Текст книги "Городской голова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Шёл снег. Мелкий, спокойный. Ложился на плечи без торопливости. Пахло дровяным дымом из ближних труб.

Конверт в кармане был тяжелее, чем его тонкий серый лист.

Глава 17

Вечер двадцатого декабря. Я возвращался домой в половине пятого, в уже сумеречный декабрьский час, когда городские фонари зажигаются – по нашему новому расписанию с четырёх пополудни – но ещё не дают настоящего ощущения ночи. Соборная в этот час лежала двумя жёлтыми пунктирами огней, между которыми шли я и редкие другие прохожие, и каждому из прохожих было куда идти.

Два часа прогулки по Торговой, по замёрзшей пристани, по Пушкарской – я проходил механически, не думая о конверте в кармане. Я откладывал. Это был приём, которым я, Ракитин, пользовался в Нижнеярске в сложных решениях: выпустить тему из головы на час-два, вернуться к ней со свежим мозгом. Обычно хорошо работало.

Сейчас не работало. Конверт я чувствовал физически весь этот час с четвертью – как человек чувствует свежую ссадину на руке под рукавицей.

Прохор открыл ворота.

– Павел Андреевич.

– Добрый вечер, Прохор.

– Николай Павлович дома, в кабинете. Аграфена Тихоновна не приезжала сегодня. Глафира спрашивает, подавать ужин как обычно?

– Как обычно. Только – я сначала поднимусь к себе. Через полчаса.

– Передам.

Я поднялся. В кабинете было темно – горели только угольки в печи. Я зажёг две свечи, снял сюртук, достал из внутреннего кармана конверт. Положил на стол.

Постоял минуту, снял пенсне (которое у меня, Стрешнева, было для чтения мелким шрифтом – когда-то я их не носил, но после сорока трёх лет без оптики глаза уставали к вечеру), налил чаю из остывшего самовара и сел за стол.

Распечатал письмо. Четыре страницы. Ровный женский почерк – видно, что писала грамотная женщина из мелкого дворянского или чиновничьего круга, с петербургским оттенком в буквах, которому её, видимо, учили в губернской гимназии лет двадцать назад. В двух местах – зачёркивания, каждое на половину строчки; видно, что Катерина Львовна Алтуфьева писала это письмо не за один присест, а в несколько раз, и один раз стирала крупный фрагмент.

'Любезнейший Павел Андреевич.

Пишу Вам по делу, которое откладывала три недели, надеясь, что разрешится само. Оно не разрешилось. Обращаюсь теперь, с просьбой о Вашем совете и, если сочтёте возможным, разрешении.

Мне сделал предложение Архип Нилыч Подлипский – купец второй гильдии, Мясницкая, дом номер девятнадцать. Сорок восемь лет. Вдовец шесть лет, похоронил жену от горячки, двое сыновей: старшему двадцать один, служит в Петровском банке младшим писцом, младшему девятнадцать, в последнем классе гимназии. Старообрядец – не в крайнем разборе, а в том, в котором живёт половина московского купечества. Трезвен. Не скуп, но и не расточителен. Меня знает полтора года – со времени, когда я вышивала крещальное покрывало для его племянницы, и он приходил забирать его сам. Тихий человек. Увидел меня четыре раза, на пятый заговорил, на восьмой сделал предложение.

Серёжу знает. Приходил к нам в прошлое воскресенье. Разговаривал с ним о кубиках. Ел пряники. Серёже понравился: потом спросил у меня, нельзя ли Архип Нилыч приходить к нам ещё.

Архип Нилыч готов взять Серёжу в семью «как своего» – его слова. Готов усыновить по всем правилам, дать свою фамилию, крестить в своей вере (он подумал про это и сам сказал: не буду настаивать, решайте сами). Готов поместить его в следующем году в Замоскворецкую коммерческую гимназию, где у Архипа Нилыча племянник учится. По моим ощущениям – Серёже будет у него хорошо. Я не слепая, я вижу разницу между купцом, который говорит про кубики из вежливости, и купцом, который говорит про кубики, потому что ему самому с Серёжей интересно. Архип Нилыч – второго рода.

Но – условие. Архип Нилыч просит полного закрытия прежнего. Без переписки, без денег, без упоминаний. Это не из ревности – он мне сам сказал: «ревновать поздно, Екатерина Львовна, мы оба взрослые». Это из его собственного порядка жизни: в его доме, у его детей, у его рода, у его веры – должно быть известно, что в семье один отец. Я понимаю его. Я согласна с его правдой.

Но я не решаюсь без Вашего слова. Павел Андреевич, я прожила с Вами пять лет, из которых три года – с сыном. Вы меня содержали семь лет, с момента, когда я первый раз Вам написала о беременности, до нынешнего декабря. Вы ни разу – даже в трудные ваши годы – не пропустили месячной выплаты. В нашем положении это значит для меня больше, чем даже внимание. Отказаться от этих платежей, не сказав Вам, – не могу по совести.

Прошу – скажите. Если напишете, что отказ Архипу Нилычу – правильное решение, я ему откажу без колебаний и не буду Вас более этим тревожить. Если напишете, что принять его – хорошее решение для Серёжи, – приму. Я в этой истории взрослая и доверяю Вашему слову.

Архип Нилыч просит ответа до Рождества. Почта туда-обратно – шесть-семь дней. Если пишете – напишите скоро, пожалуйста.

В одном Вас прошу. Если согласитесь – напишите что-нибудь, что я смогу в будущем сказать Серёже о его отце. Он уже спрашивает. Раньше я отвечала «далеко живёт, большой человек». Он принимал. Но когда мальчику исполнится шесть лет, этого будет уже мало. А в семь – тем более.

Остаюсь с глубокой признательностью, Екатерина Алтуфьева.

17 декабря 1881 года, Москва, Поварская улица, дом купеческой вдовы Мещерской.'

Я сложил письмо. Положил на стол перед собой. Пенсне снял – глаза устали не от букв, а от напряжения лицевых мышц, которое удерживало их спокойным в течение одного чтения.

Посидел минуту. Потом встал, прошёл к шкафу, где хранил финансовые записи за текущий год. Достал отдельную книжку – «Личные счета». Открыл на первой странице.

Книжка «Личные счета» досталась мне от настоящего Стрешнева, в его собственном переплёте – синий коленкор, серебряные углы, корешок с тисненой буквой «С». Я её обнаружил на второй неделе после переноса, в марте, и сначала не мог понять, что это. Потом понял, разобрался, стал вести дальше. Она лежала у меня в шкатулке под двойным замком – не из предосторожности, а по традиции, установленной ещё жившим Стрешневым.

На странице «Ежемесячные расходы» среди прочих строк (жалование Прохору, жалование Глафире, содержание Ерофея и двух лошадей, отчисления в сберкнижку Анны, мелкие деньги Николаю) стояла отдельная строка:

Содержание Е. Л. Алтуфьевой, Москва. 40 ₽ в мес. Через Бутурлина в Нижнем.

Первая дата платежа в этой строке – июль тысяча восемьсот семьдесят четвёртого. Семь с половиной лет непрерывных ежемесячных переводов. Сорок рублей в месяц – сумма, составляющая примерно четверть жалования мелкого чиновника губернской управы или половину месячного дохода старательного мещанина. Годовой итог – четыреста восемьдесят рублей. За семь лет – три тысячи шестьсот рублей.

Я провёл пальцем по колонке платежей восемьсот восемьдесят первого года.

Январь. Февраль. Оба – почерк настоящего Стрешнева, округлый, с наклоном. Это были его последние записи в книге перед смертью двадцать седьмого февраля.

Март. Апрель. Май. Июнь. Июль. Август. Сентябрь. Октябрь. Ноябрь. Декабрь.

Десять платежей моим почерком – мельче, суше, с наклоном в другую сторону. Я подписал их все сам, поручал Сычёву передавать поверенному Бутурлину в Нижнем, и Бутурлин ежемесячно переправлял деньги в Москву.

Десять раз я поставил подпись на платёжное поручение.

Десять раз я не написал ни одной строчки тому человеку, к которому эти деньги шли.

Я закрыл книжку. Десять месяцев я в качестве Стрешнева – человека, в теле которого я жил, – исправно платил Екатерине Львовне Алтуфьевой и её четырёхлетнему сыну Сергею Павловичу ежемесячное содержание. Десять месяцев я ни разу не задумался – что эта женщина думает о моём молчании. Я оправдывал себя профессионально: «у настоящего Стрешнева была связь, я про это знал, деньги идут, достаточно». Это была логика бюрократа. С точки зрения бюрократа – достаточно. С точки зрения людей, которым деньги идут, – это формальное отсутствие, в котором каждый месяц накапливалось невысказанное.

Я не был им родным отцом. Я был ему случайный чужой. Но я в этот вечер двадцатого декабря, в своём кабинете, в полутьме двух свечей, впервые ясно понял: тот факт, что я случайный чужой, ничего не меняет в существе дела. Серёжа Алтуфьев – сын Стрешнева. Стрешнев принял за него ответственность в семьдесят седьмом году. Я принял тело Стрешнева – и все его обязательства по нему. Не выборочно. Ребёнок – один из них. Самый молчаливый, потому что он ещё не умеет писать.

Я сел. Открыл рабочую тетрадь. На странице декабря перечеркнул пустую шестую строку («Принять решение по московской семье»). Вместо неё записал:

«22.12 – письмо Е. Л. Алтуфьевой с согласием на её брак. 21.12 – через Сычёва: перевод 3 000 ₽ в опеку Сохранной казны на имя С. П. Алтуфьева до совершеннолетия, 500 ₽ единовременно Е. Л. через Бутурлина в знак прощания, прекращение ежемесячных платежей после её замужества. 22.12 – второе письмо, для Серёжи, на совершеннолетие, в шкатулку».

Посмотрел на запись. Ничего ещё не написано, не отправлено, не сделано. Только решение в один раз.

Подошёл к окну.

На Соборной, напротив моих ворот, горел четырнадцатый фонарь – тот самый, в который я десять дней назад вложил первый жёлтый свет лично. Он горел ровно. Стрешнев, в теле которого я жил, оставил после себя четверо детей: Анну в Петербурге, Николая в соседней комнате, Серёжу в Москве, и ещё Катеньку-мать, которую тоже на своё попечение надо было считать в эту арифметику. Ракитин в Нижнеярске за все тридцать восемь лет собственной жизни не завёл ни одного ребёнка и после развода с Мариной сам отказался от этой мысли – ему было «поздно, неудобно, занято». Четыре с половиной ребёнка двумя мужчинами: один – прилежно заводил и плохо управлял; другой – не заводил вовсе. Бог знает, по какому учёту кто кого оценит.

Я сошёл вниз к ужину. Николай уже был в столовой. Глафира подала щи.

Я ел медленно.

Николай посмотрел на меня.

– Папа. Ты молчишь больше обычного.

– Думаю, Коля.

– Что-то случилось?

– Сегодня в суде выиграли для Варвары Алексеевны Рязанцевой дело. Это – хорошо. И по почте получил письмо, по которому надо будет думать два дня. Это – сложно. А так – ничего.

– Хорошо.

Он не стал расспрашивать. Такое у Николая было с осени: он уже научился понимать, когда отец не хочет говорить, и не давил. Ели молча.

После ужина я поднялся наверх. Уснул не быстро – часа два ещё лежал, слушая, как за окном тихо идёт снег.

Двадцать первого декабря, в среду утром, в управе я застал Сычёва раньше обычного – он пришёл в половине восьмого, хотя официально начинал в девять. Это у него было: когда назавтра ожидалось большое дело, Сычёв приходил раньше и разбирал мелкие вопросы заранее, чтобы большое принять с чистым столом.

– Фёдор Игнатьич.

– Павел Андреевич.

– Присядьте.

Он сел. Я тоже сел. Положил перед ним два листа – черновики, которые я набросал ночью в три пункта.

– Три поручения. Все – по личным делам, не городским. Документы делаем от моего имени, расходы – из моих личных средств. В приходо-расходной книге управы – не отражать.

– Слушаю.

– Первое. Перевод из моих личных средств трёх тысяч рублей в Сохранную казну Государственного банка, в опёку на имя малолетнего Сергея Павловича Алтуфьева, с условием: вклад не трогать до достижения совершеннолетия, то есть до четырнадцатого сентября тысяча восемьсот девяносто пятого года, начисление пяти процентов годовых. Документы оформляем через нижегородское отделение банка, через Бутурлина – он ближайший.

Сычёв записывал. Не спросил, кто такой Сергей Павлович Алтуфьев. Если у него были на это вопросы, он их задал самому себе – и, скорее всего, уже знал ответ из настоящей книги «Личные счета», в которую заглядывал по моим поручениям по другим поводам.

– Второе. Единовременная выплата Екатерине Львовне Алтуфьевой, Москва, Поварская улица, дом вдовы Мещерской, пятьсот рублей через того же Бутурлина. С формулировкой в сопроводительной записке: «в знак прощания и благодарности за прошлые годы». Без подписи. Только штамп поверенного.

– Записано.

– Третье. Коротко письмо Бутурлину, которое я сейчас напишу сам: с сегодняшнего дня прекратить ежемесячные платежи Екатерине Львовне Алтуфьевой. Последняя выплата – декабрьская, уже переведена. С января восемьсот восемьдесят второго года – переводы не производить. Бутурлин поймёт. Если ему потребуется разъяснение – пусть обратится ко мне лично.

– Записано.

Сычёв снял пенсне, протёр, надел.

– Павел Андреевич. Документы будут готовы к субботе. Это – три рабочих дня. Я сам съезжу в Нижний, чтобы не рисковать почтовыми задержками к Рождеству. В субботу вечером смогу доложить о выполнении.

– Спасибо, Фёдор Игнатьич.

– Павел Андреевич.

– Да.

– Вы не обязаны объяснять мне ничего. Я это понимаю. Но – если понадобится разговор, я здесь.

– Спасибо, Фёдор Игнатьич. Пока – не нужно.

– Понял.

Он взял бумаги и вышел. Я остался в кабинете. Сел к столу, достал чистый лист, обмакнул перо и начал писать письмо Бутурлину. Это оказалось легче всего – сухое деловое письмо, в пять строк, без отступлений. Запечатал. Отдал Сычёву через Никифора.

Оставалось главное – письмо Катерине.

Его я решил писать не в управе. Дома.

Двадцать второго декабря, в четверг вечером, я сел за свой домашний стол после ужина. Ужинал опять с Николаем; на этот раз мы успели коротко поговорить о его гимназических экзаменах – латынь во вторник, геометрия в пятницу, и ещё три предмета в понедельник. Николай учился хорошо, спокойно. Я его похвалил; он принял похвалу просто, как принимают её мальчики его возраста.

Поднявшись, я зажёг обе свечи (стало привычкой держать на столе две: одна догорала за час работы, и я продолжал на второй без паузы).

Первая страница ушла в корзину. Я начал её с «Любезная Екатерина Львовна», и когда доехал до середины страницы, понял, что пишу не то. Слишком тепло для письма, в котором я отпускаю человека; слишком формально для человека, с которым у настоящего Стрешнева было семь лет связи. Зачеркнул крест-накрест. Бросил.

Вторая страница ушла в корзину на третьем абзаце. Я попытался начать с делового обзора обстоятельств, перечислить свои действия (перевод в Сохранную казну, выплата, прекращение ежемесячных платежей), и только потом перейти к её просьбе. Получалось, что я – бухгалтер, подводящий годовой итог отношениям. Не то. Бросил.

Третий лист получился.

Я писал его час. Не быстро – в такой задаче спешки не было, а спешить я не собирался. Писал с паузами, по абзацу, перечитывал каждый абзац, иногда поправлял одно слово, чаще оставлял как вышло.

'Екатерина Львовна.

Ваше письмо от семнадцатого декабря получил двадцатого. Ответ даю двадцать второго, чтобы успело прийти до Рождества – как Вы просите.

Считаю предложение Архипа Нилыча Подлипского – правильным. И для Серёжи, и для Вас. Принимайте. Я не буду этому противиться ни в одном пункте: ни по фамилии, ни по вере, ни по опеке, ни по разрыву переписки и платежей. Он имеет на это право. У него в семье один отец – это его порядок, и этот порядок – верный. Не для всех, но для такой семьи, как его, – верный.

Про Архипа Нилыча передайте ему от меня одно: пусть с Серёжей обращается как с собственным сыном. Если я узнаю – а через тысячу вёрст узнаю, у меня есть для этого люди, – что он Серёжу обижает, то это будет плохо для него. Это не угроза, Екатерина Львовна, это предупреждение, по которому человек Подлипского рода себя расценит правильно. А если он Серёжу полюбит – а у меня основания думать, что полюбит, Вы пишете, что он про кубики говорил не из вежливости, – то пусть знает: у него теперь хороший мальчик.

Теперь о делах.

Сегодня, двадцать первого декабря, я поручил моему поверенному Бутурлину в Нижнем следующие три действия:

Первое – перевод трёх тысяч рублей в Сохранную казну Государственного банка, на имя малолетнего Сергея Павловича, в опёку, под пять процентов годовых, с условием: деньги не трогать до его совершеннолетия (до четырнадцатого сентября тысяча восемьсот девяносто пятого года). К его восемнадцатилетию сумма с процентами вырастет примерно до шести тысяч. Это – личные деньги из моих средств. Документы об опеке придут к Вам через Бутурлина в начале января. Храните их до того времени, когда передадите Серёже вместе с совершеннолетием. Архип Нилыч на эти деньги права не имеет, они – Серёжины.

Второе – единовременная выплата Вам пятисот рублей, через того же Бутурлина. Формулировка в сопроводительной записке: «в знак прощания и благодарности за прошлые годы». Распорядитесь как найдёте нужным: на приданое, на свадьбу, на Серёжину одежду, на что угодно. Я в это не вмешиваюсь.

Третье – прекращение ежемесячных переводов. Декабрьская выплата, сорок рублей, уже отправлена – Вы её получите в обычные сроки, как всегда. С января восемьсот восемьдесят второго года платежей больше не будет. По Подлипскому условию – правильно. По моему – тоже.

Одна последняя вещь – о Серёже, и о том, что Вы ему в будущем сможете сказать.

Когда подрастёт – говорите ему правду. Что был другой отец, биологический, жил в Бережанске, работал в городской управе, умер молодым (молодым – в глазах взрослого ребёнка, я надеюсь, это будет правдой; а если нет – то значит, не очень молодым, но всё равно – раньше, чем привычно в таких вещах). Что любил его на расстоянии. Что оставил на жизнь и на образование. Имя моё – можете называть, если спросит. Но настаивать – не надо. Серёже отец – тот, кто его растит. У него это Архип Нилыч, и это, я думаю, хорошо.

Если в восемнадцать или в двадцать один он сам решит найти меня и увидеть – я буду рад. Если не решит – буду рад за его жизнь с другим отцом, который, Вы правы, по моим ощущениям, его уже любит. Не смейтесь надо мной, Екатерина Львовна, но ощущения в таких вещах – вещь точная. Вы правильно это видите.

За семь лет Ваших и моих общих – спасибо. Вы хорошая женщина, и Вы заслуживаете хорошего человека. Подлипский, как я его по Вашему описанию представляю, – именно такой.

Будьте счастливы.

Павел Стрешнев.

22 декабря 1881 года, Бережанск.'

Я перечитал. Поправил одну запятую в третьем абзаце. Ещё раз перечитал.

На строке «Серёже отец – тот, кто его растит» меня остановило. Эту строчку я перечитал четыре раза. На пятом у меня неожиданно для себя самого защипало в глазах. Я положил перо, снял пенсне, просидел минуту с закрытыми глазами. Открыл. Ничего не менял в тексте. Перо взял, продолжил.

На последней строке – «Будьте счастливы» – подписал «Павел Стрешнев», поставил дату. Ещё минуту смотрел.

Встал. Налил остывшего чая, допил. Запечатал конверт сургучом. Надписал адрес полностью: Москва, Поварская улица, дом купеческой вдовы Мещерской, г-же Екатерине Львовне Алтуфьевой. Положил на угол стола.

Конверт лежал. Свечи догорали.

Я подумал ещё об одной вещи, которую хотел сделать сегодня – о втором письме.

Второе письмо было для Серёжи. На совершеннолетие.

Его писать было гораздо легче – потому что адресата не было на свете. Он ещё не родился в том возрасте, в котором мог бы это письмо читать. Я писал будущему взрослому человеку, которого не знаю и которого, скорее всего, никогда не увижу.

Один лист. Десять строк.

'Серёжа.

Когда ты прочтёшь это письмо, мне, возможно, уже не будет на свете. Поэтому, если Вы (я перешёл на «Вы», потому что так удобнее говорить с восемнадцатилетним человеком, чем с ребёнком четырёх лет) это читаете, – смиряйтесь с фактом: отца своего биологического Вам увидеть уже нельзя.

Я Ваш биологический отец. Меня звали Павел Андреевич Стрешнев. Я был городским головой Бережанска с тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Ваш настоящий отец, тот, который Вас вырастил, – Архип Нилыч Подлипский. Он был Вам настоящим, потому что был рядом; я Вам был биологический, потому что не был рядом. Это разные отцовства, и второе – важнее.

Я решил в декабре восемьсот восемьдесят первого года отпустить Вас в его семью не от равнодушия. От понимания, что у мальчика должна быть одна семья, один стол, один отец. Не четверо взрослых, растягивающих его в разные стороны. Это решение – моё, в нём я уверен. Ни Ваша мать, ни Архип Нилыч его не принимали – я принял его один и один несу за него ответственность.

Деньги, которые Вы сейчас получаете из Сохранной казны – не долг и не обязательство. Это – просто Ваши деньги, от меня. На образование, на дело, на женитьбу, на что сочтёте нужным.

Если захотите ко мне приехать и поговорить – если я буду жив и в Бережанске – буду рад. Если не захотите – буду рад за Вашу жизнь с тем отцом, который Вас растил. Он, я полагаю, Вас любил. Я в него верю.

С уважением – Ваш биологический отец Павел Стрешнев.

Написано 22 декабря 1881 года в Бережанске. Открыть в день Вашего совершеннолетия (14 сентября 1895 года) или позже.'

Запечатал. Убрал в шкатулку с личными документами, где лежало письмо Ракитина самому себе, копия моего завещания и дубликат ключа от ящика с делом № 847.

Сел обратно к столу.

В шкатулке теперь лежали три письма себе и кому-то через годы: Ракитину от Ракитина (тридцатого июня, сто двадцатый день в этом теле, «не забывай имя»); Серёже от Стрешнева (двадцать второго декабря, «вы имеете право на правду»); копия моего собственного завещания, которое я переписал в мае, внося в него Николая как душеприказчика и завещая треть средств Анне на образование. Три письма – три расстояния во времени, в которые я стрелял из своего кабинета в Бережанске: из сорок пятого-сорок шестого года ракитинской жизни (во второй) – в собственное будущее; из сорок третьего стрешневского – в сыново совершеннолетие четырнадцать лет спустя; из сегодняшнего – в ту точку, когда меня уже не будет, и Николай решит, что делать с остальными.

Не много. Но писать такие письма есть смысл не для объёма. Для точности.

Двадцать третьего декабря, в пятницу утром, я пришёл в управу в восемь. Сычёв уже был. На его столе лежали три подготовленные документа – поручение о переводе в Сохранную казну, сопроводительная к единовременной выплате и письмо Бутурлину, которое я писал сам. Всё готово к моей подписи.

Я подписал. Сычёв собрал в дорожный пакет.

Взял у меня конверт для Катерины – я передал его лично. Сычёв принял аккуратно, положил в отдельную папку.

– Фёдор Игнатьич. Это – первое. Идёт в Москву. Постарайтесь, чтобы дошло до двадцать пятого.

– Поедет сегодня с вечерней почтой в Нижний. Утром Бутурлин отправит в Москву курьером. К вечеру двадцать пятого – в её руках.

– Спасибо. И вот ещё. – Я протянул второй конверт, без адреса, с надписью: «С. П. Стрешневу от П. А. Стрешнева. Открыть после 14 сентября 1895 года или при моей смерти». – Это – в запертый ящик моего стола. К делу номер восемьсот сорок семь. Никому не показывать.

Сычёв молча взял. Унёс.

Я сел к столу. Никифор поднёс самовар. Я налил чаю, посидел пять минут.

Сычёв вернулся из моего кабинета, куда уносил второй конверт. Остановился у двери.

– Павел Андреевич.

– Да, Фёдор Игнатьич.

– Это правильно.

– Да.

Он ушёл.

Я допил чай. Подошёл к окну.

За окном была Соборная улица в восемь утра двадцать третьего декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Сумерки уже расходились, но утренний свет ещё не устоялся: небо было бело-серое, без чёткого солнца. Фонари на улице горели – по зимнему расписанию они должны были гаснуть в восемь, и сейчас как раз шла бригада гасильщиков с длинными лучинами на шестах, они один за другим открывали люки и задували огни. Я видел, как фонарь напротив управы погас: жёлтый свет исчез, и на его месте осталась тёмная стеклянная клетка в медной оправе.

Ещё две минуты – и вся улица погаснет. Начнётся дневной Бережанск. В нём сегодня – суббота перед сочельником. Завтра двадцать четвёртого – канун Рождества. Послезавтра двадцать пятого – Рождество.

Послезавтра воскресенье.

Я вспомнил, что Серафим мне в декабре приглашение на позднюю обедню давал. «Просто приходите». Ни о чём не спрошу.

В послезавтрашний день у меня не было других планов.

Я допил чай. Начал новый рабочий день.