Текст книги "Любовь плохой женщины"
Автор книги: Роуз Шепард
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)
– Часто, – ответил он ей вслух. – Как иначе я мог бы добираться до Нью-Йорка?
– Я не имела в виду самолеты… Скорее автобус номер девять.
– Я бы хотел все как следует уяснить. – Рон Хаусгоу взял в руку карандаш и стал медленно, вдумчиво, меланхолично рисовать в блокноте завитушки. – Вы хотите, чтобы я уволил Элли Шарп?
– Что вы, разумеется, нет. – Маклин взмахом руки отмел такое предположение. – С какого года она работает с нами? Думаю, она отдала газете немало лет преданной службы.
– Если уволить Элли Шарп, то газете это будет стоить целое состояние, – насмешливо перевела слова директора редакционного совета Лори Мартин и затем уставилась на Рона Хаусгоу своим самым тяжелым взглядом, побуждая того встать на защиту старой гвардии.
Однако Рон, будучи главой этой старой гвардии, отлично осознавал уязвимость собственного положения, и поэтому он лишь съежился на стуле. Его тело сложилось, как телескоп.
– Существует много разных подходов, – важно разъяснил всем Маклин. – Мы хотим, чтобы вы работали творчески. Оригинальность – да. Перестановка кадров – да. Давайте подыщем новую роль для Элли Шарп. А пока они могут работать по очереди, а? – Он поднес к носу согнутый указательный палец и быстро почесал им под носом. – Пусть Элли пишет колонку в один номер, а Дон – в следующий. Я проинструктирую Пэтти Хендерсон, чтобы она приглядывала за Дон. Ведь девочка еще совсем новичок, ей понадобятся совет и помощь опытного журналиста.
Наклоном головы Рон выразил свое неохотное согласие, но про себя подумал: «Ты не знаешь нашу Элли, парень. Если она уйдет, то уйдет с шумом. Ты будь с ней поаккуратней. Потому что в отличие от тебя она – настоящий мужик».
Тревор Покок лежал на больничной койке и смотрел в белую пустоту потолка. Если бы не та несчастная больная липа, он бы не смог выбраться из квартиры.
Ему сказали, что дым смертельно опасен. Сказали, что ему повезло, что он выжил. На это он хрипло ответил, что здесь потребуется глубокий философский анализ. Хотя откуда им было знать, ведь они не принимали в расчет Элли Шарп.
«Элли, – думал он, утыкаясь израненным лицом в подушку, – не обрадуется. Скорее, она будет в ярости».
Глава девятая
– Если ты так уж хочешь знать, – сказала Кейт, – то это Джон.
Ей хотелось выговориться – это был один из симптомов гриппа. За сам же грипп, как утверждала Элли, Кейт могла винить только саму себя, поскольку она сама «допустила, чтобы он свалил ее». Лицо Кейт опухло, из глаз и носа текло, в ушах звенело. При глотании горло саднило. Конечности казались будто налитыми свинцом. Каждые несколько минут откуда-то из глубины тела на ее накатывала волна жара, принося с собой панический страх, что вот сейчас она закипит и перельется через край. И, если верить Элли, все это было надуманным. Все это было вызвано желанием Кейт пострадать.
– Вот это да! – только и сказала Элли, а потом, преувеличенно живо похлопав себя по груди, изобразила, как забилось ее сердце в шоке от услышанного. – Не знаю, так ли я хочу это знать. Разумеется, я двумя руками за внебрачные связи – ведь нам, женщинам в расцвете сил, невозможно найти приличного свободного мужчину, – но здесь совсем другое дело. Честно говоря, я потрясена. Не понимаю, что вдруг на вас нашло. Как тебе вообще такое?.. Невозможно даже представить себе двух более несхожих людей, чем вы. И раз уж мы заговорили об этом, как это твое похождение согласовывается с твоими высокими моральными принципами? Есть мужья, Кейт Гарви, и есть мужья. Есть мужья неизвестных тебе женщин или шапочных знакомых, и тут уж кто успел, тот и молодец. И есть мужья подруг, и таких мужей мы не трогаем.
– Руфь Керран – твоя подруга, – напомнила ей Кейт и тяжело уселась на газон. – По крайней мере, бывшая.
– Мы с Руфь никогда не были так близки, как вы с Джеральдин. А еще Джеральдин – твоя родственница, хотя, конечно, об этом легко забыть. Ну и кашу ты заварила! Я не знаю. Стоит мне уехать из страны на пару недель, как тут же наступает полный хаос.
– А что касается моральных принципов, то мое «похождение», как ты говоришь, с ними совсем не согласуется. Я чувствую себя страшно виноватой. Мне никогда и в голову не могло прийти, что я окажусь в подобной ситуации.
– Ого-го! Мне нравится это «окажусь». Полное отсутствие твоей воли и желания. Как будто ты не несешь никакой ответственности за произошедшее.
– Как ни глупо это звучит, но именно так мне кажется, честно.
– Удивительно, как ты можешь смотреть Джеральдин в глаза. Ты по-прежнему будешь заниматься ее садом? Одной рукой обнимать ее мужа, а другой – обрезать ее петунии?
– Петунии не обрезают.
– Значит, ты будешь продолжать обрывать засохшие цветки с ее далий, пить чай за ее столом и получать деньги?
– Может быть, и нет. Джеральдин всегда намекала, что мои услуги для нее слишком дороги.
– И ты влюблена? По-настоящему? Невероятно. По-видимому, мне придется изменить свое мнение о нашем старом Джоне. Мне-то всегда казалось, что он тряпка, а не настоящий мужчина.
– Тебе неправильно казалось, – ответила Кейт, страшно застеснявшись. Ее снова затопило жаром, на этот раз – от смущения. – Хотя, разумеется, – добавила она скромно, – меня нельзя назвать экспертом в этих делах, Джона мне не с кем сравнивать, кроме как с Дэвидом.
– Ну, это было так давно, – сказала Элли, и прозвучало это неожиданно и необъяснимо зло, как будто она только сейчас до конца осознала, в чем призналась ей Кейт. – Вряд ли ты помнишь, как это было.
– Это был мой первый сексуальный опыт. Мой единственный сексуальный опыт до последнего времени. И результатом явилось рождение моего ребенка. Такое я забыть не могла.
– Тогда рассказывай. Кто из них лучше? Джону, наверное, далеко до Дэвида. Дэвид ведь – чемпион мира, по крайней мере так говорят.
– О таком не рассказывают, Элли. Такие вещи не обсуждаются. Порою ты бываешь ужасно нахальна.
– Ну и ладно, ханжа. Нет, скажи, а что вы собираетесь делать дальше?
– Понятия не имею. – Несчастная Кейт пожала плечами. Она отыскала в рукаве намокшую салфетку и, бесконечно жалея себя, высморкалась. – Все эти годы, пока Алекс был ребенком, я отставляла свои нужды в сторону. Я не обращала на них внимания. А теперь они вырвались на волю. Понимаешь, мы ведь могли бы сделать друг друга счастливыми. Гораздо счастливее, чем сейчас. – Они с Джоном выдумали себе идеальную жизнь – благословенное, спокойное, дружественное, чистое, свободное существование, возможное только в мире фантазий.
– И заодно уничтожить Джеральдин?
– Гм… – Кейт скомкала салфетку, засунула ее обратно в рукав и покачала головой. Из глаз грозили политься слезы. – Вот и я ему говорю. Что мы никогда… Но я не думаю, что она любит его, как ты думаешь? Не так, как он этого заслуживает.
– Разумеется, любит, хотя и по-своему. Может, даже сильнее, чем она сама об этом догадывается. Но что ее, глупышку, действительно убьет, так это потеря лица в обществе и урон, который будет нанесен ее положению среди игроков в гольф и приглашенных на коктейли. Нет, Кейт, это даже не подлежит обсуждению. Развлекайся, если тебе так уж хочется, но сохраняй осторожность. И, пожалуйста, больше не обременяй меня своими проблемами, у меня и личных предостаточно, спасибо большое.
– Надо отдать тебе должное, Элли, – ты очень расправляешься с невзгодами, – сказала Кейт, наблюдая за тем, как из кустов вылетела Петал и принялась кататься на дорожке в приступе кошачьего блаженства – вероятно наслаждаясь отсутствием Маффи, который вместе с Джуин отправился в Даунсайд-хаус с подарками из Шотландии для старых дам.
– Да? А что мне остается делать, если все мои подруги немного чокнутые? Они поочередно прыгают в постели к самым неподходящим мужчинам. Сначала Наоми с Алексом. Теперь ты с… Как будто недостаточно того, что в газете какая-то соплячка строит против меня козни. И мой домработник дотла сжег мою квартиру.
– Ну-у, – протянула Кейт, как всегда стремясь не отступать от истины, – не совсем дотла.
– Ну, тогда не сжег, а выжег. Теперь там остались лишь голые стены. Лестница сгорела. На стенах сажа. Из кухни сквозь крышу видно небо. Ух, как только я доберусь до Тревора Покока, я…
Закрыв глаза, Элли стала так увлеченно придумывать, что она сделает с Тревором, что на него в этот момент наверняка напала безудержная икота. Глядя на жесткое, решительное выражение лица Элли, Кейт догадывалась, что подруга сейчас рассматривает картины поистине ужасных кар.
– Бедный парень, – пожалела Кейт Тревора, а сама тем временем разглядывала белую кожу между пальцами ног. – Должно быть, он очень переживает.
– Переживает? Будь моя воля, он бы не жил сейчас вообще.
– Но ведь это был несчастный случай, так ведь? Он ведь не специально поджег твою квартиру.
– Я не испытываю такой уверенности. Этот маленький ублюдок вполне мог устроить пожар, лишь бы не чистить плиту. Короче, случайно или нет, но от моего дома остался один почерневший бетон.
Элли, захватившая единственный шезлонг («на правах гостьи»), зевнула, выпрямила ноги, вытянув носочки, и несколько раз развела и свела их вместе, постукивая пятками. Всего неделю назад она вернулась из Италии. Этим субботним утром две женщины сидели в саду в Тутинге, пользуясь кратким благоволением солнца. Скоро черные сентябрьские тени загонят их в дом. Окна соседних домов, глядящие со всех сторон на Кейт и Элли демонстрировали деревья, небо, порхание птиц, заборы и крыши – весь внешний мир отражался в оконных стеклах. В воздухе чувствовалась прохлада, которой не было летом, и горечь. Дыхание ветра приносило из-за садовой стены дым костра и снежинки пепла; аромат горящих сухих листьев был самым явным признаком осени.
Для человека, на которого в одночасье свалились все возможные превратности судьбы, Элли находилась в исключительно хорошем настроении. Увидев то, что осталось от ее дома, она была раздавлена, она чуть-чуть не заплакала. Но потом, будучи прагматичным и несентиментальным человеком, приободрилась при мысли о том, какую сумму можно будет содрать со страховой компании. На эти деньги она сможет перестроить всю квартиру, и у нее будет новая кухня, новые ковры, – новое все.
Что касается ситуации на работе, то, немного успокоившись, Элли и там нашла повод для оптимизма. Она по-прежнему будет писать для «Глоуба», получать жирную зарплату, списывать на компанию большую часть своих расходов; она или заставит эту Хэнкок уйти – Элли называла ее «безнадежная Дон», отказываясь воспринимать молодую претендентку как серьезную угрозу, или сможет так уйти из газеты, что ее компенсация при увольнении достигнет небывалых размеров. Элли, как она сама с удовлетворением говорила, находилась в беспроигрышной позиции.
Пока же она оказалась бездомной и уже собиралась было поселиться в гостинице или снять временное жилье, но потом ее осенило: они с Джуин поедут в Тутинг. Они поживут с Кейт, взбодрят и утешат ее, составят ей компанию. Должно быть, виной тому был начинающийся грипп, но Кейт не выразила большого энтузиазма, услышав эту идею (все, на что ее хватило, было неприветливое «Ладно»).
– Пойду-ка я сварю нам по чашке кофе, – предложила она сейчас, понимая, что еще немного, и ее охватит такая парализующая апатия, что она и пальцем пошевелить не сможет. Однако Кейт довольно быстро пересмотрела свое решение, добавив: – Через минуту. – Вообще-то она надеялась, что Элли вызовется помочь ей. Элли не вызвалась.
Элли в качестве гостя была и хуже и лучше, чем Наоми. Она не скользила тенью по дому, не стекала с дивана днями напролет, зато повсюду валялась ее обувь, тыкая проходящих норовистыми острыми каблуками. И еще Элли очень любила во все вмешиваться. Радио она всегда настраивала на станцию, передающую особенно глупую поп-музыку. Она выставила на кухонных часах точное время, невзирая на протесты Кейт, которая любила, чтобы они шли на пять минут вперед (хотя логики в этом не было). Когда звонил телефон, Элли всегда умудрялась первой схватить трубку, говоря, что звонят, скорее всего, ей, и самое противное – чаще всего так оно и было.
Вот и сейчас, услышав переливы входного звонка, Элли подскочила и решительно направилась к задней двери прежде, чем Кейт успела собраться с мыслями.
– Сиди. Я открою.
«Прошу тебя, не стесняйся, – подумала Кейт в спину подруги. – Чувствуй себя как дома».
Было слышно, как на переднем крыльце прошли краткие переговоры, и несколько мгновений спустя во дворе снова появилась Элли. Она встала в позу герольда, широко разведя руки, и объявила:
– К тебе посетитель.
Это был Алекс, и выглядел он просто ужасно. Так, по крайней мере, показалось его матери – на взгляд Элли с ним все было в порядке. Кейт обеспокоило не то, что он был неаккуратно выбрит (если он вообще сегодня брился), и не в том, что одет он был в свою самую старую рубашку или что волос его давно не касалась расческа. Кейт видела гораздо больший беспорядок внутри Алекса, в его душе. Он сумел выдавить из себя кривую улыбку, адресуя ее Кейт, но это было лишь смешение черт лица, не более того. «Наоми, – подумала Кейт с такой неприязнью, что ее сотрясла дрожь, – это она сводит его с ума своими капризами».
– Зачем ты сменила замок? – спросил Алекс, но не обвиняя, а просто так, мимоходом.
– У меня украли сумку из машины. И ключи.
– О.
Кейт встала и подошла к нему, поднялась на цыпочки, чтобы обнять сына, но он рассеянно отодвинул ее от себя и сообщил:
– Наоми ушла.
– Что значит «ушла»? – хотела разобраться Кейт, охваченная дикой, недостойной надеждой, которую она не сумела скрыть. Алекс увидел это и отвернулся от матери: она была не с ним, значит, она была против него.
– Куда ушла? – спросила Элли, снова усевшаяся к шезлонг. Ей-то, разумеется, хватило ума сделать вид, что она встревожена: она сочувственно скривила брови и прикрыла рот рукой. Под ее ладонью скрывалась торжествующая улыбка.
– В том-то и дело. Я понятия не имею. Понимаешь, мы поссорились. Разошлись во мнениях. Ничего серьезного – то есть я так думал. А она ушла. Оставила прощальную записку. И с тех пор от нее ни слуху ни духу.
– Должна же она быть где-нибудь, – сделала бессмысленное заявление Кейт, отчаянно пытаясь вернуть расположение сына.
– Может, у матери? – размышляла Элли. – В Оксфорде. Или в Кембридже?
– А она не могла вернуться к Алану? – предположила Кейт, чем вызвала у сына еще большую неприязнь к себе.
– Сначала нам надо проверить, не поехала ли она к отцу. Да, Джеффри Маркхем. Его телефон должен быть в справочнике. – Элли выкарабкалась из стонущего шезлонга и взяла руководство на себя, разразившись потоком бодрых и ненужных указаний: – Алекс, в ногах правды нет. Присядь пока, а я схожу позвоню. Лучше, если это сделаю я – скорее всего, Наоми не захочет с тобой говорить. Она любит все драматизировать, мы-то знаем. Аккуратнее, Алекс. В год две с половиной тысячи людей получают травмы в результате неосторожного обращения с садовой мебелью. В основном они защемляют пальцы. Это мне Джеральдин рассказала, она прочитала об этом в журнале. Она всегда такие вещи читает. Кстати, Алекс, в моей квартире был пожар, – может быть, ты уже слышал? – поэтому мы с Джуин решили пока пожить у Кейт. – Последнюю новость Элли сообщила радостно и гордо, как будто этим решением она осчастливила Кейт.
Оставленные наедине друг с другом, Кейт и Алекс не знали, что сказать. Кейт опустила руки вдоль тела, как маленькая девочка, и выглядела потерянной. Темные глаза сына на миг взглянули на нее и тут же отвернулись в сторону. Он был так красив и так отстранен, в его осанке было что-то величественное. Больше он не был ее мальчиком, он превратился в настоящего мужчину. Кейт боялась, что умрет от боли за него. Как ей хотелось сказать ему: «А у меня роман. Он тоже окончится для меня слезами. Мы с тобой оба такие глупые». Вместо этого она снова высморкалась и откашлялась.
Солнце скрылось за далекими крышами, и в маленьком квадрате сада все сразу стало серым.
Наконец они услышали, как Элли положила телефонную трубку на рычаг.
– Она была там, – опередил появление Элли ее голос, деловой и оживленный. – Она уехала от отца только сегодня утром. Меньше часа назад. Он не знает, куда она направилась, и, судя по всему, ему на это совершенно наплевать. Значит, вот что я предлагаю, красавчик: я сейчас сварю нам всем по чашке кофе, после чего мы устроим военный совет. Согласен? Подумаем, что делать дальше.
Окна Копперфилдса были слегка приоткрыты, впуская в дом запах свежескошенной травы и бензина. Джон верхом на моторизованной газонокосилке кружил по ухабистому газону. С утомительной предсказуемостью шум механизма то приближался, то удалялся. С каждым его приближением слушательницы напрягались, сжимали зубы; дыхание замедлялось, разговор умолкал.
Наконец газонокосилка остановилась, и на сад постепенно, не сразу, опустилась тишина: казалось, что жужжание мотора медленно просачивалось в недавно политые клумбы и только потом исчезало совсем. И все равно некоторое время Джеральдин не могла придумать, что бы еще сказать. Она поковыряла пальцем в звенящем ухе и вспомнила об интересной статье о раздражениях, вызванных каким-то вредным веществом, содержащимся в растениях. Однако у нее не было энергии на то, чтобы обсуждать эту тему. Сейчас ей совершенно не хотелось играть роль гостеприимной хозяйки.
Через минуту мимо окна гостиной устало прошествовал Джон, сутулый, словно на его плечах лежало что-то тяжелое, и двум неразговорчивым дамам была предоставлена возможность разглядеть его профиль. В нем было нечто напоминающее аскета или даже религиозного отшельника, но на Наоми это не произвело большого впечатления. Она не увидела в промелькнувшем мужчине благородства, которое видела в нем Кейт. Правда, Наоми вообще мало что видела за пределами своего собственного мирка. Она бессознательно водила большим и указательным пальцами по бокалу с хересом.
– Знаешь, – сказала Джеральдин, нашедшая в себе силы высказать то, что было у нее на уме, – все равно у вас ничего не получилось бы. Все эти нестандартные союзы всегда обречены на неудачу. – Она говорила уверенно, даже немного ворчливо, ведь правоту ее слов подтверждало множество примеров. Достаточно было открыть любую газету. И Наоми следовало бы об этом знать, в ее-то годы.
Джеральдин прошла к буфету, вызвав в атмосфере гостиной смятение, волну, которую создают при движении крупные женщины. Ее платье из полупрозрачного материала с невнятным рисунком из бледно-сиреневых и серых пятен – контролируемый взрыв цвета, – сшитое без учета особенностей женской фигуры, обладало эффектом диффузии: непонятно было, где Джеральдин начиналась, а где заканчивалась.
Наоми ничего не ответила. От негодования у нее перехватило горло, она вся покраснела и пару секунд не могла выговорить ни слова. Она хотела сказать, что, конечно, у них все могло получиться. И что не все «нестандартные союзы» были обречены на неудачу. Но действительность говорила сама себя – и тут ей нечего было возразить противной Джеральдин: у них ничего не получилось. Их союз распался.
– Мой племянник, – продолжила Джеральдин, делая акцент на притяжательном местоимении, таким образом заявляя о своих преимущественных правах на Алекса, – очень легко поддается внешнему влиянию.
«Она думает, что я соблазнила его, – догадалась Наоми. – Она искренне считает, что все это случилось из-за меня одной».
– Я бы предпочла… – проговорила Джеральдин, наполняя нетвердой рукой свой стакан (янтарная жидкость нетрезво булькала). – То есть мне кажется, что тебе следовало…
Она предпочла бы, чтобы Наоми сначала позвонила. Ей казалось, что Наоми следовало спросить разрешения перед тем, как свалиться чужим людям на голову. Какой бы нетерпимой ни была обстановка в доме ее отца (а там, кажется, действительно было уныло и неприветливо), все-таки можно было предупредить их хотя бы за пару дней.
Не то чтобы для Наоми не было здесь места или еды. Большой, удобный дом имел три гостевые спальни, и у Горстов всегда был хороший стол. Но вот именно сегодня Наоми здесь были не рады. Вот-вот должен был приехать Дэвид. Он собирался провести здесь выходные. Дэвид был отцом Алекса. Алекс же был… э-э… другом Наоми. И это создаст определенную неловкость.
Джеральдин очень чутко относилась к разного рода неловкостям, она всегда была настороже, выискивая их, а обнаружив, тут же стремилась устранить их, из-за чего малейшее недоразумение в обществе превращала в проблему. Она неизменно уведомляла людей, не осознающих, что у них что-то не в порядке, об их неприятном положении. Сегодня за обедом она будет сидеть во главе стола с видом человека, который что-то знает, но не хочет об этом говорить. А если непроизносимое будет произнесено, Джеральдин тут же громким голосом сменит тему, станет настойчиво предлагать побеги брюссельской капусты, не преминет заметить, что, разумеется, сейчас они не так хороши, как после первых морозов, и, передавая блюдо, наверняка опрокинет свой бокал с вином.
Ее дети обладали особенным талантом заводить ее, хотя каждый делал это по-своему. Люси исключительно по своей неуклюжести непременно умудрялась ляпнуть именно то, что Джеральдин старательно избегала, а безобразник Доминик намеренно танцевал вокруг той или иной запретной темы.
В этот момент он как раз вошел в комнату, трубя в сложенную ладонь, как в фанфару.
– Ой, привет, – заметил он Наоми и поздоровался, разглядывая ее откровенно, задумчиво, вводя ее в смущение. По его виду было понятно, что у него на уме ее роман с Алексом, что он думает о сексе и тому подобном, что он прикидывал, насколько Наоми была привлекательна для него самого, вероятно оценивая ее по шкале от одного до десяти. Потом он спросил: – А как здесь можно получить выпивку?
Его сходство с двоюродным братом (весьма отдаленное, сводящееся лишь к похожести некоторых черт лица, смутно напоминающее о фамильном родстве) причиняло Наоми острую боль. Она рассеянно поднесла бокал с хересом к губам, стукнувшись дрожащими зубами о стекло.
– Доминик, – обратилась к подростку мать с тревогой и угрозой в голосе, – ты ведь не собираешься сесть за стол в таком виде?
– А что, нельзя? – Он оглядел себя: сначала посмотрел на одну руку, потом на другую, окинул взглядом ноги, потом, извернувшись, попытался увидеть спину, словно хотел понять, какое тайное правило нарушил он своим внешним видом. Однако то, что на нем были старые джинсы с дырами на коленях и что выше пояса его голое бронзовое тело прикрывали лишь бусы, свисающие почти до пупка, его бросающаяся в глаза развязность, его падающие на глаза, выцветшие на солнце волосы – все это, вместе взятое, не позволило поверить в искренность этого недоумения. – Ну хорошо, как скажешь, – наконец сказал Доминик добронравнейшим тоном, который сам по себе уже был издевкой.
– Прикройся по крайней мере. – Джеральдин резко села на стул с изогнутой спинкой.
– А можно мне сначала пива?
– Нет, сначала переоденься. Надень рубашку. И позови ко мне Люси. И скажи отцу, чтобы шел в дом. Напомни ему, чтобы он помыл руки. Дэвид приедет с минуты на минуту.
– Ногти проверять будут?
– О-о… – Джеральдин поднесла руку к лицу, сжала пальцами переносицу, надавила на уголки глаз и бессильно вздохнула. – Ты меня утомляешь, – с чувством сказала она сыну, – ты меня крайне утомляешь.
– Извиняюсь, – сказал Доминик. Он вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Потом он снова приоткрыл ее, просунул голову в образовавшуюся щель, игриво подмигнул Наоми и исчез.
Мэйбел Флауэрс сидела у окна, сложив руки на коленях, и смотрела на улицу. Бесполезными, праздными стали ее руки. Когда-то они столько всего делали, так были нужны. В их прикосновении была сила, они дарили уверенность, комфорт, восторг. Но это было когда-то. Теперь же они, дрожа, пускались в короткое, опасное путешествие с чашкой чая или крошили кусок сухого фруктового кекса. Они барабанили по ткани ее рубашки, будто выбивая ритм забытой мелодии. По утрам и вечерам они возились с ее молниями, пуговицами и крючками. С отработанной годами слаженностью они намыливали и ополаскивали друг друга, они мыли ее саму. Вот, пожалуй, и все.
Мэйбел склонила голову набок, отчего стало казаться, будто она терпеливо ждет чего-то. Выцветшие глаза, устремленные вдаль, будто высматривали нечто, что вот-вот должно было появиться из-за горизонта. Уголки ее губы поднимались кверху, но это была не улыбка.
– Мне очень жаль, – пыталась утешить ее Джуин. Она опустилась на колени рядом со старой женщиной, прижалась щекой к ее руке, невольно обратив внимание на сложную вязку ее кардигана – на эту совершенно бессмысленную интригу трех изнаночных и двух лицевых. Она сняла с рукава катышек шерсти.
Мэйбел ничего не сказала, только подняла палец. Возможно, она не могла говорить. А может, говорить было нечего?
– По крайней мере, она не страдала, – продолжала Джуин. Но фраза прозвучала банально. Да и кто мог знать, страдала она или нет?
Удар? Это слово применялось в стольких сферах жизни: удар молотом, удар по мячу, удар грома. А иногда это был удар смерти.
Удар, который перенесла Вера Солтер, был именно ударом смерти. Это случилось на прошлой неделе, во вторник вечером; но известно об этом стало только к утру, когда было уже слишком поздно что-либо делать, если ей вообще можно было помочь. Три дня Вера лежала в коме. Мэйбел, не отходившая от постели подруги, наблюдала за тем, как она ускользает в небытие. «Ускользает в небытие» – так выразилась Пегги Саутгейт. А Джуин казалось, что время, испещрившее Веру знаками своего присутствия, в конце концов стерло эти знаки, а вместе с ними и Веру.
Если бы Джуин могла повернуть время назад, она не пошла бы сегодня в Даунсайд. Ей было не по силам встречаться со смертью. Умение миссис Саутгейт справляться с трудными ситуациями, ее деловая энергичность, так впечатлившие Джуин в недавнем прошлом, теперь казались ей равнодушием. В помещениях пахло как обычно: чистящими средствами – полиролью, дезинфектантами и ранним неаппетитным обедом. Вестибюль украшала ваза со старым букетом маргариток грязно-розового цвета. Сотрудники Даунсайда переговаривались громкими голосами, они тормошили и подбадривали обитателей дома, они вели себя очень оживленно – никакой скорби, никаких приглушенных тонов и никаких пустых кроватей (на кровати Веры уже устраивалась новая постоялица).
– Вы получили мою открытку? – Джуин хотела добиться от Мэйбел ответа.
Но Мэйбел снова лишь пошевелила пальцами – или это был просто невольный спазм? Вот и весь ответ.
– Шотландия – такая красивая страна. Я и понятия не имела. Когда я навещу вас в следующий раз, я все вам расскажу.
Но Джуин не думала, что она придет сюда еще. Элли была права, как всегда. Джуин чувствовала, что пока не доросла до таких вещей. Ей еще не хватало то ли заботливости, то ли беззаботности, то ли безграничного сочувствия, то ли жизнерадостного фатализма, чтобы справиться с этим. В отличие от миссис Саутгейт, она не могла разглядеть в существовании престарелых обитателей Даунсайд-хауса Божьей воли. Она видела только увядание.
По-прежнему сидя на полу, Джуин позволила своему взгляду сопровождать взгляд Мэйбел Флауэрс – до самой лужайки с несколькими унылыми деревцами по краям и кустом высокого папоротника в центре. Этот папоротник – прихоть тщеславного садовода – вызывал особенную неприязнь. Джуин надеялась, что своим присутствием она хоть как-то скрашивает жизнь здешних обитателей, но судить о том, так ли это, она не могла.
Через несколько минут она забежит в офис, заберет Маффи и пустится в долгое путешествие «домой» в Тутинг. Джуин подбодрила себя мыслью, что Кейт сможет понять ее переживания (она представила, как сморщится курносое лицо Кейт от сочувствия и беспокойства за нее). Пожар в доме Джуин приняла гораздо ближе к сердцу, чем Элли. Это был ее единственный дом, и его потеря, пусть временная, вызвала у нее чувство неуверенности. Долгая поездка на автобусе в школу и обратно была ужасно утомительна. Находиться в доме на Лакспер-роуд, где отсутствие Алекса было так ощутимо и где каждую минуту он мог появиться и разорвать ей душу, было тревожно. Она чувствовала себя лишней и не в своей тарелке. Но все это скрашивалось сознанием того, что они с Кейт снова были близки, что между ними опять все было в порядке.
Джуин сняла руку со спинки кресла Мэйбел и начала процесс освобождения. Она поднялась на ноги, наклонилась, чтобы поцеловать белую голову старушки, пробормотала прощальные обещания. Наконец она ушла – потрясенная, ощущая слабость в коленях.
– Возвращайся поскорей, – послышалось ей уже в дверях. Но когда она резко обернулась, Мэйбел, как и прежде, сидела без движения.
Десятью минутами позже, по дороге на станцию подземки, еле удерживая на поводке расшалившегося Маффи, Джуин вдруг отчаянно захотелось поговорить с кем-нибудь молодым и веселым, кто заставил бы ее засмеяться или даже немного подразнил ее. Ей захотелось, чтобы кто-нибудь восстановил ее веру в то, что жизнь стоит того, чтобы жить.
Поэтому она нашла в кармане мелочь, подхватила Маффи на руки, уклонилась от его слюнявого языка, нырнула в ближайшую телефонную будку и набрала номер.
Доминик Горст сидел напротив человека, на которого по всеобщему убеждению он был очень похож, и испытывал только сильную ненависть. «Он презирает нас, – говорил он себе. – Мы кажемся ему безнадежно скучными мещанами. Он все время сравнивает нас с самим собой. А мать все из кожи лезет, чтобы заслужить его одобрение!»
Если бы ему пришлось выбирать, на чью сторону встать (а Доминик был склонен думать, что время такого выбора настало), то следует отдать в жертву свои убеждения, разрушить свой образ и встать рядом с родителями – вместо того чтобы подыгрывать снисходительному гостю и разделять его пренебрежение к ценностям Горстов. Хотя соблазн сделать именно так был велик.
Действуя сообразно вышесказанному, он вел себя во время обеда с небывалой благопристойностью, что заставляло Джеральдин страшно нервничать. Под столь безупречным поведением Доминика не могло не скрываться коварного умысла. Она опасалась какой-нибудь особенно изощренной выходки и поэтому не могла сосредоточиться на мнении брата о Хиллари Клинтон или на его забавных анекдотах о маленьком мирке Вашингтона. Она беспрестанно бросала взгляды через стол на сына, видя, то как он передает хлеб, то как он галантно ухаживает за молчаливой и рассеянной Наоми. Джеральдин мучилась вопросом: что опять затеял этот мальчишка?
Дэвид, надо заметить, и сам не уделял большого внимания качествам мадам Клинтон. Но ему и не нужно было, поскольку его рассказы о Вашингтоне были неоднократно отрепетированы, его истории о Белом доме были проверены перед куда более многочисленными и требовательными аудиториями. И поэтому его мысли могли свободно бродить вокруг Джеральдин, ее дома, уклада ее жизни, ее ограниченного существования. Они летали вверх и вниз по лестницам, производя наблюдения и делая оценки. И повсюду они неизбежно натыкались на такое англофобство, от которого Дэвид только и мог что морщиться и щуриться. Неужели Джеральдин не могла быть хоть немного более экзотичной? Более оригинальной? Более достойной его? Ее жизнь представала перед ним в образе пространных участков разочарования и редких точек удовлетворения, которые светились во мраке новогодней гирляндой и отнимали непропорционально большую часть внимания Джеральдин.
