Текст книги "Городской голова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Глава 16

Шестнадцатого декабря, в понедельник, в четыре часа пополудни у меня в кабинете собрались трое: Варвара Алексеевна Рязанцева, присяжный поверенный Артемий Николаевич Белкин и – собственной персоной – я, городской голова Бережанска, не имеющий к судебному процессу никакого официального отношения, кроме того, что в сентябре лично рекомендовал Белкина Варваре и лично поручил Сычёву запросить сведения у нотариуса Пивоварова о свидетелях подписания завещания.

Варвара пришла первой. Сегодня она была в тёмном шерстяном платье и белой блузке с высоким воротом – судейского покроя, продуманно официальном. Снова без траурных знаков. Видимо, решение снять траур, принятое впервые напоказ неделю назад на торжестве, она оставляла в силе. Села к столу у окна.

– Добрый день, Варвара Алексеевна.

– Добрый, Павел Андреевич.

– Чаю?

– Благодарю, Артемий Николаевич ещё не пришёл. Подождём с чаем.

Белкин пришёл через четыре минуты. В своём обычном чёрном сюртуке, с портфелем под мышкой. Запыхавшийся – он до этого, видимо, шёл от управы быстро.

– Павел Андреевич. Варвара Алексеевна.

– Артемий Николаевич. Садитесь. Чай сейчас.

Сычёв тихо поставил перед каждым стакан и сахарницу. Белкин достал из портфеля тонкую папку с делом, положил перед собой, открыл.

– По делу – готов доложить. – Он поправил пенсне. Двумя пальцами провёл по правому бакенбарду. – Свидетели: Курнатовский вызван повесткой, явится. Зыбин Иван Прокофьевич тоже вызван и явится. С Зыбиным у меня произошло дополнение, которое я в позапрошлом докладе не упоминал, потому что не был тогда уверен в исходе. Зыбин в первой беседе, в конце октября, не мог вспомнить обстоятельств подписания завещания – одиннадцатого февраля восьмидесятого года, среду, в полдень, в доме на Дворянской улице. Он говорил: «было, но не помню точно». После нашего с Варварой Алексеевной второго визита к нему в конце ноября – он сказал, что вспомнил. Был, стоял рядом с покойным Ильёй Семёновичем, подписи поставил. Всё, как по канону.

– Вы уверены, Артемий Николаевич, что он говорит правду?

– Он, – Белкин чуть замялся, – говорит правду, которую ему легче говорить правдой, чем молчанием. У него есть основания, чтобы вспомнить. Варвара Алексеевна ему предложила благодарность.

Я перевёл взгляд на Варвару.

– Сумму?

– Пятьдесят рублей, – произнесла Варвара ровно. – Не за свидетельство – за потерянный день. У него фабричное управление, он будет отсутствовать в конторе весь день. Я оплатила ему этот день. Это я сделала сама, без ведома Артемия Николаевича. Я ему сказала уже после.

– Хорошо.

– Павел Андреевич, если это нарушение порядка – скажите сейчас.

– Нет, Варвара Алексеевна. В российском уездном судопроизводстве восемьсот восемьдесят первого года компенсация свидетелю за потерянное рабочее время не считается подкупом, если свидетель говорит правду. Закон только требует, чтобы компенсация была разумной. Пятьдесят рублей – для фабричного управляющего с окладом сто рублей в месяц – разумная половина месячной зарплаты за один рабочий день с явкой в суд. Артемий Николаевич?

– Подтверждаю. Даже более того – если бы Зыбин пришёл без компенсации, у противной стороны был бы повод сказать, что «свидетельство вырвано из уст служащего под страхом увольнения». Компенсация Варвары Алексеевны как раз и снимает этот риск.

– А кто у противной стороны?

– Адвокат Зимин. Из Нижнего Новгорода. Сорок восемь лет. Ведёт дела за большие деньги. По моим сведениям – за три тысячи рублей брал это, по нижегородским меркам. Рязанцев платит. Значит, Рязанцев за Зиминым кто-то стоит.

– Гордеев.

– Разумеется.

Мы помолчали, прежде чем двинулись дальше.

– Артемий Николаевич, – произнёс я, – расскажите мне одну вещь. Как в реальной жизни выглядит поединок двух адвокатов в уездном суде восемьсот восемьдесят первого года. Я в суде ни разу как сторона не бывал и представляю себе плохо.

Белкин подумал и ответил не сразу.

– Павел Андреевич. У Зимина арсенал – общие фразы, латинские цитаты, «моральные соображения», «долг семьи», возможно, пара ссылок на прецеденты в Сенате. Его стиль – говорить красиво, длинно, с пафосом. Моя стратегия – короче, точнее, с цифрами статей и датами прецедентов. В российском уездном суде двадцать лет спустя реформы семьдесят четвёртого года пафос перестаёт работать. Судейские уже привыкли к точности. Павловский Николай Аркадьевич, наш судья, – человек из этой категории: с пафосом к нему не подступишься. Он слушает конкретные формулировки закона.

– Сенека работает или нет?

– Работал лет пятнадцать назад. Сейчас – нет. В зале, возможно, кое-кому поправится. В протоколе суда – уже не поправится.

Я усмехнулся про себя. В две тысячи девятнадцатом году я, Ракитин, лично проходил через гражданский процесс – конфликт с соседями по загородному участку за трёхметровую полосу земли вдоль забора. Петербургский адвокат обошёлся мне в триста тысяч рублей плюс командировочные; он входил в зал с рабочей PowerPoint-презентацией, с графическим представлением кадастровых границ и с заранее заготовленной папкой цветных копий. Дело мы выиграли. А вот здесь, в моём кабинете в Бережанске, через шестьдесят шестого года между одним процессом и другим, сидел присяжный поверенный Артемий Николаевич Белкин, двадцати семи лет, с тонкой папкой без цветных копий, с правым бакенбардом, который он теребил от волнения, – и цена его работы по делу составляла восемьдесят рублей. Соотношение – три тысячи семьсот пятьдесят к одному. В цене.

В качестве – не уверен.

– Артемий Николаевич. Завтра и послезавтра – у вас всё под контролем?

– Да. Варвара Алексеевна в десять сорок пять у меня в конторе, оттуда в одиннадцать – в суд. Суд в одиннадцать тридцать.

– Хорошо. Я буду там – в публике. Не как сторона, но чтобы видеть.

– Спасибо, Павел Андреевич.

Варвара ничего не сказала. Но когда мы прощались, посмотрела на меня – тот же взгляд, что на торжестве: прямой, без подобающей девятнадцатому веку формальности, без обычного для вдовы «скромного опускания глаз». Смотрела три секунды, четыре. Потом вышла.

Двадцатого декабря, во вторник, уездный суд Бережанска заседал в одиннадцать тридцать пополуночи.

Здание суда – каменный одноэтажный дом на углу Судейской и Мещанской, построенный в шестидесятых годах по типовому проекту реформы шестьдесят четвёртого года, с мезонином в центре и двумя симметричными пристройками по бокам. Зал суда занимал среднюю часть: тридцать мест на скамьях для публики, возвышение для судьи под образами в красном углу, стол истца слева, стол ответчика справа. В углу – секретарский столик, за которым сидел Пётр Иванович Петров, секретарь, тридцати восьми лет, в форменном сюртуке чиновника восьмого класса, с аккуратным пробором в прямых светлых волосах.

Я пришёл за двадцать минут до заседания. Сел в четвёртом ряду публики, ближе к стене, чтобы не быть в первой линии внимания. На мне был тёмный сюртук, без должностных знаков городского головы – сегодня я был частным наблюдателем, не официальным лицом.

Публики набралось больше, чем я ожидал – человек двадцать пять, из них человек десять явно «по делу» (родственники Варвары или Анатолия Рязанцева, мелкие служащие с мануфактуры, свидетели соседних дел), а остальные – «слушатели». В российском уездном городе восемьсот восемьдесят первого года судебное заседание было общественным развлечением, уступающим только воскресной ярмарке и городской думе.

Среди «слушателей» я, к своему удивлению, обнаружил двух старух – лет по семидесяти, в тёмных шалях, с платками через плечо, с ковригами пирогов на коленях. Пироги были обмотаны холстом; похоже, эти старухи запаслись ими на целый день, имея в планах посидеть с самого утра до конца заседания.

Секретарь Петров, явно заметив старух впервые, двинулся к ним. Наклонился. Что-то тихо сказал. Старухи ответили, видимо, с неохотой – Петров снова что-то сказал, более настойчиво. Одна из них подняла глаза и произнесла громче, чем полагалось:

– Да мы никуда не пойдём, батюшка. Мы по закону имеем право присутствовать.

Петров смутился. Оглянулся на судейское возвышение. Павловский Николай Аркадьевич уже сидел за столом (он всегда приходил за десять минут до срока, по своей железной манере), разбирал бумаги. Не поднимая глаз от дела, Павловский сказал тихо, но отчётливо на весь зал:

– Пётр Иванович. Оставьте. Публика имеет право присутствовать.

– Так что же… Николай Аркадьевич… с пирогами…

– Пироги им жалко оставить дома в мороз. Понимаю. Если будут шуршать – пусть шуршат тихо. Если будут жевать – пусть жуют тихо. Мы не театр. Мы суд. Публика имеет право.

Он сказал это ровным спокойным тоном, не подняв головы от бумаг. Старухи переглянулись. Одна из них, в чёрном платке, с достоинством поправила свой куль пирогов. Вторая, в коричневом, тихо улыбнулась. Петров отошёл к своему столу, пронзительно покраснев – не от наглости старух, а от публичного замечания судьи. Он был из тех молодых чиновников, для которых замечание высшего означало личное поражение.

Я подумал, что в этом маленьком эпизоде я увидел главную черту судьи Павловского, о которой Белкин меня предупредил: он соблюдал процедуру. Буквально. Без снисхождения к собственному секретарю и без снисхождения к собственному комфорту.

За полминуты до одиннадцати тридцати зашли стороны.

Белкин с Варварой заняли стол истца-ответчика. Варвара была в тёмном платье, с белым воротничком, причёска простая. Белкин – в обычном сюртуке, с папкой.

Зимин Михаил Ильич с Анатолием Рязанцевым заняли противоположный стол. Зимин – пятидесятилетний мужчина плотного сложения, в дорогом коричневом сюртуке, с аккуратно подстриженной седой бородкой, с золотым пенсне на шнурке, с тростью с серебряным набалдашником. Манера держаться – уверенная, с лёгким высокомерием опытного нижегородского юриста, привыкшего выступать против провинциальных коллег. Анатолий Рязанцев – толстый, красный, в двухбортном пальто, которое он не снял, хотя в зале было тепло. Нервный. Воротник поправлял три раза за минуту, пока дожидались открытия.

Павловский сверил свои часы с настенными. Поднял голову.

– Заседание уездного суда Бережанска. Вторник, двадцатое декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года, одиннадцать часов тридцать минут. Слушается дело по иску коллежского секретаря Анатолия Семёновича Рязанцева к вдове Варваре Алексеевне Рязанцевой об оспаривании действительности завещания Ильи Семёновича Рязанцева от одиннадцатого февраля тысяча восемьсот восьмидесятого года. Истец – господин Анатолий Рязанцев, защитник – присяжный поверенный Михаил Ильич Зимин. Ответчик – Варвара Алексеевна Рязанцева, защитник – присяжный поверенный Артемий Николаевич Белкин. Заседание открыто. Господин Зимин, вам слово.

Зимин встал. Поправил пенсне. Задумчиво повернулся сначала к судье, потом к публике.

Говорил Зимин восемнадцать минут. Я засекал – не от скуки, а из чистого профессионального интереса.

Он построил речь по классической схеме: три части, каждая с собственной риторической кульминацией. Первая часть – «моральная»: о долге семьи, о священной связи братьев, о том, что Илья Семёнович Рязанцев, находясь под влиянием болезни, не мог полностью осознавать, что лишает своего старшего брата Анатолия его законной доли в семейном имуществе. Вторая часть – «медицинская»: подагра, по мнению Зимина, сопровождается дрожанием рук, помутнением сознания, временными провалами памяти; завещание в такой период не может считаться выражением свободной воли. Третья часть – «прецедентная»: Зимин сослался на два дела из практики Сената (я не знал ни одного из них, но по тому, как Белкин едва заметно наклонил голову, я понял, что эти прецеденты Белкин ожидал и заранее знал, как их опровергнуть).

В речи Зимина было трижды процитировано что-то из Сенеки, один раз – из Цицерона, и один раз – из Евангелия от Матфея (глава 18, стих 19: «Если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им»). Цитата была к месту, но совершенно не к пользе. В зале две старухи одобрительно закивали на Евангелие; это был их момент признания.

Судья Павловский за всё время речи Зимина сделал в своей тетради две пометки. Я видел, как он ставил их: первая – где-то в середине (видимо, прецедент), вторая – ближе к концу. Всё остальное он записывал внутри себя, а не на бумаге. Это у него была манера.

Когда Зимин сел, он сделал это с тем нарочитым видом артиста, который только что закончил главный номер. Ждал оценки. Павловский никакой оценки не дал – просто коротко кивнул, сказал: «Благодарю, господин Зимин», и повернулся к Белкину.

– Артемий Николаевич. Ваше слово.

Белкин встал. Без пенсне (он сегодня был без него, что у него означало полную сосредоточенность). Провёл двумя пальцами по правому бакенбарду. Открыл папку.

– Ваше высокоблагородие. Господа. Я постараюсь короче.

Говорил он девять минут.

Он не полемизировал с Зиминым напрямую. Он просто по очереди снял три его опоры: моральную, медицинскую, прецедентную.

«Моральный долг семьи», – произнёс Белкин, – в российском праве восемьсот восемьдесят первого года не является юридическим основанием для оспаривания завещания. Статья тысяча двадцать шестая Свода законов гражданских гласит: свобода завещательного распоряжения ограничена только обязательной долей для несовершеннолетних детей и для нетрудоспособных супругов. Братьев – ни несовершеннолетних, ни нетрудоспособных – эта статья не касается. Моральные соображения почитаемы, но они – не право.

«Подагра и умственное расстройство», – продолжал Белкин, – в медицинской науке восемьсот восемьдесят первого года – явления принципиально разные. К делу приобщено медицинское заключение доктора Вебера, бережанского городского врача, выпускника Дерптского университета, которое подтверждает: подагра воздействует на суставы, не затрагивая мышления. Двоюродный брат доктора Вебера – строительный инженер в Мариенбурге – болен подагрой, состоит в переписке, пишет письма; его интеллект не пострадал. Дрожание рук – симптом суставной, а не психической патологии. Подпись покойного на завещании, как видно из приобщённого к делу экземпляра, чёткая, ровная, без характерных признаков психического дрожания.

«Прецеденты, на которые сослался уважаемый Михаил Ильич», – Белкин сделал короткую паузу, – в своё время рассматривались Казанской судебной палатой. Я готов представить суду два контр-прецедента из той же палаты, восемьсот семьдесят восьмого года: дело купца Синицына, подписавшего завещание на седьмом году подагры (завещание признано действительным); дело статского советника Куликова, подписавшего распоряжение о ренте на девятом году подагры (распоряжение признано действительным). В обоих делах суд исходил из простого правила: подагра – не умственное расстройство.

Павловский за эти девять минут сделал шесть пометок. Я считал.

Белкин сел. Зимин возразил, что, по его мнению, контр-прецеденты не вполне аналогичны. Белкин встал, попросил Павловского дать ему ещё тридцать секунд, Павловский дал. Белкин аккуратно, без пафоса, пересказал суть обоих контр-прецедентов с указанием номеров дел и дат решения. Зимин замолчал.

Зал слушал в тишине. Старухи перестали шелестеть холстом.

– Свидетели, – произнёс Павловский. – Господин Зыбин.

Иван Прокофьевич Зыбин встал из зала и прошёл к свидетельскому месту. Седой, с аккуратной бородкой, в чистом чёрном сюртуке. Двенадцать лет он управлял мануфактурой Рязанцева; после его смерти – продолжает у Варвары. Клятву произнёс твёрдо.

Белкин задал три вопроса. Зыбин ответил: одиннадцатого февраля восьмидесятого года, в среду, утром, в десять часов в гостиной дома Ильи Семёновича Рязанцева на Дворянской улице собрались пятеро – сам Илья Семёнович, нотариус Пивоваров, нотариальный помощник Курнатовский, управляющий (он, Зыбин), и жена – Варвара Алексеевна (она присутствовала, но в составлении завещания не участвовала, сидела у окна). Илья Семёнович сам продиктовал условия завещания, сам прочёл его по написанному, сам поставил подпись. Был в здравом уме. Руку держал твёрдо, подпись ровная. На вопросы отвечал чётко.

Зимин поднялся для перекрёстного допроса.

– Иван Прокофьевич. Вы сегодня говорите очень подробно. А в первой беседе с присяжным поверенным Белкиным, в конце октября, по моим сведениям, вы не могли вспомнить этих подробностей. Как это объяснить?

– Меня тогда никто подробно не спрашивал. Спросили – я вспомнил.

– То есть вы вспомнили только после того, как Варвара Алексеевна Рязанцева компенсировала вам пропущенный рабочий день?

– Я вспомнил после того, как Артемий Николаевич Белкин во второй раз задал мне конкретные вопросы. Компенсация – отдельно, к воспоминаниям отношения не имеет.

– Иван Прокофьевич, вы управляющий мануфактурой Варвары Алексеевны Рязанцевой. Если она выиграет это дело, вы сохраните должность. Если проиграет и мануфактура перейдёт к Анатолию Семёновичу Рязанцеву, – возможно, нет. Вы чувствуете своё положение?

– Я чувствую, – произнёс Зыбин ровно, – что в сорок лет я ходил бы искать другую должность, если бы мой хозяин оказался несправедлив ко мне. Неважно – Варвара Алексеевна или Анатолий Семёнович. Моя должность со мной или без них. Но мне всё же полегче помнить правильно, когда это совпадает с моей справедливостью.

Павловский сделал короткую пометку. Зимин понял, что перекрёстный допрос Зыбина пошёл не в ту сторону, и сел.

– Свидетель Курнатовский, – произнёс Павловский.

Семён Афанасьевич Курнатовский, тридцати пяти лет, невысокий, худощавый, в сюртуке помощника нотариуса, встал и прошёл к месту. Клятву произнёс точно по форме, без запинок.

Белкин спросил о подписании. Курнатовский повторил всё то же, что Зыбин, – с одним дополнением: он, как нотариальный помощник, заверил подпись Ильи Семёновича собственной своей подписью, приложил казённую печать нотариата, внёс акт в реестр нотариальной конторы (номер пятьсот сорок три за восьмидесятый год). Реестр – он может быть предъявлен по запросу суда. Реестр лежит в конторе у Аполлона Ивановича.

– Господин Курнатовский, – произнёс Зимин вставая. – Вы были в здравом уме и в трезвом состоянии в то утро, одиннадцатого февраля, когда заверяли подпись? Вам было в тот момент тридцать три года. Вы тогда уже два года работали у нотариуса Пивоварова. Ваша компетенция была достаточна?

– Ваше высокоблагородие, – произнёс Курнатовский, обращаясь к Павловскому. – Я работал у Аполлона Ивановича с января семьдесят восьмого. К моменту заверения завещания Ильи Семёновича Рязанцева я имел стаж двадцать пять месяцев и заверил до того более сотни документов, включая двенадцать завещаний. Моей компетенции было достаточно. Я был трезв. Я был в здравом уме. Протокол нотариальной конторы и моя подпись это подтверждают.

– А подагра? Дрожание рук? – Зимин попытался зайти последний раз.

– Подагра – была. Я это видел своими глазами. Илья Семёнович придерживал правую руку левой, когда ставил подпись. Но сама подпись – ровная. Я могу отличить, когда человек подписывает своё имя твёрдо, и когда – нетвёрдо. В тот раз – твёрдо. А подагра, – Курнатовский посмотрел на Зимина с той спокойной интонацией, которой отвечают молодые нотариальные помощники ровно тогда, когда им задают третий раз один и тот же вопрос, – подагра не является признаком умственного расстройства, как подтверждает медицинское заключение господина Вебера.

Зимин сел.

Павловский объявил перерыв в пятнадцать минут перед уходом в совещательную комнату.

Павловский отсутствовал в совещательной комнате сорок минут.

За эти сорок минут я вышел в коридор суда – небольшой, с двумя окнами на Судейскую улицу, с одной длинной скамьёй для ожидающих. Сел. Белкин сел рядом.

– Артемий Николаевич. Как вам ощущение?

– Положительное, Павел Андреевич. Но я не могу гарантировать. Павловский – может решить в пользу Анатолия Семёновича, если посчитает, что Зимин сильнее раскачал «моральную» линию. Его мнение на этот счёт уже пошло в совещательную, и я его предсказать не могу.

– Вы говорили сухо, точно, по делу.

– Я другого не умею.

Варвара стояла у окна. Смотрела на улицу. Я не подошёл к ней.

Через сорок минут Павловский вернулся, сел, положил перед собой лист – одиночный, с коротким текстом. Обвёл глазами зал.

– Рассмотрев предоставленные документы, заслушав стороны и свидетелей, уездный суд Бережанска постановил: иск коллежского секретаря Анатолия Семёновича Рязанцева к вдове Варваре Алексеевне Рязанцевой об оспаривании завещания Ильи Семёновича Рязанцева от одиннадцатого февраля тысяча восемьсот восьмидесятого года – отклонить. Завещание признать действительным. Имущество, указанное в завещании, – мануфактура и дом на Торговой – остаётся за вдовой Варварой Алексеевной Рязанцевой в полном соответствии с завещательным распоряжением покойного. Истец может обжаловать данное решение в Казанской судебной палате в течение одного месяца со дня объявления. Заседание закрыто.

Павловский встал. Секретарь Петров объявил: «Всем встать». Зал встал. Павловский ушёл.

Анатолий Рязанцев сидел, не шелохнувшись, ещё минут десять после того, как зал опустел. Зимин что-то говорил ему тихо, наклонившись. Рязанцев кивал. Потом они вместе встали и вышли через боковой выход – не тот, через который выходила публика, а служебный. Я понял, что это была профессиональная любезность Павловского: он не хотел столкновения сторон в дверях суда.

Варвара стояла у своего стола. Белкин молча сел рядом. Она положила правую руку на стол – я это видел через четыре ряда от них – и несколько секунд сидела неподвижно, с выражением лица, которое было не радостным и не печальным. Просто – законченным. Как у человека, который после долгого пути дошёл до места и на несколько секунд нуждается в паузе, чтобы понять, куда он дошёл.

Потом встала. Поправила платье. Повернулась к Белкину.

– Артемий Николаевич. Спасибо.

– Варвара Алексеевна. Это моя работа.

Она коротко пожала ему руку – он свою подал первым, по мужской манере, она свою положила на его по-дамски, на секунду. Белкин начал было поворачиваться к портфелю, но остановился.

– Варвара Алексеевна. Одна последняя вещь, прежде чем я уйду. Я обязан вам сказать – профессионально. Мы сегодня закрыли имущественную сторону. Но у вас есть право подать отдельное производство. О восстановлении доброго имени покойного супруга и о взыскании упущенной выгоды. Три с половиной месяца на мануфактуре под тенью иска – мой помощник прикинул потерю: два крупных заказа перенесены к конкурентам, оборот в октябре-ноябре на пятнадцать процентов ниже обычного, около двух тысяч рублей упущенной прибыли. К этому – неимущественный иск по статье восемьсот тридцать второй Свода, за обвинение покойного Ильи Семёновича в слабоумии через судебное дело; взыскание до пятисот рублей. Итого порядка двух с половиной тысяч. Шансы – высокие; мы только что выиграли основное.

Варвара молчала секунд десять. Смотрела не на Белкина – в пол.

– Артемий Николаевич. Нет.

– Варвара Алексеевна?

– Нет. Я не пойду в третий суд с Анатолием. С покойным Ильёй Семёновичем мы прожили четырнадцать лет, и три с половиной месяца я защищала его память. Ещё один иск – и я буду уже не защищать память, а требовать денег за неё. Между защитой памяти и требованием денег – разница, Артемий Николаевич. И разницу эту я знаю лучше вас.

– Я понимаю.

– Гонорар ваш я плачу, как договорились. Документы храните. Если Анатолий апеллирует в Казани – я буду, как договорились. Но встречного я не хочу.

Белкин коротко наклонил голову.

– Воля ваша, Варвара Алексеевна. Я считал обязанным сказать.

– Вы правильно сделали.

Белкин отошёл. У него в полдень было следующее дело – спорная вещь о вымокшем шарфе в оставленной в трактире шубе. Он вытащил из портфеля вторую папку, попрощался с Варварой, коротко кивнул мне и пошёл к выходу.

Варвара подошла ко мне.

Мы вышли из зала вместе.

На ступеньках суда было солнечно. Декабрьское солнце – низкое, жёлтое, светит сквозь морозную дымку, которая в Бережанске в декабре висит с утра до трёх пополудни, особенно в ясные дни. Снег скрипел под сапогами. По Судейской проехали чьи-то сани, колокольчик тонкий, купеческий.

Варвара стояла в двух шагах от меня, слева. Мех её воротника слегка шевелился от дыхания, в морозный воздух поднимались парки.

– Павел Андреевич. Вы помогли мне. Не обязаны были.

– Варвара Алексеевна. В вашем деле была справедливость. Я помогаю справедливости.

Она перевела на меня прямой взгляд. Три секунды. Четыре.

– Это – красиво сказано. И – не то, что обычно говорит городской голова.

– Я не обычный городской голова.

Она улыбнулась.

Это была первая её улыбка, которую я видел за всю историю наших встреч. Маленькая, сдержанная, без показа зубов, короткая – может быть, секунда. Но она была настоящая. Глаза у неё отчётливо потеплели. Это был не вежливый улыбок в знак благодарности – это было движение лица, которым человек даёт другому сигнал, что сейчас, в эту минуту, он виден и понят.

– Я знаю, Павел Андреевич. С сентября знаю.

Она не отвела глаз.

Я не сказал ничего. В русском языке восемьсот восемьдесят первого года, в уездном городе на Волге, между вдовой и городским головой на ступеньках суда после её судебного процесса, у меня не было слов, которые были бы одновременно честны и прилично. Всё честное было неприлично; всё приличное было фальшиво. Я выбрал молчание.

Варвара положила свою руку в перчатке на ступень перил (не мне на руку – на перила). Опёрлась. Посмотрела на улицу.

– Извозчика ждёте? – спросил я.

– Я пешком пойду. Тут десять минут до дома. Мне полезно пройтись.

– Я вас провожу до угла Соборной, если позволите.

– Позволю, Павел Андреевич.

Мы пошли по Судейской. Молча, неторопливо. Она шла рядом со мной, но – с тем расстоянием, которое в девятнадцатом веке между мужчиной и женщиной означало «мы не пара, но идём в одну сторону». Не ближе. Не дальше.

У угла Соборной мы остановились. Я снял шапку.

– Варвара Алексеевна. С наступающим Рождеством. Если случится увидеться до праздника – хорошо. Если нет – с наступающим.

– С наступающим, Павел Андреевич. Вам и вашим – Николаю Павловичу, Анне Павловне, Аграфене Тихоновне. Я знаю, что Анна в Петербурге – передавайте ей поклон, если будете писать.

– Передам.

– Павел Андреевич.

– Да.

– Вы когда закончите с вашей, – она чуть запнулась, – с вашей войной. Не сейчас. Когда. – Варвара встретила мой взгляд ещё раз, три секунды, четыре. – Тогда, может быть, приходите ко мне как-нибудь на чай. По-соседски. У меня хорошая кухарка, самовар большой.

Я надел шапку.

– Варвара Алексеевна. Я приду, когда закончу с войной. Спасибо.

– До свидания, Павел Андреевич.

– До свидания.

Она повернулась и пошла в сторону своего дома – прямая, с ровной спиной, в тёмной шубе. Я смотрел ей вслед до самого поворота у мужского пансионата Кузнецова, и только потом повернул голову.

У обочины стояли сани. В санях – Морозкин. В тулупе, с воротом, поднятым до ушей. Увидел меня, махнул рукой: подвезу. Я подошёл.

– Савва Парфёнович. Вы ждали?

– Ждал. Фёдор Игнатьич попросил, чтобы я вас встретил после суда – если пойдёт хорошо, чтобы не один были в этот момент.

– Фёдор Игнатьич учит меня, что нельзя быть одному в значимых моментах.

– Фёдор Игнатьич прав.

Я сел в сани. Ерофея сегодня не было – у Морозкина был свой кучер, молчаливый мужик лет сорока, в сером тулупе. Сани тронулись. Мы поехали по Соборной. Мороз щипал щёки.

– Поздравляю, Павел Андреевич.

– Не меня, Савва Парфёнович. Варвару Алексеевну.

– Её – конечно. Но и вас.

– В каком смысле «и меня»?

Морозкин помолчал, прежде чем объясниться.

– В том смысле, Павел Андреевич, что Тарас Лукич проиграл сегодня конкретное крупное дело. Тридцать тысяч рублей в сторону от его планируемого приобретения. Это не губерния, не Петербург, это живые деньги в живых руках, которые ему сейчас нужны. Я подозреваю, что сегодня у него дома нехорошо.

– Подозреваете обоснованно?

– Я видел его на прошлой неделе на Дворянской, по дороге к нотариусу. Вид у него – не здоровый. Не знаю, дело ли в физическом здоровье или в общем напряжении. В обоих случаях – нехорошо.

Мы проехали мой дом.

– Ещё немножко, Савва Парфёнович. Доедем до управы – мне там посидеть полчаса с бумагами.

– Понял.

У управы я сошёл. Поблагодарил Морозкина. Морозкин попрощался, поехал дальше.

Сычёв встретил меня у двери.

– Павел Андреевич. Как?

– В пользу Варвары Алексеевны. Решение в полном объёме.

Сычёв снял пенсне. Протёр. Надел.

– Я за неё рад. И за вас.

– Фёдор Игнатьич, приходите ко мне в кабинет через пять минут. Откроем декабрьскую тетрадь.

– Уже открываю.

В кабинете на моём столе лежал свежий номер «Бережанских губернских ведомостей» (вышел в Казани четырнадцатого декабря, доставлен в Бережанск утром), свежий экземпляр «Нового времени» (суворинское, петербургское), и три конверта. Сычёв разобрал их:

– Из губернской управы – два письма, ничего срочного. От Аграфены Тихоновны – просит вас зайти к ней вечером на Сретенскую (это завтра, двадцать первого, она готовит пирог – Глафира передала, у них какое-то важное, не докладывают). Третье – из Москвы.

Москва.

Я взял третий конверт в руку. Тонкий, в серой плотной бумаге. Почтовый штемпель Москвы, семнадцатого декабря. Доставлен в Бережанск сегодня, двадцатого, за три дня – для Москвы это была средняя скорость почтового сообщения восемьсот восемьдесят первого года. Адрес на конверте был написан незнакомым мне женским почерком: «Его высокоблагородию Павлу Андреевичу Стрешневу, городскому голове Бережанска».

Обратный адрес – «Москва, Поварская улица, дом купеческой вдовы Мещерской, Екатерине Львовне Алтуфьевой, для П. А. Стрешнева».

– Катенька, – произнёс я вслух, не собираясь произносить.

Сычёв молча отошёл к своему столу, давая мне возможность прочитать в одиночестве.

Я открыл тетрадь. Вычеркнул пятый пункт декабрьского плана («Завершить через Белкина подготовку к суду Варвары – 20 декабря»). Поставил против него крестик и дату. Шестой пункт («Принять решение по московской семье (Катенька и Серёжа)») стоял пустой.

Я посмотрел на конверт в руке.

Перевёл взгляд в окно. На Соборной горел фонарь – четырнадцатый из тридцати, напротив управы. Жёлтый, ровный, домашний.

Обернулся к конверту ещё раз.

– Фёдор Игнатьич.

– Да, Павел Андреевич.

– Я сегодня уйду домой пораньше. В пять часов. У меня дома есть что подумать.

– Понимаю.

Я положил конверт во внутренний карман сюртука – не вскрыв. Взял шапку. Пальто. Вышел.

До пяти часов оставалось два часа – я собирался пройтись пешком, долго. По Торговой, по Набережной, по замёрзшей пристани, где уже три недели стоял лёд; потом вернуться через Пушкарскую. Два часа ходьбы.