Текст книги "Городской голова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Глава 20

Идея поставить для детей нижнего города рождественскую ёлку пришла мне в голову в начале ноября, на следующее утро после обхода Жигулёвской окраины с Добросклоновым, когда у меня в ушах ещё стояло: «Дядя, ты с гостинцами?»

Я тогда проснулся в шесть утра, не по будильнику – просто глаза открылись сами, и в голове, без всякого перехода, уже лежала готовая идея. Не новая. В Нижнеярске, в две тысячи шестнадцатом году, один из муниципальных проектов, который я курировал лично, называлось «Новогодняя ёлка для детей из малообеспеченных семей» – со всей бюрократической формулой, положенной в двадцать первом веке, от списка получателей до отчётности по закупкам. Через пять лет проект стал ежегодным, с бюджетом в миллион шестьсот тысяч рублей, с программой, которую писали приглашённые аниматоры, с раздачей сладких пакетов, в которых стояло по восемнадцать наименований продукции по внутреннему списку допущенных поставщиков. В конце – отчёт мне на стол: столько-то семей охвачено, столько-то потрачено, столько-то фотографий для местных СМИ.

Здесь, в Бережанске восьмидесятых годов девятнадцатого века, ни одного из этих элементов у меня не было. Ни миллиона шестисот, ни аниматоров, ни списка поставщиков. У меня был небольшой приходской зал воскресной школы, Краснов как распорядитель, Серафим, которого можно попросить благословить, Морозкин, через которого можно дёшево закупить пряники и сушки, Сапожников, через которого можно распространить приглашение в нижний город. Бюджет я отделил из собственных личных средств: двадцать рублей на подарки, десять рублей на свечки, нити, бумагу для цепей. Итого тридцать рублей на шестьдесят человек, по полрубля на ребёнка. В Нижнеярске мы тратили на одного ребёнка около тысячи восьмисот рублей. Разница – четыре тысячи раз. В деньгах двадцать первого века.

В эмоциях – посмотрим.

Двадцать восьмого декабря, во вторник утром, в девять часов, я был в приходском зале при Преображенском соборе. Ёлку привезли вчера из-под Глинок. Это была обыкновенная небольшая ель высотой в две с половиной сажени, с ровными ветвями, срубленная в лесу морозкинскими людьми и доставленная на санях. Краснов вчера весь вечер устанавливал её в крестовину посреди зала, а сегодня с тремя старшими учениками воскресной школы (два мальчика лет пятнадцати и одна девочка четырнадцати лет) украшал.

Я вошёл – в зале пахло хвоей, свежим деревом и лёгким печным дымом. Краснов стоял на стремянке, прикреплял к верхней ветке маленькую жестяную восьмиконечную звезду (специально сделал жестянщик на Хлебной по заказу на прошлой неделе за сорок копеек). Увидел меня, закрепил звезду окончательно, спустился.

– Павел Андреевич. Здравствуйте.

– Здравствуйте, Василий Лукич. Как идёт?

– По плану. Цепи закончили вчера втроём с учениками. Свечки – вот, тридцать штук маленьких, восковых. – Он указал на жестяную коробку на столе у окна. – Зажимы к ветвям – на месте. Перед приходом детей зажжём все, перед уходом – задуем. Никто рядом с горящей ёлкой без взрослого не оставит.

– Хорошо.

– Серафим пришёл?

– Придёт к половине шестого, как условились. Благословит перед чтением.

Я прошёл по залу. Зал был вычищен вчера – полы вымыты, скамьи, которые обычно стояли рядами для учебных занятий, сдвинуты к стенам, освобождая середину под ёлку и хоровод. В левом углу – стол с самоваром, чайник, стаканы (сорок штук, позаимствованы у Морозкина из его торгового склада), блюдо с сушками, ящик с пряниками в бумаге. Пряники – гречишные, маленькие, по пять копеек на розничном рынке; для шестидесяти штук Морозкин выторговал оптом у булочника Тихомирова по четыре копейки.

– Приглашения разошлись? – спросил я.

– Через Никиту Петровича – по нижнему городу пошёл слух с позавчерашнего вечера. Через Серафима – вчера объявлено с паперти после вечерни. Через двух других приходских священников – по их приходам сегодня утром. Я ожидаю человек сорок-пятьдесят.

– Пряников у нас шестьдесят.

– Значит – с запасом. – Краснов коротко улыбнулся. Он редко улыбался, и его улыбка всегда имела деловой характер: не «я рад», а «план подтверждён».

Я окинул ёлку взглядом ещё раз. Она была украшена сдержанно: золотые бумажные цепи, несколько деревянных фигурок (вырезанные вчера вечером одним из учеников – простые, не изящные, но свои), жестяная звезда наверху, маленькие свечки в зажимах. Под ёлкой, на белой простыне, расставлены были соломенные фигурки Вифлеема – Иосиф, Мария, Младенец в яслях, вол и осёл. Краснов сам сделал их по просьбе Серафима.

– Василий Лукич. Спасибо за работу.

– Это не работа, Павел Андреевич. Это удовольствие.

Я на секунду остановился. Краснов, в очередной раз, использовал формулировку, которая в Бережанске восемьсот восемьдесят первого года между начальником и подчинённым не была принятой. Но у нас с Красновым так и выстраивались отношения с августа – на вежливо-равных, а не на купеческой иерархии. Это мне подходило. Ему – тоже.

Я ушёл в управу.

Весь день в управе прошёл в подготовке ответа губернии по вчерашнему запросу. Сычёв и Белкин сидели у меня в кабинете с десяти утра до четырёх. К четырём готов был первый черновик из трёх документов: официальный ответ городского головы, приложение – свидетельство о переоформлении товарищества (Морозкин теперь единоличный пайщик, я – наёмный управляющий с компенсацией ретроактивно), и юридическая справка Белкина со ссылками на Городовое положение семидесятого года.

В четыре двадцать я отпустил их – Сычёв обещал за вечер переписать набело, Белкин уходил к себе в контору. В половине пятого я вышел из управы и пошёл пешком в приходский зал. Соборная уже горела всеми фонарями: в начале пятого по нашему зимнему расписанию их зажигали, и к половине пятого горели все тридцать. Морозно было – около десяти градусов. Снег под ногами поскрипывал.

Я шёл и думал об этом разнобое дня. Утром – министерский казённый конверт с запросом губернатора о моём незаконном коммерческом предприятии. Днём – мобилизация трёх специалистов для бумажного ответа. Вечером – ёлка для шестидесяти бедных детей. В двадцать первом веке человек моего положения такого разнобоя просто не имел бы: я бы делегировал подготовку юридического ответа специалистам, а ёлку – отделу по социальным делам, и присутствовал бы только короткое для фотографии. Здесь я делегировать не мог: ответ по губернии писал сам с двумя помощниками, потому что других не было; на ёлку шёл лично, потому что для бережанцев нижнего города участие городского головы лично имело смысл, которого в Нижнеярске у такого участия давно не было.

Когда я подошёл к приходскому дому, на крыльце уже стояли человек пять взрослых с детьми, дожидаясь начала.

В половине шестого к приходскому дому со всех сторон начал подходить народ. Это было замечательное зрелище.

Шли через Соборную – с Жигулёвской, через Рыбную, через Нижнюю Пристанскую, с улочек, названий которых я за девять месяцев в Бережанске ещё не всех знал. Шли по двое, по трое, маленькими семейными группами. Мать с ребёнком и тёткой. Отец с сыном. Бабка с тремя внуками сразу. В тёмных полушубках, в драных тулупах, в платках серых и чёрных, в стоптанных валенках. Дети в большинстве одеты теплее взрослых – матери отдавали им последнее.

К шести вечера в зале стояло сколько-то больше, чем сорок-пятьдесят, но посчитать точно было нельзя, потому что дети всё время двигались. По моей оценке, которую я потом сверил с Красновым, человек шестьдесят детей и ещё сорок взрослых – примерно сто человек в зале на двести квадратных аршинов, довольно тесно.

Ёлка была зажжена в шесть без десяти. Краснов аккуратно подходил к каждой из тридцати свечек с длинной спичкой и зажигал по очереди. Это заняло около минуты. Когда все тридцать загорелись, в зале сделалось заметно светлее, и тишина стала другой – потрясённой.

Дети, которые до этого болтали, смеялись, кричали, толкались, замолчали. Большинству из них было от четырёх до десяти лет. Для многих – возможно, для половины – это была первая в их жизни зажжённая рождественская ёлка. Я видел лица: маленькая девочка лет пяти в коричневом платке смотрела на ёлку с полным ртом, забыв закрыть. Мальчик лет шести дёрнул мать за рукав и что-то громко спросил (я не расслышал). Другой мальчик, постарше, лет девяти, стоял неподвижно, сосредоточенно, как будто запоминал.

В правом углу, у стены, в тёмном тулупчике и платке стояла Варя – та самая девочка с Жигулёвской, которая два месяца назад у меня во дворе дома рыбака Семёна Ильича спросила про гостинцы. С ней был отец – худой, невысокий, с впалыми щеками, в дырявом полушубке, перевязанном на поясе куском старой верёвки. Он держал Варю за руку крепко, как будто боялся её потерять. Увидев ёлку загоревшейся, Варя дёрнулась вперёд, но отец её удержал.

Я подошёл.

– Семён Ильич?

Рабочий обернулся. Меня узнал.

– Городской голова, – произнёс он неуверенно. – Ваше высокоблагородие.

– Семён Ильич, по имени-отчеству – достаточно. Варю привёл. Хорошо сделал.

Отец опустил глаза. Потом поднял, встретил мой взгляд прямо.

– Варя двадцатого декабря приболела. Сегодня первый раз из дома. На ёлку сама просилась: «Папа, на ёлку к городскому голове пойдём?» Слышала от соседских.

– Тогда – правильно пришли. – Я наклонился к Варе. – Здравствуй, Варя. Помнишь меня?

Варя перевела глаза на меня. Потом на отца. Снова на меня. Кивнула.

– Вы с тёткой Ольгой у нас в доме были.

– Был. А ты меня тогда про гостинцы спросила.

– А сегодня – будут?

– Сегодня будут. И пряник, и сушки. Подожди, как Отец Серафим благословит – все вместе и получим.

Варя кивнула серьёзно. Отец коротко произнёс:

– Спасибо, Павел Андреевич. За ёлку.

– Не за что, Семён Ильич. Для того и управа, чтобы было что.

Пока я это говорил, где-то неподалёку раздался тонкий детский вскрик. Я обернулся – мальчик лет семи, худенький, в великоватом тулупчике, подкрался к ёлке и дотронулся пальцем до одной из горящих свечек. Обжёгся. Пискнул громко. Мать рядом ойкнула, дула ему на палец, выговаривая:

– Ванюша, я тебе сказала – не лезь!

Ванюша кивнул, изучил палец с уважением, подождал секунд двадцать, и снова стал подвигаться к ёлке – с другой стороны, чтобы мать не видела.

Мать вздохнула так, что было слышно на весь зал. Несколько женщин вокруг засмеялись – не над Ванюшей, а над своими собственными такими же.

Без десяти шесть в зал вошёл Серафим. Был он не в торжественном облачении, а в приходском тёплом подряснике, с наперсным крестом. Дети его знали – многие видели его не первый раз. Взрослые – тоже. Серафим прошёл к ёлке спокойно, встал перед ней и в пояс поклонился ей и иконе в левом углу.

Сразу сделалось тише.

Серафим произнёс простые слова:

– Деточки. Христос-младенец сегодня приходит к нам, как пришёл Он во младенчестве в мир две тысячи лет назад. Мы сегодня радуемся Его приходу. И ёлка эта – она нам напоминает о том, что Бог живёт и в лесу, и в поле, и в каждом доме. Сейчас Василий Лукич прочтёт нам о том, как Христос родился. Слушайте.

Он перекрестил зал широким крестом. Взрослые перекрестились в ответ. Дети – кто крестился сам, кто под подсказки матерей.

Краснов встал у ёлки с раскрытой книгой в руках. Не толстой, а маленькой – карманным изданием Нового Завета, которое я ему купил ещё в сентябре у Казанского книготорговца. На церковнославянском. Он читал ровно, неторопливо, с тем особым интеллигентским произношением, которое меня в своё время удивляло у Краснова – он был вегетарианец, атеист по убеждению, но Евангелие читал с уважением к языку, и это слышалось.

«Во время оно вышло повеление от Кесаря Августа сделать перепись по всей земли…»

Дети слушали, как слушают дети что-то важное – не вдумываясь в слова, но чувствуя интонацию. Некоторые мамы крестились на каждом упоминании «Господь» или «Христос». Ванюша, который до того тянулся к свечке, тихо вышел из опасной зоны и встал рядом с матерью.

Краснов прочёл двадцать стихов. Закончил: «…и возвратишася пастырие славяще и хваляще Бога о всех, яже слышаша и видеша, яко же глаголано бысть к ним». Закрыл книгу. Повернулся к Серафиму.

– Аминь, – произнёс Серафим.

– Аминь, – повторили взрослые.

– А теперь, – сказал Краснов, – сделаем хоровод. Все, кто хочет, беритесь за руки вокруг ёлки. И идём по кругу.

Дети сразу заспорили, кто с кем за руку. Матери разводили. Образовалось два круга – один внутренний, маленький, из самых смелых, другой внешний, побольше, с более осторожными. Между кругами получилось кольцо взрослых.

Краснов завёл святочную:

«Ой, коляда, коляда, пришла коляда накануне Рождества. Мы ходили, мы искали коляду-господу…»

Я эту песню в первой жизни Ракитина никогда не слышал. В девятнадцатом веке в поволжском уезде это был простой народный колядный запев, знакомый всем, – женщины и многие дети стали подпевать со второй фразы. Круги медленно пошли по движению солнца. В зале стало шумно, но не беспорядочно, а ровно и радостно. Запах хвои, немного воска, немного детских валенок – смесь, которая у меня отпечаталась в памяти на следующие пятьдесят лет жизни.

Я стоял у стены, не участвуя. Городскому голове не полагалось в хороводе – не по запрету, а по ощущению меры. Рядом со мной стоял Серафим, тоже не в кругу. Мы оба смотрели.

– Павел Андреевич, – произнёс Серафим тихо, не оборачиваясь.

– Да, отец Серафим.

– У детей сегодня ночью будут хорошие сны. Это стоит вашей минуты.

– Я тоже так думаю.

Хоровод шёл около пяти минут. Потом Краснов остановил движение, дети запыхались, стали смеяться.

Я не видел, в какой момент в зал вошла Аграфена Тихоновна.

Я её увидел, когда уже остановился хоровод и дети начали расходиться по залу. У дальней стены, наискось от ёлки, в своей чёрной шубе и сером платке, с выражением лица, которое у неё бывало только когда она наблюдала что-то важное и решала, как это внутри себя оценить, – стояла Аграфена. Я не знал, давно ли она пришла.

Я не звал её. Я и не думал её звать: зимним вечером, в двух километрах от её дома, через мороз, шестидесятичетырёхлетней женщине приходить на детский праздник для нижнего города – странно просить. Но Глафира, видимо, сказала ей, куда я пошёл, и Аграфена сама пришла.

Я не двинулся в её сторону. Она бы меня не оценила, если бы я к ней сразу подошёл; у Аграфены такие моменты полагалось переживать про себя, не разделяя.

В эту минуту к Аграфене подошёл маленький мальчик – года четыре, может, пять – в коричневой курточке и с красным носом. Он её не знал. Не мог знать: Аграфена в нижнем городе не бывала никогда. Он просто подошёл к ней, потому что она стояла ближе всего к углу, куда он забежал, играя с кем-то.

Мальчик взглянул на Аграфену снизу вверх. Аграфена смотрела на него сверху вниз.

Прошло несколько секунд, показалось – больше. Я через весь зал видел этот крошечный треугольник: шестидесятичетырёхлетняя вдова, которая пятнадцать лет носит в сером платке половину своей молчаливой жизни; четырёхлетний мальчик с Жигулёвской, только что впервые увидевший горящую ёлку; и ёлка между ними, тихо пахнущая хвоей и тающим воском.

Аграфена сделала движение рукой к карману шубы. Вынула оттуда свёрточек в бумажке. Развернула. Это был домашний пряник Глафириного изготовления – квадратный, толстый, с лёгкой глазурью сверху. Пряник, который Аграфена, видимо, взяла из дому для себя, положила в карман по привычке (у неё была привычка брать сладкое про запас, «вдруг кому-нибудь пригодится»).

Она протянула пряник мальчику.

Мальчик оглядел пряник. Перевёл глаза на Аграфену. Она молча показала ему: бери. Он взял пряник двумя руками. Сказал: «Спасибо».

Аграфена не ответила. Она молча наклонилась – медленно, потому что в её возрасте уже не наклоняются быстро, – и перекрестила мальчика в лоб. Большим пальцем, мелко. Это был её фирменный крест, которым она прощала и благословляла всех, кто был ей дорог.

Мальчик убежал с пряником обратно в общую толпу детей. Аграфена выпрямилась. Она не искала меня глазами. Но я стоял напротив, и, наверное, она меня видела краем.

Без четверти семь начали раздавать подарки. Краснов с двумя учениками воскресной школы стоял у стола, брал из ящика по одному пряничному свёрточку и по три сушки в бумаге, подавал выходящим. Дети подходили по очереди, брали, говорили «спасибо» (кто умел), отходили.

Я стоял рядом, кивал каждому. На лица смотрел – в них было всё разное: у кого-то восторг, у кого-то смущение, у кого-то особенная серьёзность. Одна девочка лет шести, с прямыми русыми волосами под платком, взяла свой свёрток, задержала взгляд на нём секунду, потом подошла к женщине у стены (это была, я понимал, её мать) и протянула свой пряник ей.

– Тебе, мам.

Мать посмотрела на дочь. Взяла пряник. Отвернулась к стене, и я видел по её плечам, что она плачет, но плачет молча, тихо, так, чтобы не заметно. Дочь стояла рядом и держалась за материнскую юбку.

Я отошёл. Этот момент был не мой.

Родные уходили постепенно. К половине восьмого зал опустел. Остались Краснов, Серафим, Аграфена, двое учеников-старшеклассников и я. Свечки на ёлке Краснов начал задувать – по одной, осторожно, чтобы воск не капнул на хвою. Гасил справа налево, по ходу снизу вверх. Чем меньше свечек оставалось, тем светлее казался зал обычным – потому что масляные лампы на стенах горели весь вечер, но при свечах казались неважными, а теперь снова приняли на себя освещение.

Последнюю свечку задули в семь двадцать.

Аграфена подошла ко мне. Я её ждал – хотя и знал, что она подойдёт не с комментарием, а с кратким словом, которым в русской деревне старшие обозначают свою оценку, и не обязаны объяснять дальше.

– Павлуша.

– Да, Аграфена Тихоновна.

– Хорошо придумал.

– Спасибо, Аграфена Тихоновна.

Она ничего не добавила. Ни «но ты помни», ни «но впредь не забывай», ни «а на Пасху опять подумаешь». Просто – «хорошо придумал», и на этом всё. За тридцать пять лет, которые Аграфена в своей жизни оценивала разные предприятия Стрешневых (вначале моего покойного тестя, потом Павла, а теперь – меня), это было, кажется, первый раз, когда она сказала просто «хорошо» и не прибавила к этому ничего.

Серафим проходил мимо в пальто, застёгнутом до подбородка (он шёл в кафедральный собор к вечерней).

– Павел Андреевич. Благодарю вас за сегодня. Детям будет сниться.

– Спасибо, отец Серафим.

– Будете завтра в бумажном деле?

– Буду. Сычёв переписывает. Пакет отправлю в четверг.

– С Богом. Пусть всё сложится.

Он перекрестил меня мельком и ушёл.

Краснов последним прибирал в зале – задвигал скамьи обратно рядами, собирал упавшие на пол бумажные обрывки, тушил лампы. Я подошёл.

– Василий Лукич. Спасибо.

– Павел Андреевич. Это я вам благодарен. Первый раз в жизни участвовал в такой ёлке. Я в детстве сам не видел – мы с матерью на курсы учителей жили бедно, – но теперь увидел с другой стороны. Это стоит не тридцать рублей.

– Это стоит гораздо дороже, Василий Лукич.

Я попрощался. Мы с Аграфеной вышли на улицу. Мороз держался крепко, градусов двенадцать. На Соборной горели все тридцать фонарей. Снег под ногами поскрипывал тоньше, чем днём – в морозе звук идёт чище.

Аграфена шла рядом со мной, под руку. Это тоже было новое: первый раз в моей памяти она со мной шла под руку, а не за мной в полушаге. Я ничего не сказал по этому поводу, она – тоже.

У моего дома, перед крыльцом, она остановилась.

– Павлуша.

– Да, Аграфена Тихоновна.

– Завтра с Сычёвым бумагу писать будете. Не засиживайтесь позднее одиннадцати. В ваши годы работать по ночам нельзя.

Я не удержался от лёгкой усмешки. Аграфена знала про губернский запрос – Глафира ей, конечно, всё рассказала сегодня за самоваром, пока я был в управе.

– Не буду, Аграфена Тихоновна.

– И Мохначёвых на Пасху не забудь пригласить. Я им вчера вечером начерно письмо набросала, завтра тебе покажу.

– Покажите.

Она отпустила мою руку, поднялась по ступенькам – медленно, как всегда в её возрасте, – и вошла в дом. Она в этот вечер ночевала у нас, а не в своём.

Я постоял на крыльце ещё минуту.

На Соборной светились фонари. Над головой шёл лёгкий декабрьский снег, который, кажется, в эту ночь будет тихим всю ночь, без ветра. В кабинете наверху уже горела свеча – Николай готовился к занятиям. На каминной полке лежал нераспечатанный мной вчера и распечатанный сегодня утром министерский пакет, ответ на который я готовил весь день. На столе кабинета стоял под холстиной первый кирпич из Глинок.

Я зашёл в дом, закрыл за собой дверь.

Двадцать восьмого декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года, вторник, я был по сумме этого дня ближе к семье, к городу и к своей собственной жизни, чем в любой другой день этого года и, пожалуй, в любой день последних десяти лет жизни Ракитина. День начался с министерского удара. Закончился – хороводом, пряником Аграфены и Сашиным «тебе, мам».

Между ними в середине лежал обычный рабочий день.

Мне казалось, именно в такой середине и разыгрывается большинство серьёзных жизней.