Дафны»? «Каприз»? «Яви»? «Куаглино»? (Нет, там они вряд ли достанут столик.) У Наоми почти никогда не было аппетита, и появившись, он быстро пропадал; еда ее почти не интересовала. Но она буквально питалась атмосферой таких мест, она ужинала их стильностью. Она наденет свою шелковую тунику от Феретти – одну из последних экстравагантных покупок, сделанных до того, как денежное обеспечение прекратилось. Волосы она уложит кверху с помощью множества маленьких гребешков. Как здорово будет снова очутиться в этом мире!

– Я буду дома к половине восьмого, – пообещал Алекс. И перед тем как положить трубку, заверил ее: – Я люблю тебя, – не беспокоясь о том, слышали его коллеги эти слова или нет, потому что какое ему до них было дело?

Она провела целые полчаса, изучая свои немногочисленные наряды, развешанные в чехлах по всей квартире на полках, дверях и крючках, поскольку негде было их хранить. Хозяин квартиры, парень по имени Гай, старый школьный друг Алекса, работающий в социальной сфере, на время уехал заграницу. Путешествовал Гай налегке, судя по огромному количеству свитеров, брюк, пиджаков, заполнявших все имевшиеся в наличии шкафы. И ко всем этим свитерам, брюкам и пиджакам Наоми испытывала те же чувства, что испытывает арендодатель по отношению к отказывающимся съезжать арендаторам.

«Мне совершенно нечего надеть», – паниковала Наоми, и ей действительно было нечего надеть – в том смысле, как она это понимала.

Принимая душ, она размышляла над тем, как изменился… нет, как «усилился» Алекс. После того как он при столь драматических обстоятельствах связал с ней свою судьбу, он все свои силы, все свои чувства стал направлять на их союз. Он остался таким же, каким был раньше, но в большей степени. Он стал проявлять по отношению к Наоми еще большую нежность, еще более глубокую любовь. Он улыбался с большей готовностью, смеялся громче, обнимал крепче, занимался любовью яростнее. А под всем этим Наоми ощущала цельную, непоколебимую, до сих пор не испытанную в деле волю. Все же в нем было что-то от Дэвида.

И значит, она была хороша для него, сделала вывод Наоми, вставая под слабую струю – жалкий ручеек, слишком тонкий, чтобы принять ванну с пеной (потребуется почти час, чтобы сполоснуть шампунь, чтобы смыть ароматные гели и лосьоны с рук, груди, спины). Значит, она могла поздравить себя с тем, что помогла ему выявить твердость характера, доселе скрытую.

– Мы пойдем в ресторан «Вице-король», – объявил Алекс, появившись три часа спустя в их временном пристанище, разгоряченный и румяный от поездки на велосипеде. Колеса велосипеда (купленного в комиссионке на сэкономленные на транспорте деньги) радостно жужжали, когда Алекс вел своего коня на место стоянки на маленькой террасе. – Они подают изумительную курицу по-индийски.

Наоми пересекла комнату, чтобы поздороваться с Алексом, еще одетым в черный велосипедный костюм из лайкры (обтягивающий почти до неприличия), и положила ладонь ему на затылок.

– О. А я думала, что…

Алекс целовался с уверенностью, которую она до сих пор ни в ком не встречала. Он ошеломлял ее, когда накрывал ее рот своим и буквально впивался в нее. И, наверное, к лучшему, что у Наоми не было ни возможности, ни дыхания, чтобы поделиться с Алексом своими планами провести вечер в более дорогом заведении.

А теперь ее чистые, блестящие волосы пропахли запахами индийской кухни (уже ночью, зарываясь лицом в подушку, она будет улавливать запахи чили, тмина, кардамона и, сбитая с толку, будет видеть странные, заграничные сны). Пары, поднимающиеся от шипящих блюд, проплывали мимо нее, оседая на шелковую тунику и впитываясь в ткань. Наоми чувствовала себя бесконечно глупо и излишне разряженно. Хуже того, у нее складывалось ощущение, что ее саму коптят и что она выйдет отсюда цвета одного из этих цыплят, что то и дело проносили мимо ее уха.

Но вот Алекс проговорил:

– Ты сейчас выглядишь красивее, чем когда-либо. – И вполне вероятно, что так оно и было.

Со слегка озадаченным видом она отложила меню, и Алекс взял ее за запястье, развернул ладонь кверху и, нахмурив лоб, стал всматриваться в хитросплетение линий, будто пытаясь прочитать по ним ее судьбу.

«Я пропал, – осознал он благоговея, когда Наоми подняла на него свои сияющие глаза. – Я полностью в ее власти».

Наоми верно определила, что он обнаружил в себе неведомую ранее смелость и решительность. И только благодаря ей смог он выбраться из западни. Если бы не Наоми, он так бы и сидел дома с милой, верной Кейт, так бы и высматривал свою Наоми, выжидая, когда же начнется настоящая жизнь.

От ощущения того, что жизнь его наконец началась, да еще с таким шумом, у Алекса кружилась голова. Он сам себе напоминал человека, который вспрыгнул на подножку набирающего скорость вагона и, прислушиваясь к пронзительному гудку локомотива, задался вопросом, куда же идет этот поезд.

К радостному возбуждению примешивались страшнейшие угрызения совести. Алексу мучительно было вспоминать смятение, в котором они двое покинули Лакспер-роуд, то, как они запихивали в такси все, что смогли унести в руках. (Треск вешалок, скрежетание чемоданов по гравию до сих пор звучали в его ушах.) Одно дело – убежать из дома куда-то в ночь под воздействием гнева, и совсем другое – сохранять позу оскорбленной праведности.

Алекс отлично представлял, как его мать, бесконечно тоскуя, будет бродить по дому. Когда она будет проходить мимо его комнаты, зеркало шкафа покажет ей – криво и злобно – разгром, оставленный там после их с Наоми отъезда: ящики комода выдвинуты, кровать не заправлена. Он испытывал к матери огромную нежность, и сердце его болело за нее.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю