Текст книги "Любовь плохой женщины"

Автор книги: Роуз Шепард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

В те дни, когда над ней не висел срок сдачи материала и не было других дел, в офисе она появлялась в районе одиннадцати. Там она разбирала свою почту, выбрасывая большую часть писем в урну и диктуя презрительные ответы на те послания, чьим авторам повезло меньше, затем проглядывала основные новости и колонки других журналистов, делала несколько личных звонков и перебрасывалась парой слов с теми сотрудниками, кто сидел на зарплате. Таких было много, они днями напролет сутулились перед компьютерами, и Элли шутила, что у них конкурс на то, кто первым заработает синдром длительного напряжения.

Элли любила предаваться воспоминаниям об эпохе строкоотливных машин и настоящей журналистики, об эпохе крови, пота и слез, когда жили на одном энтузиазме, когда мужчины были мужчинами, а Флит-стрит была Флит-стрит, когда всей толпой ходили на бесконечные обеды (состоящие в основном из напитков) в «Кок Таверн», в «Картунист» или «Олд Чешир Чиз». Ее реминисценции, разумеется, производили фурор среди новичков и практикантов, выросших в высокотехнологичном, некурящем, непьющем окружении. О, с какой жадностью слушали они ее рассказы!

Однако по вторникам они были лишены ее красноречия, так как в этот день она всегда оставалась дома, чтобы написать свою колонку. Предполагалось, что текст должен быть сдан в редакцию к часу, но ей нравилось тянуть время, пока ее автоответчик записывал все более и более отчаянные призывы редакторов. Свой текст она посылала по электронной почте только после четырех часов, когда ни у кого уже не было времени вчитываться, проверять факты или задавать вопросы.

С ее поведением мирились, потому что ее редактор (ветеран Флит-стрит, тоже начинавший журналистскую карьеру еще при линотипах) считал ее «ценным работником» и потому что по всеобщему признанию она была одной из лучших. Она была безнравственной и хитрой.

Никто не знал этого лучше, чем сама Элли, и, погружаясь в ванну, вздрагивая от холода эмали, окуная в воду плечи и кончики залитых лаком волос, она купалась в своем себялюбии.

Утренняя схватка с несносным Тревором распалила ее. Сегодняшняя колонка будет особенно едкой. Элли возвела свою испорченность в ранг искусства. По крайней мере, в этом отношении она была предсказуема. Самые оскорбительные поношения она приберегала для добрых дел, героизма, светских событий, популярных личностей, для всего сладенького или идеологически благонадежного. Там, где другие видели добродетель, она находила лицемерие, малодушие, преступную наивность, интеллектуальную лживость, дурной вкус и ханжество. И в то же время она охотно восхваляла сумасшедших, плохих и неблагонадежных. Но как именно она развернет ту или иную тему, куда приведут ее размышления, предвидеть никто не мог, даже она сама.

Обычно она садилась за стол, долю секунду советовалась со своим сознанием и подсознанием и принималась барабанить по клавишам, черпая мысли из неистощимого источника: своего частного мнения. Данный процесс назывался работой и очень неплохо оплачивался. Но для Ла Шарп это было раз плюнуть.

Чувства страха, симпатии или раскаяния были ей не знакомы. Элли не волновало, что ее жертвы протестовали, что они были обижены или разгневаны; она считала, что всем следует быть такими же толстокожими, как она. Если они жаловались или угрожали подать в суд за клевету, она только смеялась и утверждала, что лишь выражает свое мнение. То, что ее мнения являлись ее капризом, ничуть не уменьшало ее уверенности в их непогрешимости.

Ита-ак… Кого выбрать сегодня?

А какой-нибудь политик, телеведущий или другой деятель занимался в этот момент своими делами и не догадывался, что готовилось для него, не знал, как испорчен будет его завтрашний день.

Как хотите, но это власть.

– Половина случаев столбняка оканчивается смертью, – провозгласила Джеральдин, для которой любая информация была чем-то вроде новой шляпы – чем-то, что следовало выставлять на всеобщее обозрение и восхваление. – Бактерии, – продолжила она, – пассивно лежат в почве и ждут случая, чтобы проникнуть в тело через глубокую и загрязненную рану. В этом отношении опасны не только ржавые гвозди, но и розовые шипы. – Казалось, она была очень этому рада.

– Я знаю, – ответила Кейт, про себя сомневаясь в приведенной статистике. Она держала руку под краном. В стальную раковину бежала розовая вода. Завороженная, Кейт смотрела, как потоки ее крови закручиваются воронкой вокруг сливного отверстия и уносятся в канализацию. – Я знаю, что такое столбняк. Нам рассказывали об этом на курсах, и у меня сделаны все прививки.

– Говорят, что они не всегда помогают. – Ее золовка, сопя, смачивала ватку «Деттолом» [9]9
  Концентрированное антисептическое и дезинфицирующее средство.


[Закрыть]. – Мышцы сводит судорога. Челюсти сжимаются. На, возьми ватку.

– Спасибо, – сказала Кейт и обработала рану.

Даже на фоне аромата общественной уборной, источаемого антисептиком, она различила запах осуждения. «Неужели этой дурочке так трудно надеть перчатки…» – скажет сегодня вечером Джеральдин своему мужу, когда они вдвоем усядутся перебирать все, что вызвало их неодобрение за день. (Было что-то высокомерное в разговорах Горстов, они были едины, порицая упрямство, глупость и тупость Других Людей, – они вздыхали, качали головами, медитативно смотрели на свои ежевечерние стаканы с джином и тоником.) Огорченно разглядывая грязные руки, обломанные и потрескавшиеся ногти – все разной формы и длины, – Кейт признавала, что в случае с перчатками Джеральдин была права. Но ей просто необходимо было прикасаться, чувствовать, ощупывать, перебирать нежные корешки и побеги, и она не могла допустить, чтобы кончики ее пальцев ослепли.

– Я не выношу уколы, – подала реплику миссис Слак, довольная тем, что ее этой процедуре не подвергнут, может, уже никогда в жизни. Она разливала ароматный янтарный чай «Ассам» по ребристым чашкам тонкого китайского фарфора.

– Я тоже, миссис Слак, я тоже, – с чувством согласилась Джеральдин, снимая с пластыря защитную пленку и заклеивая раненый палец Кейт.

Дом продавался вместе с приходящей прислугой, миссис Слак, которая и по прошествии пяти лет все еще была полна воспоминаниями о своих бывших работодателях, мистере и миссис Робби – судя по ее словам, добрых и крайне щедрых. У самой миссис Слак был очень прямой и открытый характер: каждое ее недомогание доносилось до сведения окружающих. Ее полное имя было дю Слак, но Джеральдин отказалась потакать подобной прихоти домработницы. («О боже, ну и имя, – запротестовала она, когда добрая и щедрая миссис Робби представила их друг другу. – Я никогда не смогу произнести его».)

– Стоит мне увидеть иглу, как я сразу теряю сознание.

– Да. – Джеральдин ушла в кладовую, и поэтому ей приходилось почти кричать. – Вот дантисты – другое дело. А шприц превращает меня в желе.

– А я становлюсь жидкой, – отозвалась Кейт. Сегодня она была необычно бойкой. Перед ее внутренним взором предстала удивительная картина: подрагивающий, переливающийся всеми цветами радуги кусок желе в форме Джеральдин.

– Это одно и то же… – Джеральдин стояла посреди полок, заставленных банками, пакетами, коробками. Запахи ванили, какао, муки смешались сами и смешали ее мысли. Она прикрыла глаза, но в голову так ничего и не приходило.

Это становилось очень утомительным, и оно случалось все чаще. Какая-то необходимость приводила ее к холодильнику, шкафу, полке, она открывала дверцу или ящик и обнаруживала, что не может вспомнить, что именно ей было нужно. Тогда ей приходилось возвращаться туда, откуда она пришла, подниматься или спускаться по лестнице, входить в дом или выходить в сад, ей приходилось возвращаться к тому делу, которым она до этого занималась, потому что только так могла она вспомнить, за чем ходила.

В этом она винила тех, кто так измучил ее – и не только своих беспокойных и драчливых детей, не только своего тихого, послушного мужа (тихие люди тоже ведь требуют заботы, и послушность налагает определенные требования на окружающих), но и всех тех, кто своими приходами и уходами посягал на ее силы. Неудивительно, что она стала такой рассеянной.

Лимонный пирог, квашеная капуста, соус из ревеня… Сейчас ей все это было совершенно не нужно.

Если бы остальные давали немного больше, если бы они брали немного меньше…

Жир, рис, крекеры… Тщетно продолжала она инвентаризацию. Красно-синяя упаковка – «Атора», оранжево-черная – «Джейкобс» [10]10
  Торговые марки пищевых продуктов.


[Закрыть]. Яркие этикетки узнавались сами собой, почти на подсознательном уровне. Толстая муха то сердито билась о затянутое металлической сеткой окно, то в отчаянии кружила вокруг мутной лампочки; ее движения удивительным образом копировали то, что происходило в голове Джеральдин.

– Нашла печенье? – раздался жизнерадостный вопрос Кейт, и как по волшебству пелена спала.

– Небольшое угощение! – вернулась на кухню торжествующая, вновь все помнящая Джеральдин. Она взмахнула упакованным в целлофан шоколадным рулетом, словно доказывая, что не только святые мистер и миссис Робби могли быть добрыми и щедрыми. Вслед за Джеральдин, возбужденно жужжа, летела большая толстая муха (неужели между ними действительно существовала какая-то странная связь?).

– Здорово, – обрадовалась Кейт.

– Сниму-ка я лишнее… – пробормотала миссис Слак. Ее зад и сиденье стула – старые друзья – воссоединились. Она нагнулась, чтобы расстегнуть ремешки, стягивающие распухшие лодыжки, и высвободила ноги из новых темно-синих летних босоножек. – Они мне немного узки, – приукрасила она действительность, – хотя это мой размер – пять с половиной.

– Может, – рассеянно предположила Кейт, наблюдая за тем, как Джеральдин снимала с рулета обертку, – надо было померить шестой.

– Но я никогда не носила шестерку. – Миссис Слак явно оскорбилась. В чае, который она поднесла ко рту, ходили волны. – Ни разу в жизни, – настаивала она, пытаясь успокоиться перед тем, как сделать глоток. И на случай, если у кого-либо еще оставались сомнения, повторила: – Это не мой размер. – Представление о самой себе у нее сложилось, когда ей было пятнадцать лет, и с тех пор не менялось. То есть она считала, что она по-прежнему могла закидывать ногу выше головы, крутить сальто, танцевать в изящных туфельках, что по-прежнему ее талию можно было обхватить двумя ладонями.

– А, понятно. – Кейт была огорчена и удивлена тем, что ее слова показались обидными. Ей нравилась Молли дю Слак, чьи достоинства Джеральдин явно недооценивала. Они не сводились лишь к аккуратности, с которой миссис Слак вытирала пыль за батареями или боролась с пятнами на кофейном столике; к ним нужно было причислить ее порядочность, честность, чувство самоуважения, исключительную смелость перед лицом бесконечной посредственности. Она была отважна. И все-таки… Взгляд Кейт, украдкой скользя то в сторону, то вниз, остановился наконец на стопе с крупной косточкой, с широкими пальцами. И все-таки, решила она, шестой размер – как минимум.

– Сейчас нельзя доверять размерам производителя. – Джеральдин решительно нарезала рулет и ножом разложила куски по тарелкам. – Ни с обувью, – твердо сказала она, – ни с одеждой. – Лично она находила, что восемнадцатый размер в последнее время стал каким-то маленьким, что слово large на этикетках было преувеличением, но по какой-то причине решила не делиться этим наблюдением.

– Верно, – подтвердила Кейт, стараясь угодить, хотя ей приходилось прилагать усилия, чтобы придумывать такие банальности, не говоря уже о том, чтобы говорить их вслух. Это как если бы кто-нибудь взялся осушать пруд, заранее зная, что на дне обнаружит лишь сгнившую коляску или ржавую кровать. Усилие было неоправданно большим. – Некоторые фирмы экономят на материале гораздо больше, чем другие, – неуверенно заключила она.

– Да, Катарина, – без предупреждения приступила к ней Джеральдин, тоном установив границы, увеличив расстояние между собой и Кейт. – Как продвигаются дела в цветнике?

– Ты имеешь в виду прополку? – Кейт уловила перемену в обращении. Она сделала паузу, чтобы развернуть кусок скрученного шоколадного бисквита в одну полоску. Джеральдин уже давно хотела устранить неясность в их отношениях, раз и навсегда поместив Кейт где-то между дальней родственницей и наемным работником. Сейчас Кейт это показалось забавным, и она нагнулась к чашке, чтобы скрыть ухмылку. – С этим я закончила, – ответила она, придав голосу почтительность. – Или почти закончила.

– На это уходит масса времени, – сказала Джеральдин с неодобрением, которое Кейт должна была понять как: «Более эффективный работник справился бы с этой задачей в два раза быстрее».

– Да, ты не поверишь. – Полоска бисквита разломилась. – Древесная кора, – произнесла она загадочную фразу и сунула кусочек рулета в рот.

– Что?

– Я просто подумала, что если присыпать почву дробленой корой, то сорняков будет гораздо меньше. Конечно, это дорого, но…

– Но прополка тоже стоит денег.

– Вот именно. Со временем ты даже сэкономишь на этом. – Она имела в виду: «Сэкономишь на мне. На моих часах». Но ей было все равно: она могла работать в саду Джеральдин, а могла и не работать. Она годами усмиряла его, удаляя вредную или лишнюю растительность, подрезая, сдерживая в рамках, и постепенно он сломил ее волю. Джеральдин нравились острые как нож края, выбеленные каменные плитки, подметенные дорожки, стриженые газоны, аккуратные бороздки и однотонные клумбы. В Копперфилдсе можно было появиться только по приглашению: в ее саду росло только то, что было посажено. Все выглядело ухоженным, нетронутым, как в муниципальном парке, в этой атмосфере новизны душа томилась, особенно если вспомнить, как здесь все когда-то было.

Большой дом, площадью около четырехсот квадратных футов, был возведен в сороковых годах. Считалось, что раньше на этом участке, среди старинных садов, располагался небольшой монастырь. Супруги Робби, при всей их доброте и щедрости, были, по всей видимости, очень небрежны в содержании сада. Кейт вспоминала берега, ощетинившиеся кустарником, бордюры, заросшие ежевичником и собачьей петрушкой, гнилую дверь в стене из крошащегося кирпича и ржавую тележку, которую оплели и намертво привязали к стене сети вьюнка. Она видела замученные персиковые деревья, пышную траву, усыпанную падалицами; все покрывала мягкая, оранжеватая дымка пыльцы и семян. Все это исчезло после нашествия бульдозеров, уцелела только старинная теплица и живописный участок пляжа в дальней части сада. Будь ее воля, Кейт все сделала бы по-другому. Но ее никто не спрашивал.

– Значит, стоит обдумать этот вариант?

– Да, однозначно. А на альпийских горках можно использовать каменную крошку.

Некоторое время все молчали. Кейт и Джеральдин взвешивали варианты, а миссис Слак не была расположена говорить (редкий случай!), поскольку, к собственному своему удивлению, ей нечего было сказать на предмет мульчирования и декорирования фунта.

– Я говорила, что Наоми все еще живет у меня? – Кейт, улыбаясь, протянула чашку миссис Слак. С некоторой надменностью миссис Слак удовлетворила эту безмолвную просьбу налить еще чаю. («И что это случилось с правилами хорошего поведения? – спрашивала она себя. – Куда подевались „спасибо" и „пожалуйста"?»)

– Как, до сих пор? – осведомилась Джеральдин, прикрывая ладонью зевок. – Должно быть, тебя это так стесняет. Я думаю, что… – Она не договорила фразу, но и так было понятно, что именно она думает.

– Ну да.

– А что ее друг, не появлялся?

– Алан? Нет, не заходил.

– А что она говорит? Какие у нее планы?

– Насколько мне известно, пока никаких.

– Тогда ты сама должна положить этому конец, вот что я тебе скажу, – заключила Джеральдин, неожиданно потеряв к этой теме всякий интерес.

– Да, и Элли говорит примерно то же самое. – Кейт взяла чайную ложку, повертела ее между большим и указательным пальцами. – Я тут подумала, что она могла бы пожить немного здесь.

– Здесь? – Это выглядело дурацкой идеей. Судя по реакции Джеральдин, более разумным было бы отправить Наоми на Северный полюс.

«Какая же я глупая, – подумала Кейт, – зачем я вообще заговорила об этом».

– Не важно, все равно она говорит, что должна оставаться в Лондоне – она ищет работу. Так что можешь расслабиться, она не приедет.

– Ну, разумеется, если она захочет… – предложила Джеральдин, уверившись, что она в безопасности. – Я буду только рада… если это поможет…

– О, надеюсь, мы как-нибудь и сами справимся. До сих пор же справлялись.

Про себя Кейт добавила: «И без вашей помощи».

«Справлялись благодаря мне – в большой степени», – подумала Джеральдин.

– А я считаю, – вставила миссис Слак, которая всегда говорила то, что думала, – что молодая леди сама виновна в своих бедах. – По ее мнению, Наоми имела внешность кинозвезды, а кинозвёзды славились неумением устроить свою судьбу; они были несчастнейшими созданиями во всем свете.

– Ну, не знаю, – ответила Джеральдин, поджав губы и довольно сурово. Миссис Слак находилась не в том положении, чтобы судить ее друзей. Однако при всей своей любви к соблюдению приличий Джеральдин все же не могла устоять от соблазна посплетничать. И поэтому она, мудрая задним числом, поделилась своим наблюдением: – Я всегда думала, что Алан Нейш ей не пара. Или она ему.

Просто у Наоми эго шестого размера, и оно не уместилось в отношениях пятого размера, так решила для себя Кейт. В порезанном пальце забился пульс. Это не совсем неприятное ощущение поглотило ее внимание. Как оперативно в теле начинался процесс заживления! Если бы и душа выздоравливала так же быстро!

– Она кажется такой потерянной, – пробормотала Кейт скорее про себя, чем в чей-то адрес. И, тронутая собственными словами, она наконец сменила недовольство на сочувствие; ей тут же стало легче и одновременно тяжелее. – Вот почему я не могу, ну, взять и прогнать ее. Она совершенно беспомощна.

Задумчиво закусив нижнюю губу, Кейт изучала лицо Джеральдин, все еще симпатичное в своем роде, но как будто не из этого времени. Элли утверждала, что Джеральдин Гарви состарилась сознательно, умышленно. В отличие от Кейт, с которой это произошло помимо ее воли. Так утверждала Элли. Но на взгляд Кейт, Джеральдин была не столько стара, сколько старомодна. Можно было подумать, что она сошла со страниц какого-нибудь женского журнала пятидесятых годов, когда в моде была глуповатая, женственная внешность: неестественно яркий рот, тугие кудряшки, тонкие брови, поднятые в вечном удивлении.

Хотя Джеральдин всегда была ходячим анахронизмом, в шестидесятые она являлась владелицей таких странных вещей, как вечерние перчатки, расшитые блестками сумочки и большие корсеты на косточках. Просто с годами эта ее особенность проявилась в полной мере.

А сейчас Джеральдин поправила пальцами свои химические кудри, приподняла безжалостно выщипанные брови еще на миллиметр, сложила губы бантиком и задумалась: а не мог ли банк, например… Или, если не банк, то родители Наоми. Ее мать. В крайнем случае отец…

– О нет, сомневаюсь. Если верно то, что мы о них знаем, – вряд ли. Эти двое даже не скажут ей, который час. И вообще я не имела в виду финансовую беспомощность, – объяснила Кейт, – хотя действительно у нее нет ни гроша. Скорее, здесь важна инициативность, мотивация. Можно даже сказать, умение выживать.

– Смекалка, – перевела Молли Слак.

– Именно.

– Понятно.

– Потому что, знаете, сама она ничего не умеет делать. Ничего. Она может быть лишь украшением. – Из любопытства Кейт постучала ложечкой по краю чашки. – Я вот думала, не позвонить ли мне Алану. Может, попробовать уговорить его приехать к нам, взять Наоми на руки и отвезти ее домой…

– Но он бы уже давным-давно приехал сам! Если он вообще хотел приехать за ней. Ведь он знает, где она?

– Нет, но ему не пришлось бы долго искать. Где она еще может быть, как не у тебя, у меня или у Элли?

– Я бы на твоем месте подумала, прежде чем ввязываться в это дело.

– Я бы тоже, – раздраженно ответила ей Кейт. – Если бы мне дали такую возможность, я бы обязательно подумала. Но этой возможности у меня не было! Я снова оказалась простофилей, который за всех отдувается.

– Слушай, ну я ведь тоже предложила помочь, помнишь? – С поразительной бессовестностью Джеральдин сказала правду, чистую правду, которая тем не менее была наглой ложью. – Всего минуту назад. Да, я же так прямо и сказала, пусть приезжает, ради бога. Если это поможет, так я сказала.

– Верно, – подтвердила любящая правду миссис Слак. – Она предлагала.

– Да, ты предлагала, – угрюмо согласилась Кейт. Она опустила голову и уставилась на свои бедра, упакованные в джинсы. – Но… – «Но, – думала она сердито, – это были только слова».

В наступившей затем враждебной тишине они услышали скрежет ключа в скважине, клацанье замка, стук входной двери, дерзкие шаги, поскрипывание кожаных подошв на недавно отполированном паркете.

– Что это? – насмешливо спросил Доминик, увидев их. – Женское собрание. Мама, все в порядке, я не сбежал с уроков. Старого Уотмофа свалил грипп. Два французских отменили. Нас распустили. Привет, Кейт. Как дела? Не досаждают всякие мелкие неприятности?

– Мелкие не досаждают, – сухо проинформировала его Кейт, подавляя свою неприязнь. – В отличие от крупных.

Почему же он был ей так неприятен? Конечно, она знала почему. Он был здоровым, хорошо сложенным юношей, излишне самоуверенным, неприлично красивым, бахвалом и насмешником. Он носил школьную форму с демонстративной язвительностью: не столько он выглядел в ней глупо, сколько она – на нем. Расстегнутые верхние пуговицы рубашки и сбившийся набок галстук придавали ему разбойничий вид. Выражение его лица было плутоватым, манеры – свободными. Его рот был слишком подвижным, слишком свободны движения таза. Каждый раз, глядя на него, она вспоминала о своем бывшем муже. Она думала: «Чертов Дэвид!»

Никто не знал, что значило быть Наоми Маркхем. Не знала этого и сама Наоми Маркхем. Ее способность проникать в сущность вещей была очень невелика, и даже этим немногим она не пользовалась, потому что так и не научилась доверять интуиции.

Но в одном она была уверена: причиной ее несчастий могло быть все что угодно, но только не ее красота. О нет! Красота вовсе не была тяжелым испытанием, как нравилось думать некрасивым людям. На самом деле она была исключительно ценным свойством. Во всяком случае, красивой Наоми стала довольно поздно. В детстве же, когда красота действительно может нанести вред, она была почти дурнушкой. Она была слишком высокой для своего возраста, тощей, с ногами и руками как палки. У нее были прямые волосы, слишком жидкие, чтобы скрыть уши, отчего уши жалко торчали из-под полей соломенной школьной шляпы, удерживаемой тупой резинкой. Ее кожа была почти неестественно бледной, глаза окружала болезненная синева, а лицо всегда сохраняло серьезное выражение. (Улыбка пришла позже – с практикой, с профессией, где надо было обнажать безупречные жемчужные зубы и произносить в линзу фотокамеры «чай», «сыр» и «лесби».)

А еще – и тогда, и теперь она была не столько самой собой, сколько тем, чем ее считали другие люди. Не из стремления угодить, а из нежелания протестовать, она становилось такой, какой ее называли, безропотно материализуя все недостатки, приписываемые ей. Ленивой ее постоянно называла мать Ирен, угрюмой называл отец Джеффри и избалованной – любовник матери, так называемый дядя Хью.

Наверное, можно назвать это удачей, что ее не обвиняли в более тяжелых грехах. Никто, например, не предположил, что у нее может быть такой же злобный характер, как у ее матери, или такой же хитрый, садистский склад ума, как у отца. Сознательное недружелюбие, злой умысел не были присущи ей. Она охотно вела себя плохо, когда думала, что от нее ожидают именно этого, но вкуса к этому так и не почувствовала. У нее не было ни любопытства, чтобы догадываться о низменных мотивах окружающих, ни изобретательности, чтобы придумывать их. Дурные поступки она совершала по незнанию, по неспособности понять, кто находится рядом с ней, и свое раздражение в основном обращала на себя.

Ее детство прошло в Пимлико, в высоком красном готическом здании с решетчатыми окнами. Отделанная панелями столовая с внушительным камином из резного камня служила приемной. В ней собирались испуганные незнакомцы, они сидели, рассеяно листая старые журналы, напрягаясь при звуке бормашины, готовясь подскочить, когда их вызовут, готовясь пройти с притворным бесстрашием в стоматологический кабинет ее отца.

Частная практика приносила дантисту Джеффри Маркхему отличный доход. Вагнера и хорошее бургундское он любил больше, чем жену и детей, – по крайней мере, так говорила его жена Ирен, а уж она-то знала. Он уделял большое внимание оральной гигиене дочери, запретил ей есть какие-либо сладости, но в остальном Наоми его практически не интересовала. «Ему на все наплевать! – бушевала Ирен, меряя шагами персидский ковер в гостиной первого этажа. – На тебя, на меня, на все, кроме него самого!» Потом она бросала ему в лицо: «Мне скучно». С-К-У-Ч-Н-О – произносила она по буквам голосом, похожим на тонкий яркий шарф, и уносилась на кухню, чтобы разбранить повара. После чего Джеффри Маркхем опускался в свое кожаное кресло, клал ноги на медную каминную решетку, разворачивал утренний «Таймс» и со вздохом глубочайшего удовлетворения погружался в последние новости о потопах и неурожаях.

Для маленькой и унылой Наоми Маркхем дом означал богатство, роскошь, высокие потолки и хрустальные канделябры, фарфоровые вазы, инкрустированные письменные столы, часы в золоченой бронзе. И болезненные улыбки пациентов, ожидающих в вестибюле своей участи. И запах антисептиков в кабинете отца. И бесконечная война между родителями.

Такие воспоминания остались у Наоми о ее раннем детстве. А когда ей исполнилось девять лет, ее мать заявила, что с нее хватит, чем доставила мужу огромное удовольствие. Под оглушительные звуки «Валькирии» мать и дочь спустились по длинной изогнутой лестнице, вышли из дома, миновали черные, с острыми зубцами, устрашающие ворота и оказались на улице, где их ожидали «даймлер» и шофер в ливрее.

Они уехали с дядей Хью сначала на Капри, а затем – более прозаично – в Оксфордшир. В эмоциональном отношении Наоми пришлось нелегко, но в материальном плане она никогда не знала забот. Тот год в Холланд-парке, когда она делила квартиру с Элли, Джеральдин и Кейт, был всего лишь юношеским приключением (как она теперь об этом вспоминала), радостный эпизод перед тем, как началась ее карьера в модельном бизнесе и череда мужчин с бархатными костюмами, с ботинками на платформе, с «астон мартинами» потянулась к ней с подарками.

Поэтому для нее было ужасным шоком оказаться где-то в забытом богом южном Лондоне, в убогой комнатке, которая выходила прямо на дорогу и в которой слышно было, как какой-то рабочий звал то ли Вика, то ли Ника, а стекла окон дребезжали от проносящихся мимо грузовиков. Это было регрессом: жизнь на чемоданах, общая ванна (прокрадываешься в коридор, тихонечко дергаешь дверь и обнаруживаешь, что она заперта). Это было падением: ужин за кухонным столом, разнокалиберная посуда, Кейт, вскакивающая каждые несколько секунд с извинениями, чтобы достать из холодильника масло или снять с плиты дымящуюся кастрюлю.

В Тутинге она чувствовала себя рыбой, вытащенной из воды. И вообще, что это за название: Тутинг? Это слово больше похоже на… Наоми лежала, утопая в подушках и унынии, и перебирала жалкие остатки своего образования в поисках термина «герундий» [11]11
  Грамматическая форма глагола в английском языке, образуется с помощью суффикса – инг (-ing).


[Закрыть], который, впрочем, так и не нашелся. Оно больше похоже на существительное, образованное от глагола, как «hunting» или «shooting». Как будто оно называет не место, а действие, причем действие это лучше не производить.

Должно быть, она совершила какой-то грех, раз заслужила такую судьбу. Наверное, что-то с ней не так – но что? «Ради бога, дорогая, – умолял ее Алан, – будь благоразумна». И именно это было особенно невыносимо, так как всегда, насколько она могла судить, как ей это виделось, она была благоразумна. «Я – ужасный человек», – произнесла она в качестве эксперимента. Но в действительности она считала, что ее совершенно не понимают, и от жалости к себе расплакалась, что обычно предваряло очередной приступ головной боли.

Как Кейт могла выносить эту депрессивную обстановку столько лет? Как она могла существовать в этих крохотных помещениях? А выселенный в гостевую комнату Алекс? Такой большой, сильный, красивый мальчик, как он терпел все это?

Наоми, сама того не осознавая, вдыхала воздух маленькими глоточками, как будто его было ограниченное количество. Долгий сон с обрывочными сновидениями не принес отдохновения ни телу, ни душе. Она была расстроена, ее мышцы болели, суставы ныли. Один из котов Кейт (поскольку такова была его привычка и, как он дал понять, неотъемлемое право) свернулся клубком в ногах Наоми и с довольным мурлыканьем царапал пододеяльник, оставляя на нем грязные отпечатки.

Она открыла глаза и почувствовала себя еще более несчастной при виде уродливого шкафа и мутного, в крапинку зеркала на одной из его дверей. В этой двери был сломан замок, и она всегда стояла открытая нараспашку, добавляя еще одну каплю в чашу горя Наоми.

Это была очень простая, мужская спальня, не облагороженная женским прикосновением. Здесь спали, каждый в свое время, многочисленные Алексы Гарви: забавный малыш, неряшливый школьник, незрелый юноша, крепкий молодой мужчина. Все, что оставлял после себя каждый из Алексов – футбольный мяч, бита, игрушечные машинки, маска для подводного плавания, ракетка для сквоша, – складывалось на шкаф в одну большую кучу.

Распахнутая дверца шкафа открывала взору ряд рубашек и курток Алекса – неровный, как очередь на автобусной остановке. Когда Наоми пыталась освободить место для своих блузок, многочисленные вешалки, сопротивляясь, негодующе клацали.

Куда бы ни взглянула Наоми, все удручало ее: и маленький, отделанный плиткой камин с эмалированной железной решеткой, и узкие стеклянные двери, и допотопный, дряхлый, но крайне претенциозный балкончик. Наконец взгляд ее остановился на комоде, в котором посреди носков и трусов разместилось – Кейт умерла бы, если бы узнала! – впечатляющее количество презервативов.

При воспоминании об этом нечаянном открытии Наоми стало неловко: ее можно было обвинить в том, что она навязывала свое присутствие или доставляла хлопоты, и, вероятно, у нее была куча недостатков, но чрезмерным любопытством она никогда не страдала. Всей душой она стремилась покинуть этот дом, вернуться в зеленый Сент-Джонсвудс, где изящные дома, выкрашенные бледными, пастельными красками, увитые гирляндами глициний, безмятежно взирали на широкие солнечные аллеи из-за высоких каменных стен, где сияла медь дверных ручек, где кованые архитектурные детали были функциональны и значимы. Она тосковала по своей комнате, по своей жизни, по роскоши.