Текст книги "Городской голова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Глава 7

Варвара Алексеевна Рязанцева пришла в управу шестого сентября, в понедельник, в девять утра. Одна, без сопровождающих, без записки. Сычёв встретил её внизу, в передней, и поднялся ко мне в кабинет с тем особым выражением, которое у него означало «я принёс новость, которая вам не понравится, но по причинам, о которых я говорить не буду, я полагаю, что это всё-таки новость».

– Павел Андреевич. Вот тут…

– Говорите, Фёдор Игнатьич.

– Варвара Алексеевна Рязанцева. В передней. Без записки. Говорит, ждёт столько, сколько понадобится. По делу.

Он сделал паузу ровно в полсекунды длиннее обычной. Этого хватило, чтобы я понял: Сычёв считает приход вдовы в управу без предварительного уведомления обстоятельством необычным. В провинциальном купеческом этикете 1881 года женщина в траурном платье, пришедшая одна в мужское присутственное место к городскому голове, это событие, о котором к вечеру будут говорить в трёх трактирах и одной просвирне.

– Приглашайте.

Сычёв наклонил голову и вышел. Я убрал со стола папку с расчётами по освещению (домовладельцы Соборной, трактирные сборы, бюджетный остаток), отодвинул чернильницу и выровнял стопку корреспонденции. Кабинет городского головы, когда в него входит вдова, должен выглядеть, как рабочее место, а не как мастерская: это простая вежливость, и она работает в любом веке.

Варвара вошла через минуту. Я встал.

Она была в том самом тёмном платье, которое я видел в июне, но теперь на манжетах и у воротника появились узкие серые канты: полутраур, переход от полного чёрного к цвету, который допускает, что вдова ещё носит память, но уже не только её одну. Год со смерти Ильи Семёновича Рязанцева прошёл в конце августа. Она обновила платье к сезону и с точностью, на которую способна только женщина, умеющая считать.

– Доброе утро, Павел Андреевич.

– Варвара Алексеевна. Прошу садиться.

Она села. Маленький чёрный ридикюль положила на колени. Держала его обеими руками, и я видел, как пальцы правой руки чуть сильнее сжимают замочек. Это был её единственный признак напряжения. Лицо оставалось ровным.

– Простите, что без записки. Я получила это вчера вечером, и решила, что лучше прийти, чем писать.

Она открыла ридикюль. Достала сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Положила на стол. Подвинула в мою сторону.

Я взял.

II

Лист был казённый: штамп уездного суда, печать, номер входящего, дата. Двадцать четвёртое августа. Шло по почте десять дней – дольше, чем обычно, но почта во второй половине августа в Казанской губернии всегда работала с задержкой. Жатва, дороги, волнения с крестьянскими обозами.

Текст занимал полторы страницы. Формулировки были настолько стандартные, что я узнавал их через сто сорок лет и две юридические системы:

«…Анатолий Семёнович Рязанцев, купец 2-й гильдии, проживающий в городе Казани, обращается в Бережанский уездный суд с иском о признании завещания покойного брата, Ильи Семёновича Рязанцева, составленного 11 февраля 1880 года и зарегистрированного у нотариуса Пивоварова А. И., недействительным по основаниям, изложенным ниже, а именно: в момент составления указанного акта завещатель находился в состоянии душевной неустойчивости, вызванной длительной болезнью, и не мог в полной мере отдавать отчёт своим действиям и распоряжениям…»

Далее шло перечисление: свидетели со стороны истца (трое, все из Казани), ссылки на медицинские заключения («копии приложены отдельным пакетом»), ходатайство о вызове свидетелей со стороны ответчика. Заседание назначено на двадцатое декабря, третья декада, то есть через три месяца с лишним. Время, которое истцу нужно для подготовки. А также для давления.

– Я читал подобные иски в бытность администратором в другом городе, – произнёс я осторожно. Это была вежливая формула, которой я начинал выдавать собственные наблюдения за результат купеческого опыта. – Это стандартный приём. Обычно он не проходит. Обычно.

Варвара посмотрела на меня. Серые глаза, спокойные, внимательные. В первую нашу встречу я уже отметил этот взгляд, и тогда он мне показался твёрдым. Теперь я понимал, что он не твёрдый, а тренированный. Восемь лет за приходно-расходными книгами и два года во вдовьей войне с кредиторами и поставщиками учат смотреть так: без смягчения и без вызова.

– Значит, не всегда не проходит.

– Не всегда. Зависит от трёх вещей: от судьи, от адвоката и от того, насколько аккуратно было составлено завещание.

– Завещание составил Пивоваров.

– Я заметил.

Я вернулся к тексту. Прочитал ещё раз основание иска. Потом перешёл к приложенному. Копия завещания. Короткое, на две трети страницы, с четырьмя подписями: завещатель, два свидетеля и нотариус. Первый свидетель – Иван Прокофьевич Зыбин, мещанин, управляющий мануфактурой (тот самый седой приказчик, которого я видел в июне). Второй – Семён Афанасьевич Курнатовский, нотариальный помощник, тридцати пяти лет. Подпись у него была аккуратная, уверенная, ровные нажимы.

– Варвара Алексеевна. Завещание составлено грамотно. Это важно. Основание иска – не ошибки в документе. Основание – якобы «неустойчивость» покойного. Это означает, что противная сторона будет вызывать свидетелей, которые подтвердят, что он был «не в себе» в феврале восьмидесятого. А мы будем вызывать свидетелей, которые подтвердят обратное. Выиграет тот, у кого свидетели убедительнее, а адвокат точнее.

– Значит, мне нужен адвокат.

– Да. И молодой. Не старый и не удобный.

Она слегка приподняла подбородок.

– Почему молодой?

– Потому что старый в уездном городе или работает на Гордеева, или играет в карты с Тарасом Лукичом по пятницам. Молодой ещё не успел обрасти связями, которые вам невыгодны. Ему нужно заработать имя, и он будет работать на вас, а не на свою репутацию у противной стороны.

Варвара помолчала. У неё была собственная манера молчать: не как у Морозкина, взвешивая, а как у человека, который уже знал ответ до вопроса и теперь сверяет его со своим.

– Мне называли имя. Зимин. Из Нижнего Новгорода.

– Зимин, – я произнёс это слово без выражения. – Зимин – очень опытный адвокат. Дорогой, успешный, жёсткий. Не исключено, что в этом самом деле он представляет интересы вашего деверя.

Ридикюль на её коленях замер.

– Вы это знаете?

– Я это предполагаю. Зимин ведёт дела в Нижнем и в Казани. Анатолий Семёнович живёт в Казани. Ваш деверь, когда ему понадобился адвокат, обратится к тому же Зимину, к которому советовали обратиться вам. И Зимин, естественно, выберет клиента, который платит первым.

Варвара не двигалась секунд пять. Потом медленно кивнула, один раз.

– Кого вы советуете?

– Белкин. Артемий Николаевич. Двадцати семи лет, присяжный поверенный, практика в Бережанске два года. Казанский университет, выпуск семьдесят восьмого. Рекомендован Сычёвым, и Сычёв не рекомендует людей, которых не проверил.

– Вы с ним работали?

– Пока нет. Но я хочу, чтобы поработал. И я хочу, чтобы первое серьёзное дело у него было ваше.

– Почему моё?

Вопрос был точный и, пожалуй, ожидаемый. Я подумал секунду. Правда заключалась в том, что в Бережанске 1881 года молодой честолюбивый юрист – это стратегический ресурс, и я не хотел, чтобы Гордеев его перекупил раньше, чем я успею проверить. Но говорить это Варваре вслух было невозможно, и я выбрал версию, в которой Ракитин и Стрешнев совпадали.

– Потому что ваше дело одновременно простое и неоднозначное. Простое – по существу. Неоднозначное – по давлению. Такие дела учат молодых адвокатов быстрее любой академии. И результат в таких делах бывает настоящим. Мне нужны в городе люди, которые умеют получать настоящий результат.

Варвара смотрела на меня. Потом сказала:

– Если вы его рекомендуете, я приму.

И в этой фразе было ровно то, чего я от неё ожидал: ни благодарности, ни просьбы, ни обычного для вдов осторожного «если вы считаете». Было принятие решения и согласие действовать. Это была не клиентка. Это был партнёр, временно оказавшийся по другую сторону стола.

III

Белкин появился в управе через день, в среду восьмого сентября, после обеда. Сычёв привёл его без вывески: просто вошёл в мой кабинет, жуя очередное сушёное яблоко (новый урожай, наконец, дошёл до его карманов), и остановился у двери.

– Павел Андреевич. Артемий Николаевич Белкин.

Я поднял взгляд.

Белкин оказался худой, длинноватый, с неровными бакенбардами (правый был заметно гуще левого – это была не ошибка цирюльника, это была привычка теребить правый бакенбард большим и указательным пальцем, отчего волос там становился жёстче и казался гуще). Очки в тонкой металлической оправе. Сюртук хороший, но не новый, и рукава заметно подшиты: ткань разошлась по локтю и была зашита изнутри аккуратным, экономным швом. Человек, который следит за одеждой, но не может позволить себе менять её ежесезонно. Честолюбивый бедняк или бережливый честолюбец. В практическом смысле одно и то же.

– Артемий Николаевич. Садитесь.

Он сел. Положил на колени кожаную папку. Теребил бакенбард.

– Фёдор Игнатьич передал, что у вас есть дело, Павел Андреевич.

– Есть. Наследственный иск. Вдова покойного фабриканта Рязанцева. Истец – брат покойного, Анатолий Семёнович Рязанцев. Основание иска – предполагаемая «душевная неустойчивость» завещателя. Завещание составлено одиннадцатого февраля прошлого года, у Пивоварова.

Белкин перестал теребить бакенбард. Переложил папку с коленей на стол. Открыл. Достал пустой лист и карандаш.

– Вы позволите записывать?

– Позволяю.

– Сумма спора?

– Фабрика на двести рабочих плюс мануфактурный магазин. Я не знаю точной оценки, но предположительно от сорока до шестидесяти тысяч рублей.

Белкин записал цифру. Лицо его не выразило ничего, но я увидел, как на секунду задержалась рука над бумагой: он представил себе масштаб дела и, вероятно, свой гонорар за него.

– Свидетели?

– Первый – Иван Прокофьевич Зыбин, управляющий мануфактурой, был при составлении. Второй – Курнатовский, нотариальный помощник Пивоварова.

– Курнатовский, – повторил Белкин. И произнёс это таким же ровным тоном, каким я произнёс «Зимин» накануне.

– Вы его знаете?

– В Бережанске все в моём кругу знают Курнатовского. Аккуратный, исполнительный, не самый смелый человек. На него могут надавить. Вопрос в том, кто, и через кого.

– Это и есть вопрос, – сказал я.

Сычёв, стоявший у двери, откусил яблоко.

– Фёдор Игнатьич, – обратился я не оборачиваясь, – запишите: нам нужно знать, кто финансирует иск. Анатолий Семёнович Рязанцев, судя по тому, что я о нём слышал, для такого дела мелковат. Кто-то стоит сзади.

– Запишем, Павел Андреевич.

Белкин перевёл взгляд с Сычёва на меня.

– Павел Андреевич. Вопрос уместный?

– Задавайте.

– Какова ваша роль в этом деле? Вы – голова. Вдова – ваша знакомая. Я – ваш кандидат в её адвокаты. Если я возьмусь, я должен знать: вы в этом деле заказчик, наблюдатель или…

– Рекомендатель. Никаких распоряжений от меня. Ваш клиент – Варвара Алексеевна. Гонорар она платит сама. Я вам не приказываю, я вам обеспечиваю возможность проявить себя.

Белкин чуть медленнее втянул воздух. Теребление бакенбарда возобновилось.

– Понял. Спасибо за ясность.

– Ваш обычный гонорар по такому делу?

– От пятидесяти до ста рублей, в зависимости от сложности. В этом случае я предложу восемьдесят. Половина вперёд, половина после решения суда, безотносительно исхода.

– Разумно.

– Я завтра посещу Варвару Алексеевну. Если она согласна, подпишем соглашение.

– Согласна. Я ей передам, что вы придёте.

Белкин закрыл папку. Встал. У двери обернулся.

– Павел Андреевич. Можно ещё один вопрос?

– Можно.

– Если за иском стоит тот, о ком мы с вами сейчас подумали одновременно, но оба не назвали… это будет долго.

– Это всегда будет долго, Артемий Николаевич. Занимайтесь только тем, что можно доказать. Остальным – займусь я сам.

Он качнул подбородком и вышел.

Сычёв, оставшись со мной наедине, дожевал яблоко и аккуратно сложил черенок в маленькую коробочку, которую держал специально для этого в боковом ящике (коробочка была из-под гвоздичного масла, и Сычёв приспособил её под огрызки, потому что выбрасывать при посторонних ему казалось неприличным).

– Павел Андреевич. Неплохой парень.

– Согласен.

– Нервный.

– Пока это его сильная сторона.

– Как это «пока»?

– Нервность молодого адвоката означает, что он ещё не привык проигрывать. Он не проиграл столько дел, чтобы стать циничным. Пусть начнёт с нашего.

Сычёв задумался. Потом произнёс своё любимое:

– Позвольте заметить.

– Позволяю.

– Выиграть наше дело значит нажить врага в Нижнем Новгороде. Зимин не прощает.

– Я знаю, Фёдор Игнатьич. Но если мы проиграем – у нас в городе будет фабрика, которая перейдёт Гордееву. А с двумя гордеевскими монополиями (пристанью и текстилем) я в Бережанске не уживаюсь.

Сычёв снял пенсне. Протёр. Надел.

– Записано.

IV

Встреча троих состоялась двенадцатого сентября, в пятницу, в комнате для переговоров на первом этаже управы. Комната была та самая, в которой когда-то, при покойном городском голове Копейникове (сорок лет назад), совещались о мерах против холеры. С тех пор комнату использовали редко: в ней стоял длинный стол, шесть стульев, печка, которая зимой топилась, а летом стояла холодной, и потёртый шкаф с подшивками «Губернских ведомостей» за двадцать лет. Запах в комнате был архивный – чернила, старая бумага и немного печной золы.

Варвара пришла вовремя. Белкин – на две минуты раньше (он носил с собой карманные часы и, как я подозревал, ставил их на две минуты вперёд специально, чтобы никогда не опаздывать). Я пришёл на полминуты позже обоих, чтобы дать им возможность короткого разговора наедине. Это была маленькая тактическая хитрость: адвокату и клиенту полезно перекинуться двумя фразами без третьего, чтобы следующие два часа им было легче работать вместе.

Мы сели. Белкин открыл свою папку. За три дня он успел навести справки: у него были записаны имена всех трёх казанских свидетелей Анатолия Рязанцева, их возраст, род занятий, и у двоих – краткое примечание карандашом («под следствием 1879 г., дело о пустышке-векселе, прекращено за недостатком улик», «кредитор Анатолия Рязанцева на 400 ₽, срок возврата ноябрь 1881»).

Я посмотрел на карандашные пометки и подумал, что на восемьдесят рублей Белкин отрабатывает уже сейчас.

– Варвара Алексеевна, – начал Белкин. – Я предлагаю стратегию защиты в трёх линиях одновременно. Линия первая: мы оспариваем показания свидетелей противной стороны по их личной заинтересованности. У двоих из троих есть финансовые отношения с истцом. Суд это учтёт. Линия вторая: мы вызываем собственных свидетелей, которые подтвердят, что Илья Семёнович в феврале прошлого года был в полной памяти и распоряжался делом лично. Кроме Зыбина, первого свидетеля, я предлагаю привлечь доктора Вебера. Карл Иванович лечил вашего супруга. Его заключение имеет вес.

Варвара слушала. Я заметил: она не кивала. Она просто слушала, и это было внимательнее любых кивков.

– Линия третья, – продолжил Белкин. – Мы проверяем подпись второго свидетеля, Курнатовского. Не его достоверность, а его состоятельность в роли свидетеля на момент подписания. Если обнаружится, что он по каким-то причинам мог быть смещён с должности помощника нотариуса в те дни, или был в отпуске, или, допустим, в отлучке – иск укрепится с их стороны, но если окажется, что всё было в порядке, у нас появится лишний аргумент.

– Это возможно проверить? – спросила Варвара.

– Это тяжело. Но я попробую.

– Через Пивоварова?

Белкин на секунду замешкался. Вопрос был точный. Пивоваров – нотариус, заверивший документ. Если Белкин пойдёт к нему с запросом о помощнике, Пивоваров либо пойдёт навстречу, либо замкнётся и сообщит истцу. В уездном городе всё пропечатывается слухами за неделю.

– Через Пивоварова – только через Павла Андреевича, – сказал Белкин. – Если Павел Андреевич передаст запрос как голова города, это формальный повод.

Я кивнул.

– Передам. Варвара Алексеевна, у вас есть вопросы?

– Один.

– Задавайте.

– Артемий Николаевич. Вы адвокат два года. Сколько вы за эти два года выиграли дел?

Белкин снова замешкался. Это был вопрос, на который честный ответ был невыгоден, а нечестный – унизителен.

– Из двенадцати принятых – семь. Пять проиграны. Четыре из пяти проигранных я не должен был принимать: это были заведомо слабые позиции, и я взял их ради опыта.

– А на восемь приятных – вы могли бы проиграть только по-глупому, – ровно произнесла Варвара. – Вы – опытный проигрывающий. Мне это подходит. Опытный выигрывающий слишком бы легко взялся за моё дело.

Белкин изумлённо посмотрел на неё. Я тоже. Это была не фраза клиентки. Это была оценка кадра, и оценка точная.

– Варвара Алексеевна восемь лет вела бухгалтерию фабрики, – заметил я негромко. – Она понимает, что считает.

Варвара перевела взгляд на меня. Это не был долгий взгляд. Это был один из тех мгновенных поворотов глаз, когда человек фиксирует что-то и не показывает, что фиксирует. Но я фиксирование заметил. И она заметила, что я заметил. И оба мы промолчали, потому что в данный момент в комнате рядом сидел Белкин, а в здании – вся бережанская управа, и любая пауза дольше двух секунд породила бы комментарии в трактирах.

Белкин закрыл папку.

– Соглашение готово, – сказал он Варваре. – Если позволите, я вам его прочту завтра у вас дома.

– Приходите после обеда. В три.

– Буду.

V

Мы вышли из переговорной все трое. В коридоре управы было почти пусто: после обеда гласных не бывало, а писари обедали в своей каморке этажом ниже. Белкин попрощался и ушёл вперёд, вниз по лестнице: у него был назначен ещё один клиент в три часа – какой-то мещанин с делом о протекающей крыше. Сорок копеек гонорара. Белкин брал такие дела не ради денег, а ради навыка.

Варвара шла рядом со мной. До выхода оставалось сажен пятнадцать коридора.

– Благодарю вас, Павел Андреевич.

– Не за что, Варвара Алексеевна.

– Есть за что. Вы могли посоветовать мне кого угодно или никого. Вы посоветовали хорошего.

– Надеюсь, что хорошего.

Мы подошли к дверям. Добросклонов, стоявший у входа в качестве дежурного пристава (я завёл такой порядок в августе: по будням с утра до обеда – пристав у крыльца управы, для порядка и для того, чтобы население видело, что порядок существует), тронул пуговицу и посторонился. Варвара вышла на крыльцо. Я вышел следом.

На крыльце было прохладно. Первые жёлтые листья уже падали с лип, которые росли у ограды управы, и лежали на булыжнике тихими пятнами, как если бы кто-то разбросал медяки. Ветер был с севера. От реки тянуло свежестью и немного – рыбой (с пристани; там выгружали осенний улов). Небо было высокое, голубое, с редкими облаками, и в нём чувствовалось то самое сентябрьское, от чего у меня всегда, ещё в Нижнеярске, сжимало что-то под ребром: ощущение, что лето кончилось, даже если тепло, и что время впереди пойдёт по-другому.

– Осень в этом году ранняя, – произнесла Варвара.

– Ранняя.

– У нас на фабрике это всегда означает аврал. Заказы на зиму. Если подвожу с доставкой, все идут к конкурентам.

– У вас есть конкуренты в Бережанске?

– В Казани. В Нижнем. В уезде у меня монополия на ситец, но это не надолго.

– Почему?

– Потому что всё меняется.

Она сказала это ровно, без жалобы, без вопроса. И я подумал, что у неё, сидящей на фабрике в двести рабочих и внезапно получившей иск от покойного мужа через брата, есть право произнести это спокойно.

– До свидания, Варвара Алексеевна.

– До свидания, Павел Андреевич.

Она сошла со ступеней. У калитки её ждал извозчик, которого она наняла (своего у неё не было: Илья Семёнович не держал собственного выезда – экономил). Я смотрел, как она садится. Потом отвёл взгляд.

Одну секунду.

Одну секунду я смотрел вслед, прежде чем заставил себя не смотреть.

Потом я сказал себе (внутри, без слов, но настолько чётко, что это было почти вслух): «Стоп, Ракитин. У тебя Анна послезавтра уезжает в Петербург. У тебя Хомутов на стройке требует решения по закупке извести. У тебя Сычёв следит, чтобы Гордеев не подсунул нам подставного свидетеля по трактирным сборам. И у тебя вдова с иском, которая будет ходить в управу минимум ещё полгода. Не смотри дольше одной секунды. Себе дороже».

Я вернулся в управу. Добросклонов тронул пуговицу. Сычёв наверху, в передней, уже ждал с папкой: срочные бумаги, отложенные до конца встречи.

Я взял папку. Сел за стол. Принялся за работу.

VI

Через четыре дня, шестнадцатого сентября, Сычёв принёс мне ту самую информацию, которая была мне нужна, и которую я, формально, не заказывал.

Сычёв, как я понял ещё весной, имел у Гордеева собственный источник. Кто это, он не говорил и, судя по всему, не собирался говорить до конца своих дней. Я не давил. Источник работал, и это было главным.

– Павел Андреевич. Вот тут…

– Говорите.

– Тарас Лукич в августе, двадцать восьмого числа, заключил предварительный договор с купцом Рогожкиным из Казани. Купец Рогожкин – подставная фигура, за ним стоит сам Тарас Лукич. Договор касается покупки фабрики Рязанцевой, цена – двадцать восемь тысяч рублей. Вступает в силу при условии, что фабрика перейдёт во владение Анатолия Семёновича Рязанцева. Если иск не выиграет, договор аннулируется.

– Двадцать восемь тысяч. При рыночной цене в сорок пять минимум.

– В сорок пять минимум, Павел Андреевич. Тарас Лукич хочет купить по шестьдесят процентов от рыночной.

Я отложил ручку.

Картина сложилась. Она была простой, и в простоте было то изящество, за которое я Гордеева сначала стал ненавидеть, а потом, надо признаться, и уважать (внутри; снаружи одно не исключало другого). Гордеев не покупал фабрику напрямую. Гордеев организовал иск. Иск вёлся против вдовы. Если иск выигрывает Анатолий Рязанцев, фабрика переходит к нему. Тот же Анатолий Рязанцев, бездельник, не тянущий собственное дело, немедленно продаёт её Рогожкину по заранее согласованной цене. Рогожкин передаёт её Гордееву. Вдова остаётся без фабрики, без магазина (его Гордеев тоже, скорее всего, захочет), и – здесь было самое точное – без ресурсов на продолжение юридической войны. А Бережанск получает ещё одну монополию.

Я снова вспомнил своё любимое внутреннее определение Гордеева. В Нижнеярске его отдел назывался бы «системно значимый игрок регионального рынка». В Бережанске в 1881 году он назывался «хозяином», и это определение, несмотря на явный архаизм, с точки зрения механики бизнеса было точнее.

– Фёдор Игнатьич. Это не иск. Это поглощение.

– Я тоже так подумал, Павел Андреевич.

– Мы не можем использовать эту информацию в суде напрямую.

– Не можем. Источник. Если назовём – Гордеев его вычислит за два дня.

– Значит, используем косвенно. Через Белкина. Без имён и документов. Белкин умный, поймёт, куда смотреть.

– Передам при случае.

– Передайте сегодня.

Сычёв наклонил голову и ушёл.

Я остался один. За окном уже темнело – сентябрь, день короткий. На Соборной площади загорали жёлтые огни двух работающих масляных фонарей. На штабеле бумаг лежали три папки: одна по Варваре, одна по заводу Хомутова, одна по освещению. Каждую из них надо было разбирать. Каждая была важной. Ни одну нельзя было отложить.

Я открыл рабочую тетрадь. На странице с заголовком «сентябрь» я записывал задачи по неделям: что сделано, что в работе, что впереди. Я подвинул страницу и добавил новую строку:

«16 сентября. Дело Рязанцевой – это дело Гордеева. Фронт у меня теперь не два, а три. Варвара. Завод. Анна.»

Поставил точку.

Потом подумал и подписал под строкой, ещё мельче:

«Из трёх фронтов самый страшный – тот, который не фронт.»

Закрыл тетрадь.

Посмотрел в окно.

Девятнадцатого сентября, в понедельник, Анна должна была сесть на пароход и уехать в Петербург. До этого оставалось двое суток.

Я взял пальто, спустился по лестнице и сказал Добросклонову, что ухожу домой. Добросклонов тронул пуговицу.

– Всё спокойно в городе, Пётр Алексеич?

– Докладываю, Павел Андреевич: всё спокойно.

– Хорошо.

Я сошёл с крыльца. Ерофей уже ждал с дрожками. Я сел.

– Домой.

– Домой, Павел Андреич.

Дрожки тронулись.

Лёгкий сентябрьский дождь, первый за неделю, пошёл как раз, когда мы свернули с Торговой на Соборную. Я поднял воротник и подумал, что в Нижнеярске в такой дождь я включил бы дворники и поставил бы что-нибудь в автомагнитоле. Здесь я поднял воротник, и никакой музыки не было. Только лошадиные копыта по мокрому булыжнику, мерно, спокойно, без всякого плана – и без всякой тревоги, которая, кажется, полагалась мне по моему положению на этот вечер, но которую я, против собственной воли, почти не чувствовал.

Я ехал домой. Ко мне домой. К моей дочери, которую мне предстояло отпустить через сорок восемь часов.