Текст книги "Любовь плохой женщины"
Автор книги: Роуз Шепард
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)
– Я ездил в Тутинг. – Алекс встал и показал Наоми свою широкую спину в бледно-голубой рубашке, свободно висящей вокруг узкой талии. Пальцами он протер окошко в запотевшем зеркале: оттуда на них двоих смотрел незнакомый Алекс Гарви.
Наоми соскользнула в ванну так низко, как могла: как будто она хотела спрятаться в воде вся, скрыть колени, грудь, все островки плоти и кожи.
– Как Кейт? – спросила она робко.
– Ее не было дома, – ответил холодный, сердитый Алекс в зеркале перед тем, как его скрыла дымка влаги.
– Подай мне полотенце, пожалуйста. Спасибо, дорогой.
Закутанная, укрытая полотенцем, Наоми ощутила в себе силы противостоять Алексу и, когда он снова повернулся к ней, спросила, обращаясь к его нагрудному карману:
– Ну, и что потом?
– Потом… – Алекс обнял Наоми одной рукой и, не обращая внимания на то, что она была вся мокрая, прижал ее к себе. Пуговицы его рубашки вдавились ей в щеку. Наоми слышала его дыхание. – Я хотел узнать, как дела, и заодно забрать кое-какие свои вещи.
– Но ты говоришь, что ее не было. Ну и?.. – допытывалась Наоми, беспокойно теребя Алекса за рукав рубашки.
– Да, ее не было. Ничего страшного, увижу ее в другой раз, тем более что у меня с собой были мои ключи от дома. Я сам мог бы взять все, что надо. Только…
– Что?
– Понимаешь, Наоми, она поменяла замки.
– Поменяла замки? – Про себя же Наоми подумала: «Подлая коротышка. Низкий, жалкий, мстительный поступок». И мысли Наоми полетели вперед, к тому дню, когда Кейт будет сокрушаться и умолять ее: «Я была так неправа, я ревновала, пожалуйста, прости меня, скажи, что мы останемся друзьями».
– На нее это так непохоже. Ты ведь знаешь не хуже меня, что не в ее характере… Боюсь, мы с тобой очень сильно огорчили ее – гораздо сильнее, чем я думал.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Наоми у его дыхания, у его застегнутой рубашки. – Что ты хочешь вернуться домой, к мамочке? – И она сердито вывернулась из его объятий.
Минуту спустя он проследовал за ней в спальню, где она стояла в растерянности, лишь наполовину одетая (Алексу показалось – наполовину раздетая), чуть не плача. И если на какое-то мгновение он разлюбил Наоми, то теперь влюбился в нее еще сильнее.
– Иди ко мне, глупышка, – сказал он ей со всей нежностью, на какую только был способен.
– Оставь меня, – слабо воспротивилась Наоми. Она возилась с застежками на блузке цвета нефрита, которая еще больше подчеркивала ее бледность и придавала облику Наоми какую-то нереальную прозрачность; Алексу казалось, что протяни он к ней руку, и рука его схватит лишь пустой воздух.
– Давай помогу. – Он жестом поманил ее к себе. – Иди сюда.
Как бы Наоми ни старалась, долго сопротивляться она не могла. Алекс схватил ее за запястье, потянул к себе, потом потянул еще раз, потому что ему понравилось ощущать в своей ладони ее запястье. Наоми осела на кровать. Ей показалось – должно быть, это была только иллюзия, – что свет внезапно померк, углы затуманились, границы стали нечеткими. Даже черты лица Алекса, всегда такие отчетливые, потеряли свою определенность.
– Мы с самого начала знали, что будет нелегко, – сказал он Наоми. Его рука решительно, но не бестактно, проникла под ее зеленоватую блузку и легла на маленькую, ничем не стесненную грудь.
– Я знаю. Конечно, я знаю. – Наоми закрыла глаза и повернула голову сначала в одну сторону, потом в другую. Мокрые волосы улеглись на плечах красивыми завитками.
Она откинулась на спину, открыв длинную талию, и Алекс нагнулся и стал целовать ее в живот. Вскоре от удовольствия Наоми выгнула спину.
– Я всегда буду хотеть тебя, – уверенно произнес Алекс. И он опустился на Наоми, скованно и напрягая мышцы от страха раздавить ее – такой воздушной казалась она ему даже по прошествии столького времени.
– А я – тебя, – пылко ответила Наоми.
– Тогда поцелуй меня. Поцелуй меня как следует.
Однако мысли Алекса не слушались его; он был полон горечи, он занимался любовью не с обычной для себя неторопливостью и обстоятельностью, а быстро и рассеянно. Наоми почувствовала себя в некотором роде обманутой.
– Ну почему ты так часто плачешь? Из-за этого я кажусь себе таким бестолковым.
– Я не хотела, Алекс. Просто не сдержалась. У нас ничего не получается.
– Ну что ты, получается, – терпеливо стал уговаривать ее Алекс, ничего не знающий о макаронах по-каталонски и о том, что они собой символизировали.
– Ты не виноват, – ответила Наоми уныло. – Это из-за меня. – Но про себя она подумала совсем другое: «Это из-за Кейт. Это она виновата. Кто бы мог подумать, что она сменит замки?.. И все же до чего она умна».
_____
В сухом жару теплицы Кейт работала методично, неторопливо, не замечая времени. На ней была белая блузка без рукавов, отделанная по подолу тесьмой (куплена в комиссионке) и джинсовые шорты (бывшие джинсы, обрезанные по колено). Ее босые ноги были покрыты пылью. Непослушные волосы, давно нуждающиеся в стрижке, доходили почти до плеч.
По стенам и под скошенной крышей этого старого, неухоженного строения из стекла и дерева прокладывала свой извилистый путь виноградная лоза. Ее стебли были увешаны пухлыми скоплениями черно-синих виноградин. Плоды сохли и сжимались, покрывались похожей на пудру плесенью, издавали слабый запах изюма.
На брикетах гнилой соломы буйно разрослись кусты помидоров. Несмотря на то что их листья были тронуты желтым грибком, они обильно плодоносили. Цветные пятнышки, испещрившие остальную растительность, свидетельствовали о засилье красного клеща и о не самом тщательном уходе за теплицей со стороны Кейт.
Она сорвала десятка полтора спелых, толстых, алых помидоров и положила на деревянную скамейку рядом с рваным мешком с удобрениями и забытым стаканом лимонада. Лимонад был теплым, как чай, в нем плавали насекомые и травинки. Под скамейкой, вдавленный в мягкий грунт, стоял транзисторный приемник Кейт. Передавали очередную серию «Арчеров»; обитатели деревушки Эмбридж были вольны заниматься своими делами посреди сорняков и битых цветочных горшков, но их проблемы никого не волновали. Кейт они были совершенно неинтересны.
В воздухе отчетливо чувствовался сладковатый запах начинающегося гниения – первый признак того, подумала с горечью Кейт, что год был на исходе.
Фальшиво напевая, она зачерпнула лейкой мутной дождевой воды из бочки, освежила черенки вейгелы, которые только что высадила, потом вытерла об себя мокрые руки. Кейт была довольна. Было так приятно находиться здесь, в Копперфилдсе, без помех ковыряться в полуразрушенной теплице (первый же более-менее сильный порыв снес бы ее до основания), соприкасаться с природой, приумножать жизнь.
Кейт успевала сделать гораздо больше, когда рядом не было Джеральдин. Обычно же Джеральдин хвостиком следовала за Кейт, без умолку тараторила о цветовых пятнах («Лаватера создаст здесь отличное цветовое пятно») и об инфекциях или придумывала для Кейт все новые и новые задания, когда еще не были закончены текущие дела, чтобы та отрабатывала каждый пенс.
А сейчас Кейт казалось, что здесь никто, кроме нее, никогда не бывал. В окружении растений и их паразитов на нее снизошло ощущение давно прошедших дней, когда на этой земле стояло аббатство, как будто в этой теплице странным образом законсервировался кусочек истории. И, разумеется, древний фунт и сплетения корней действительно хранили в себе память о прошлом.
Кейт так углубилась в размышления, так увлеклась черенками, что не слышала ни рычания двигателя подъехавшей машины, ни хруста мелкой гальки, брызнувшей из-под колес на повороте подъездной аллеи.
И вот на лужайке появился Джон. Он огляделся, увидел Кейт и пошел к теплице. Остановясь перед дверью, он стал дергать за ручку. У него часто возникали проблемы с открыванием дверей: он толкал, когда надо было тянуть на себя, он застревал при входе или выходе из магазина, вызывая смех у окружающих своей неловкостью. Кейт не засмеялась. Она просто улыбнулась и подняла в знак приветствия совок, но не пошевелилась, чтобы помочь ему, потому что не была рада его вторжению. Потом она взяла в руки один из цветочных горшков и с отвращением увидела, что там приютилась жирная личинка размером с ее большой палец.
Мгновение спустя дверная ручка вырвалась из руки Джона, и из теплицы вылетела Кейт с искаженным лицом. С воплем «Фу, какая гадость!» она выбросила противное существо вместе с горшком в заросли щавеля и крапивы.
– Что там такое? – спросил Джон, немного испугавшись.
– Какой-то гад. – Кейт вздрогнула и обхватила себя руками. – Обычно я их не боюсь. Ко всему ведь можно привыкнуть. Но это был какой-то гигант. Даже не знаю, что это такое. Может, яйцо гигантского муравья?
– Или яичко мелкого мужчины? – предположил Джон.
– Вряд ли. – Кейт рассмеялась, не ожидая от него такой шутки. Удивление заставило ее по-новому взглянуть на Джона: высокого, худого, ссутулившегося под грузом тревог мужчину с залысинами и мягким интеллигентным взглядом. Назвать его привлекательным мешало только отсутствие уверенности в себе. Однако откуда ему было черпать самоуверенность, если он не считал себя симпатичным? Это был порочный круг, как выразилась бы Джеральдин.
– Уже поздно, Кейт, – заботливо заметил Джон.
– Поздно? А который час? – Кейт подняла руку, словно собиралась взглянуть на часы, хотя знала, что они лежали на кухне возле раковины (на загорелой коже запястья остался их бледный фантом).
– Думаю, не меньше половины восьмого.
– Батюшки! – Кейт собиралась закончить в шесть. Хотя какое это имело значение? Спешить домой было незачем. Никто не ожидал с тревогой ее возвращения.
– Может, выпьешь чего-нибудь на дорожку?
– Хм, пожалуй. Да, с удовольствием. Вот только закончу с этим.
В ее облике было столько силы, столько живучести. И никакой слезливости или нытья. Ему нравились ее огрубевшие пальцы, ее грязные и обломанные ногти, ее аура очень женского тепла, капельки пота на верхней губе. А румянец на ее щеках Джон принял за следствие сексуального возбуждения (правда, ошибочно).
Джон снял пиджак и повесил его на дверь. Так он чувствовал себя смелее. Он расправил плечи, выпрямился – его сутулость исчезла – и застенчиво кашлянул.
– В детстве, – сказал он, – я носил очки в розовой оправе и розовую пластиковую накладку на одном глазу, чтобы исправить страбизм. То есть косоглазие. Я косил. Еще я был слишком тощим – и не поправился до сих пор. И у меня была «куриная грудь». Мускулы на мне не росли. Спортом я не занимался из-за астмы. Моя мать писала записки директору школу, объясняя, что у меня хрупкое здоровье. Меня дразнили очкариком и другими прозвищами. Как ты понимаешь, я не пользовался большой популярностью.
У женщин я никогда не имел успеха. Я женился на Джеральдин только потому, что она сказала мне это сделать. Мои дети презирают меня. По крайней мере, сын. На прошлой неделе я провинился – пришел домой пьяным. Но в остальном все это время я был хоть и не самым интересным, но безупречным мужем.
Во мне нет ничего творческого, и я почти ничего не умею делать руками. У меня нет слуха. Боюсь, в качестве любовника я буду представлять жалкое зрелище. «Я не говорун / И светским языком владею плохо» [47]47
Цитата из трагедии «Отелло» Уильяма Шекспира в переводе Бориса Пастернака.
[Закрыть]. Но я обожаю тебя с первого дня нашего знакомства. Мне потребовалось двадцать лет, чтобы найти в себе смелость сказать тебе об этом. А теперь скажи, пожалуйста, ради бога, пойдешь ли ты со мной в постель?
Ну и что могла ответить на это Кейт? Она сказала: «Да».
Глава восьмая
– Это глупо, – вздохнула Кейт.
– Не говори так. – Джон сел перед ней на колени, покачиваясь на пружинистом матрасе, взял ее стопу, изучил подошву с несмываемо черными подушечками пальцев и пяткой, потом уткнулся лицом в розовый подъем и прикусил его зубами. Глупость была понятием из арсенала Джеральдин. Ее мир переполняли глупые люди. Очередь из претендентов на обвинение в глупости со стороны Джеральдин трижды обегала вокруг квартала. Среди великого множества заслуживших ее порицание были те, кто покупал туалетную бумагу по два рулона, а не в экономичной упаковке из двенадцати рулонов; те, кто гулял всю ночь, так что наутро были ни на что не способны; те, кто в ресторанах наедался хлебом и потом не мог доесть десерт; те, кто голосовал за лейбористов, и те, кто баловался с оккультизмом. Глупыми были все те люди, которые поступали не так, как Джеральдин.
Лысеющий мужчина средних лет, занимающийся любовью с женой шурина, в глазах Джеральдин являл бы собой апофеоз глупости. Однако Джон предпочел бы, чтобы Кейт не напоминала ему об этом.
Хотя, конечно, она не имела в виду «глупо» в буквальном смысле этого слова. Просто так она описывала то, что овладело ими двумя в эти десять дней. Слово «безрассудно» подошло бы гораздо больше. И «саморазрушительно». И, само собой разумеется, «непростительно с точки зрения морали». Кейт не могла поступить так же, как поступила Элли в случае с Руфью Керран: оправдать себя словами, что Джеральдин «тоже не ангел» (если Джеральдин и не ангел, то не в том смысле, какой вкладывала в свои слова Элли). И все же Кейт повторила:
– Ты сам знаешь, что глупо.
Джон аккуратно опустил ее ногу на кровать. Кейт откинулась на подушку и широко раскинула руки (этот жест и выражение ее лица говорили: «Вот хорошая, но невезучая женщина»).
Признаться себе в том, что ты поступаешь безоговорочно плохо, было удивительно легко, и это признание приносило ощущение свободы. Оно не требовало запутанных рассуждений, софистической аргументации, притянутых за уши самооправданий.
– Это, – сказала Кейт Джону, – больше нас обоих.
– О! – С притворной скромностью Джон взглянул на свой эрегированный пенис: длинный тонкий член длинного худого мужчины. – Я бы так не сказал.
Кейт прикрыла рот рукой и хихикнула. Любовь в каком-то смысле наполнила ее: внешне она выглядела мягкой и удовлетворенной. Джон восхищался ее телосложением: литым телом, узкой талией. Он обожал ее непослушные волосы, изгиб ее губ, ямочки на щеках, румянец, вспыхивающий пожаром эмоций. Когда она сосредотачивалась или находилась во власти сильных чувств, на лице ее появлялось упрямое выражение. Люди ошибочно принимали это выражение за признак недружелюбия, они видели в Кейт некую непреклонность, чего на самом деле в ней не было. Она бы очень удивилась, узнав, что, когда она стоит, задумавшись, выражение ее лица может вызвать в незнающих ее людях неприязнь. Но Джон правильно понимал ее; он знал ее насквозь.
Джон же в глазах Кейт кардинально трансформировался, но ей было трудно определить реальность произошедшего. Возможно, это только она видела, что его манеры изменились, что в осанке появилась некая лихость, что он очень похорошел. Нет, все же она была уверена, что в нем действительно произошли перемены. Вплоть до прошлой недели во всем его поведении была какая-то нерешительность, как будто ему еще предстояло понять, кто он такой, как будто еще ожидалось некое откровение. Странно было видеть в мужчине сорока с лишним лет, прожившим не менее половины отпущенного ему срока, такую нестабильность. Кейт по собственному опыту знала, что с определенного момента в жизни ничего уже нельзя изменить. Человек не может стать другим, он может лишь становиться все более и более таким, каким был. Но, по словам самого Джона, он был человеком позднего развития. И внезапно, как по волшебству, выразив свои чувства к Кейт, он реализовался.
У него был высокий умный лоб, длинный тонкий нос, рот, склонный к улыбке, и почти благородный профиль. Если окружающие не видели его, не замечали его, то причиной этого было то, как он сам держал себя, его стремление быть как можно более незаметным. Если бы он отрастил волосы до шеи и одевался чуть ярче, то вполне сошел бы за актера – одного из тех, что время от времени мелькают на телеэкране (продавцы, бармены толкали бы друг друга в бок и шептали: «Смотри, это не…?» и «Это не он снимался в…?», а потом, пригладив волосы, бросались бы предлагать ему свои услуги). Очки он носил, только когда вел машину, и еще иногда надевал их при встрече с важными клиентами для пущей внушительности (Джин-Энн Петтифер вела дела именно с таким настоящим профессионалом в очках). Без очков в его глазах появлялась смутная мечтательность, которая мучительно волновала Кейт.
Джон окинул маленькую спальню своим рассеянным взглядом и подумал, насколько органичным было в этой комнате присутствие Кейт. На Лакспер-роуд он не бывал уже много лет, и теперь все увиденное здесь очаровывало его. Кейт умела создавать очень специфическую разновидность хаоса, в котором была своя логика, свой порядок. Джон подумал (и эта мысль ему очень понравилась), что если бы ему показали этот дом и попросили бы определить характер, пол, статус владельца этого дома, то он наверняка бы угадал все верно до последней мелочи.
– Вот мое жилище, – сказала она неделю назад, когда они вошли в прихожую. Споткнувшись о гору плащей, которые скинула к их ногам уродливая вешалка, Кейт провела его в гостиную, полную янтарного вечернего света. – Не обращай внимания на беспорядок, – попросила она Джона и принялась без толку перемещать отдельные предметы, не находя, куда их положить.
– Оставь, – сказал Джон, – оставь все как есть. – И он с удовлетворением оглядел смешение рас и неравные браки мебели и тканей. – У тебя определенно есть глаз.
– Глаз?
– Чувство. Чувство цвета и все такое.
– А-а. – Кейт схватила с каминной полки слона из пальмового волокна и стряхнула с него пыль, предоставив пыли падать куда придется.
– Эти розы знавали лучшие дни.
– Да, их давно пора выбросить, – согласилась Кейт. И, закашлявшись от пыли, смахнув слезу, она взяла в руки вазу с похрустывающими цветами, огляделась беспомощно и поставила вазу на старое место.
– А это что? Портрет великой и ужасной Элеанор?
– Да. Портрет твоей тещи. И моей свекрови.
– Зачем ты повесила его здесь?
– Даже не знаю. Раньше она иногда приезжала к нам. И она рассчитывала увидеть свою фотографию. А когда визиты прекратились – когда она потеряла к нам всякий интерес, – мне показалось очень невежливым тут же снять ее.
– Я бы не стал тратить на нее место в доме. Если бы это был мой дом.
– Может, выпьем чего-нибудь? – Она принесла из кухни бутылку вина и отвертку. – Ты просто протолкни пробку внутрь, хорошо? Не знаю, куда подевалась открывашка. Я не видела ее с тех пор, как… Эту бутылку подарила мне Джанет, моя клиентка. Она привезла ее из поездки по Гемпширу. Сельское вино. О боже. Тут написано: крапива и имбирь. Как ты думаешь, нам понравится? Не представляю, каково это может быть на вкус. Хотя алкоголя двенадцать процентов.
– Дай-ка мне это, Кейт. – Джон забрал у нее бутылку и отвертку, отставил их в сторону, притянул Кейт к себе и, когда она подняла к нему лицо, нежно поцеловал ее. – Нам не нужно вино.
– Я просто хотела проявить гостеприимство.
– Тогда покажи мне свою спальню, – сказал Джон.
Вот так ее маленький дом стал их убежищем. Только раз они занимались любовью в доме Джеральдин, в кровати Джеральдин, под супружеским одеялом. Потом, сидя у туалетного столика, глядя на волосы Джеральдин, застрявшие в щетке и в расческе с одинаковыми ручками, на тот самый пинцет, которым Джеральдин мучила свои брови, на собственное отражение в резном зеркале, Кейт решила: больше никогда.
Поэтому каждое утро Джон, проведя ночь у Кейт, на рассвете садился в машину и уезжал, чтобы успеть в Копперфилдс до того, как там появится Молли дю Слак (Молли обнаруживала его на кухне делающим тосты и кофе). У Джона и Кейт сложился определенный распорядок дня, такой приятный для них обоих и такой удивительный, что ни один из них не мог до конца поверить, что все это происходило на самом деле. И если это было глупо (а Джон подозревал, что так оно и было), то это была восхитительнейшая глупость на свете.
– Дело в том, – смело и обреченно заявила Кейт, – что нам крышка.
– Крышка?
– Да. С нами все кончено. Наше время прошло.
– Нет.
В полумраке Джон не мог разглядеть ее лица. Отчетливо видны были только влажная губа, кончик носа, яркие глаза (не от слез ли они так блестели?)
Из-за стены доносились отголоски жизни Уилтонов. Слышно было, как что-то упало и разбилось, как топнул кто-то по деревянному полу, как вибрировал воздух, запертый в железной трубе, как пела вода в цистернах под крышей.
– Он работает на железной дороге, – сказала Кейт, будто это объясняло производимый семейством шум.
– Но мы не можем все бросить. Мы только начали.
– Я знаю, Джон, но это должно закончиться. Потому что сегодня вечером…
Потому что сегодня вечером он должен пораньше уйти с работы и отправиться в Шотландию. А на следующий день он должен привезти свою семью в Копперфилдс.
– Но мне необходимо видеть тебя. А тебе необходимо видеть меня. А иначе для чего все это было?
– Понятия не имею, – честно ответила она. – Может, у нас просто появился шанс провести несколько дней вместе. Потому что ты никогда не оставишь Джеральдин. – Она не спрашивала его, она утверждала.
– Никогда? Я не знаю. Мне надо подумать. – Он присел рядом с ней, придавленный невыносимой тяжестью на душе. – Я ведь могу просто сказать ей. И распорядиться насчет имущества. Дом оставлю ей – он мне не нравится – и большую часть заработка. – Другими словами, он бы принес ту жертву, на которую оказался неспособен Грэм Петтифер.
– Ты никогда не оставишь Джеральдин, – снова сказала Кейт твердым голосом. – Потому что ее это страшно унизит. Это убьет ее. А с нашими характерами ни ты, ни я не сможем жить с этим.
Судя по молчанию Джона, он был согласен с выводами Кейт.
– И вообще… – Кейт откатилась от него, свесила голову с кровати и посмотрела на Петал, которая спала, свернувшись клубочком на груде рабочей одежды. Слышно было, как кошка мерно, со свистом дышала через крошечные ноздри. – И вообще ты любишь ее.
Джон вызвал в уме образ большой розовой женщины в большой розовой сорочке. Несколько секунд он даже не мог вспомнить ее лица.
– Люблю? – задумался он. И потом ответил себе: – Наверное, да, люблю.
– Я – тетя твоих детей, – монотонно, неумолимо продолжала Кейт, адресуясь к полу. – А ты – дядя Алекса. И Джеральдин всегда была очень добра ко мне – по-своему. И у нас много общих друзей. Кроме того, ты только вообрази себе… – Неожиданно для себя она снова рассмеялась. – Только вообрази себе, как отреагирует Элеанор. Представляешь, что с ней будет?
– Одно это оправдало бы все другие наши беды, – согласился Джон.
– А сейчас тебе надо вставать. – Кейт перекатилась обратно и схватила его руку, сжала ее, ощутив под плотью кость. Она поцеловала его в плечо, уткнулась в него подбородком, полюбовалась совершенной лепкой уха. – Да, все кончено.
– Нет, Кейт. Я все равно буду видеть тебя.
– Как? Когда? – В голосе Кейт появились требовательные нотки. В конце концов, она хотела именно этого: заверений, утешений, обещаний, обещаний.
– Скоро. Очень скоро, – утешил он ее. – Я позвоню тебе, как только смогу, – пообещал он ей. – Я люблю тебя, – заверил он. – А теперь я должен идти.
Если бы кто-нибудь выложил букву «Л», то тогда она смогла бы составить слово «historic» [48]48
Исторический (англ.).
[Закрыть]и сверх общей суммы за слово получила бы бонус в пятьдесят очков за использование всех своих букв. Но если у нее будет возможность использовать чью-нибудь букву « l», то выходило слово « clitoris» [49]49
Клитор (англ.).
[Закрыть]. В таком случае, в соответствии с дополнительным правилом, выдуманным какой-то особенно похотливой компанией из тех, что ранее собирались в Иль-Подже, общая сумма ее очков, и без того уже астрономическая, удвоилась бы. Это правило состояло в том, что откровенно сексуальные, грязные, непристойные и нецензурные слова вознаграждались дополнительно. Ну а поскольку в этот раз предлагалось всего несколько слов, которые лишь с большой натяжкой можно было отнести к не очень приличным, ее «clitoris»определенно бы вывел ее в победители.
Мысль о быстрой и чистой победе над дико азартными друзьями и коллегами была исключительно привлекательна. Такая победа хотя бы на время отвлекла ее от другого соревнования, которое превратилось в неприятное и утомительное занятие и в котором оба игрока, казалось, потеряли последнюю надежду на выигрыш (нулевой счет был весьма вероятен).
Элли поерзала на стуле, отодвинулась от стола, издала несколько стонов – все это, чтобы создать впечатление, что у нее затекли от долго сидения мышцы и ей нужно сменить позу. На самом деле эти маневры предоставили ей возможность увидеть сквозь распахнутые двери террасу. Дом окружало неохотно проснувшееся утро. Над хмурыми холмами нависали огромные грязно-серые облака. Долину скрывала влажная дымка. Через открытые двери и окна в дом врывался воздух и с шумом носился по лестницам. Растущие на балюстраде пеларгонии зловеще качали вызывающе розовыми головами.
Все сегодня сошлись на том, что плохая погода в их последний день пребывания в Италии явилась очередным доказательством закона подлости. Единственным выходом из ситуации, похоже, были настольные игры (Элли их называла отстойными).
– Чей ход? – резко спросила Пэтти. Ее взгляд был направлен в ту же сторону, куда смотрела Элли: на террасу. Для них обеих вид спинки шезлонга, макушка головы Дэвида Гарви, его локтей, указывающих один на восток, а другой на запад, был столь же притягателен, сколь и неутешителен. (Автомобильные аварии имеют такое же очарование и вызывают такой же мучительный отклик в душе зрителя.) Те несколько дней, что Дэвид провел с ними, он был угрюм и неприступен. Он держался замкнуто, оправдываясь сначала акклиматизацией, а затем не то чтобы депрессией, но плохим настроением. Само пасмурное небо, должно быть, чувствовало себя посрамленным по сравнению с пасмурным видом Дэвида Гарви.
– Сейчас должен ходить Симус, – сказала Тина. Она стояла за спиной у Саймона, облокотившись о его плечо, и следила за игрой. Каждые несколько минут она протягивала руку к столу и длинным ногтем цвета фуксии передвигала буквы мужа, составляя то или иное неприличное словечко, или шептала ему в ухо нечто такое, что вызывало его самодовольную ухмылку. Было похоже, что сегодня утром Тина вымыла голову: ее волосы были очень пышными и благоухали тем, что парикмахеры называют «средства». Когда она рукой или движением головы откидывала волосы, они противно шелестели. В комнате стоял густой смешанный запах кондиционеров, бальзамов и лаков.
– Нет, не я, – сказал Симус, – а Элли.
– Я только что походила.
– Сосредоточьтесь, пожалуйста! – рявкнула на них Пэтти. – Тина, будь так добра, раз уж ты все равно стоишь, сходи на кухню и принеси нам чего-нибудь выпить. Майк скоро привезет обед.
– Что такое «Беллини»? – спросила Элли.
– Ничего неприличного, насколько мне известно, – ответил Саймон.
– Нет, я не в этом смысле… Мне просто было интересно.
– Свежевыжатый сок белых персиков и шампанское… или что-то в этом роде, – проинформировала Пэтти. У Элли сложилось впечатление, что второй половиной фразы Пэтти попыталась скрыть свою осведомленность в этом вопросе.
С осязаемой враждебностью компания сконцентрировалась на игре. Впервые Элли не испытывала удовольствия при мысли о вине. Две недели, проведенные здесь, пресытили ее. И к тому же ее посетило дурное предчувствие: если она сейчас так красиво, так убедительно выиграет, то проигравшие воспримут это крайне тяжело и обозлятся на нее, как черти.
– Интересно, как пишется слово «goolies» [50]50
Мужские половые органы (вульг., англ.).
[Закрыть], – пробормотал Симус.
– Во всяком случае, не так, – сообщила ему Тина. Проходя у него за спиной, она провела пальцем по его плечам, щипнула его за ухо и заодно заглянула в его буквы. Выходя из комнаты, она щелкнула выключателем. Люстра залила компанию своей индифферентностью, не осветив ничего нового и не добавив радости.
Казалось, что дом бросило в холодный пот: к чему ни притронешься, все было влажным на ощупь. Игроки слушали в недружелюбном молчании, как Тина открыла, а потом закрыла холодильник. Элли увидела на мгновение прохладные полки, скучный натюрморт из объедков, остатки двухнедельного чревоугодия: сыр, помидоры, вялые листья салаты, может, тюбик соуса.
– Захлопни дверь посильнее! – крикнула Пэтти.
Все услышали, как дверь холодильника снова открылась, а потом резко, со стуком закрылась. Зазвенели выставляемые на поднос стаканы.
– И захвати оливки, – вспомнила Пэтти.
– Захвати оливки, пожалуйста, – невозмутимо поправила ее Тина.
– Да, оливки и еще те соленые крекеры. Пожалуйста. Ну же, Хикс, ходи, мы уже устали тебя ждать. – Пэтти хрустнула пальцами. – Или поменяй буквы, если с этими ничего не сложить.
– И с этими можно кое-что сложить, – заверила всех Тина, вернувшаяся из кухни. Улыбающаяся, развязная, с блестящим подносом, она процокала каблуками по каменному полу. – У него получается пара слов.
– Эй, послушай, Тина, может, тогда ты сыграешь за меня? Раз ты такая умная. – С правильными чертами, но невыразительное лицо Симуса, лишенное характерных штрихов, напоминало пустую стену, на которой оставила свой росчерк обида.
– Я не говорю, что я умная, Симус. Просто проходя мимо, я кое-что увидела. Свежий взгляд бывает полезен.
– Ну, тогда не говори мне, что ты тут увидела. Я сам справлюсь, спасибо.
И все же было в Симусе что-то такое, что Пэтти просто выводило из себя.
– Нет, Тина, скажи ему, – попросила она. – А иначе мы завтра опоздаем на самолет.
– Хорошо. Вот смотри, Симус, из этих букв ты можешь составить «glues» [51]51
Клеить (англ.).
[Закрыть]. А добавив «s» к слову «lag» [52]52
Отставание (англ.).
[Закрыть], ты получишь «slag» [53]53
Шлак, мусор, а также распущенный человек (англ.).
[Закрыть], что наверняка стоит удвоения.
– Разумеется, стоит, – великодушно подхватила Элли. Она сообразила, что, если ни Пэтти, ни Саймон не опередят ее, она сможет использовать « l»из тех букв, что выставит Симус.
Но тут Пэтти сказала:
– Что-то мне расхотелось играть, если честно.
– Да и мне тоже, – сказал Саймон. – Невероятно скучная игра.
– Если бы мне не мешали все время, – пробубнил Симус, – я бы думал гораздо быстрее.
– Ну так и думал бы, – отрезала Пэтти и спросила, обращаясь к Тине: – А там не оставалось орехов?
– Орехи! – воскликнул Саймон, отбрасывая свои буквы с недовольным видом. – Я мог бы поставить слово «орехи» [54]54
Игра слов: слово «орехи» в английском языке также означает «чокнутый».
[Закрыть].
– Дурацкая игра, – пожаловалась Элли. – И кому в голову пришло предложить ее?
– Тебе! – дружно ответили остальные.
Она поднялась и стала потягиваться: подняла руки над головой, затем развела их в стороны.
– Пожалуй, – сообщила она, – я пойду подышу.
Подавленность Дэвида Гарви лишь частично объяснялась неинтересной компанией, в которой он оказался. Его плохое настроение, которому он не противился, как не противился любым другим своим настроениям, прихотям и идеям (ибо так он пережидал плохие времена, так он утешал себя), было вызвано мрачными мыслями. Едва замечая сырость и влагу, проникавшие сквозь белую рубашку, не осознавая, что надвигалась непогода, он неотрывно смотрел внутрь себя.
