Текст книги "Городской голова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Городской голова. Том 2

Глава 1

Письмо из Дерпта пришло во вторник, второго июля, первой утренней почтой. Я получил его в управе часам к десяти: Сычёв вынес пачку корреспонденции, и среди губернских циркуляров, счетов от подрядчика и жалобы мещанина Копейкина на соседа по поводу забора лежал белый конверт с иностранной маркой и с почерком, которого я не знал.

Адресовано Веберу. Конверт пришёл на управу, потому что Вебер в марте, когда я только начинал выходить на людей, сам попросил: особо важные письма лучше на управу, чтобы не терялись у фельдшера в приёмной, где однажды пропал рецепт и чуть не случилась беда. С тех пор служебные письма из-за границы шли через меня.

Я отправил Ерофея в больницу с запиской: «Карл Иванович, для Вас письмо из Дерпта. Жду Вас в управе в удобное Вам время».

Вебер приехал к обеду. В сером сюртуке, с саквояжем, который он, по-моему, не оставлял дома никогда, даже выходя за хлебом. Лицо осунувшееся: в больнице с утра была тяжёлая роженица, и по тому, как Вебер снимал перчатки в дверях (палец за пальцем, медленнее обычного), я понял, что роды закончились плохо. Расспрашивать не стал.

– Павел Андреевич.

– Карл Иванович. Садитесь. Письмо я не вскрывал.

Вебер сел. Взял конверт. Глянул на почерк, и лицо его чуть смягчилось.

– Иоганн.

– Ваш кузен?

– Кузен. Я писал ему в середине июня, как вы помните.

Он вскрыл конверт аккуратно, канцелярским ножом, который я ему протянул, и вынул два листа плотной бумаги. Читал минуты три, молча, шевеля губами на немецких словах, – письмо было на немецком, я углом глаза видел готические буквы. Потом снял пенсне, протёр платочком, надел обратно. Трёхступенчатый ритуал.

– Павел Андреевич. Новость сложная. Короткую часть скажу сразу: Иоганн не приедет.

– Занят?

– Контракт. Строит лютеранскую церковь в Мариенбурге, под Ригой. До весны восемьдесят второго. Никак не вырваться.

Я молчал. Первая мысль была досадной: полмесяца ждал ответа, выстраивал расчёты под одного человека, теперь нужно искать заново. Вторая мысль была спокойной: ответ «нет» тоже ответ, и лучше получить его сейчас, в июле, чем в сентябре, когда всё было бы уже поздно. Третья мысль, которая появилась через секунду: Вебер не спешил вскрывать конверт, значит, уже что-то знал и про содержание, и про то, что в нём есть не только отказ.

– Карл Иванович. Вы не расстроены. Значит, есть и вторая часть.

Вебер чуть улыбнулся. Этой улыбки я у него ещё не видел: без горечи, с чем-то похожим на уважение к собеседнику.

– Вы быстро считаете, Павел Андреевич. Да. Есть вторая часть. Иоганн рекомендует другого человека. Бывший его коллега по Рижскому политехникуму. Отставной горный инженер, специалист как раз по промышленным обжиговым печам. Кольцевая печь Гофмана – его профильная задача, он строил одну в семьдесят третьем под Саратовом. Иоганн пишет: работает до сих пор.

– Имя?

– Хомутов. Андрей Васильевич Хомутов, пятидесяти четырёх лет. Живёт сейчас в Риге, на пенсии, от безделья страдает. Иоганн с ним разговаривал. Хомутов согласен приехать.

– Условия?

Вебер заглянул в письмо.

– Сто двадцать рублей в месяц жалования. Дорога за наш счёт. Трёхмесячный контракт на первое время, с правом продления. Иоганн добавляет от себя: «Пьёт умеренно. Голова золотая. В работе трезв». Последнее он подчеркнул.

Я быстро сложил в уме. Сто двадцать в месяц – это тысяча четыреста сорок в год. Плюс дорога, плюс кошт (пятьдесят рублей в месяц Хомутов хотел бы и за питание), плюс подъёмные. Итого на год – под две тысячи. В нашей с Морозкиным смете на пайщиков и первый сезон закладывалось на инженерное сопровождение две тысячи. Совпало.

– Меньше, чем я опасался, – произнёс я. – Вы обещали кузену до ста пятидесяти.

– Иоганн сам сбил цену. У него авторитет в этом кругу. Плюс Хомутов, как я понимаю, рад вернуться к работе. Пенсия у него небольшая, скучно, и печь Гофмана – это, как Иоганн пишет, его «лебединая песня». Он отказывался от трёх предложений за последний год, потому что это были напольные печи. Кольцевая – другое дело. Кольцевая для него – профессиональная честь.

Я помолчал. Обдумал. Быстрое решение здесь было правильным: любое промедление в найме специалиста, когда специалист уже согласен, приводит к тому, что к моменту второго подтверждения специалист либо передумал, либо нашёл другое место, либо запил, либо всё сразу.

– Карл Иванович. Согласен. Сегодня же напишу Морозкину, согласую с ним. Формально он главный пайщик, и наём инженера мы оформляем через товарищество. Но думаю, возражений не будет: сумма в смете, рекомендация надёжная. Завтра или послезавтра напишу кузену вашему ответ: мы согласны, ждём Хомутова в последних числах августа. Подъёмные сто рублей при приезде, оплата дороги по предъявлении расписок.

– Я сегодня же составлю ответ. Иоганну приятно будет. Он, по-моему, сам за этого Хомутова волновался.

– Благодарю, Карл Иванович.

Вебер сложил письмо, убрал в карман сюртука. Не встал. Смотрел на меня с тем своим сосредоточенным выражением, которое у него появлялось, когда он хотел сказать ещё что-то, но колебался, стоит ли.

– Павел Андреевич. Вопрос непрофессиональный.

– Задавайте.

– Вы в июне, когда писали мне это обращение насчёт инженера, были уверены, что найдёте его. Я это читал между строк: ваше письмо не было письмом человека, который спрашивает, возможно ли это. Оно было письмом человека, который уже решил. Откуда такая уверенность? Ведь инженер в уездный город на Волге – задача непростая.

Я подумал. Вопрос был мягкий, без нажима, но точный. В пятый раз за четыре месяца кто-то спрашивал меня о вещах, которые у настоящего Стрешнева не вызвали бы такой уверенности. Анна, Краснов, Серафим, теперь Вебер. Пять человек. Пять разных углов. Рано или поздно они начнут обмениваться наблюдениями, и тогда картина сложится.

– Карл Иванович, – ответил я, – это наблюдение. Не вопрос.

Вебер чуть наклонил голову, один раз.

– Наблюдение, – повторил он. – Хорошо.

Он встал. У двери обернулся.

– Павел Андреевич. Если позволите совет старого врача: люди, которые всё время правы, производят странное впечатление. Иногда стоит ошибиться нарочно. Для обстановки.

Вышел. Я остался сидеть.

Совет был профессиональный, в той профессии, о которой Вебер ничего не знал.

II

К Морозкину я поехал на следующий день, третьего июля, в среду. Сам, на дрожках, без записки, без предупреждения. Морозкин привык, что я приезжаю внезапно: он сам так приезжал ко мне в июне, и между старообрядцем и внезапно появившимся партнёром установился определённый этикет, при котором предварительное извещение считалось излишним.

Его дом стоял на Торговой улице, в верхнем городе. Двухэтажный, каменный, чистый, без излишеств – типично старообрядческий. Ставни закрыты на дневной жар. У ворот – вывеска: «Морозкинъ. Бакалея. Оптомъ и в розницу». Его центральная бакалейная лавка помещалась на первом этаже дома; две другие – в иных местах города.

Меня встретил приказчик Назар, тихий рыжий парень лет двадцати двух.

– Павел Андреевич. Савва Парфёнович в конторе. Проходите.

Я прошёл. Контора занимала две комнаты на первом этаже. В первой – прилавок, весы, счёты, реестры. Во второй, поменьше, – стол Морозкина, шкаф с бумагами, икона в углу (старообрядческого письма, без привычной ризы), керосиновая лампа на столе, уже зажжённая, хотя в окно било июльское солнце. Морозкин за столом, в рабочей поддёвке, с пером в руке и с развёрнутой приходно-расходной книгой.

– Павел Андреевич. Что-то срочное?

– Срочное. Вебер получил ответ из Дерпта. Инженер нашёлся, но не тот, о котором мы думали. Кузен Вебера не приезжает, контракт на стройке церкви в Мариенбурге. Но рекомендует другого человека. Отставной горный инженер из Риги, специалист по кольцевой печи. Хомутов, Андрей Васильевич, пятидесяти четырёх лет. Строил такую печь в семьдесят третьем под Саратовом. Согласен приехать в конце августа на трёхмесячный контракт. Сто двадцать рублей в месяц, дорога и подъёмные за наш счёт.

Морозкин положил перо. Закрыл книгу. Сложил руки перед собой.

– Хомутов. Имени такого не слышал.

– Я тоже. Но рекомендация идёт через Иоганна Вебера, Рижский политехникум. Это не случайный человек. И сумма – в смете, которую мы с вами утвердили в июне.

– Ставка разумная, – произнёс Морозкин. – Я ожидал сто пятьдесят, даже сто восемьдесят. Сто двадцать значит, что человек хочет работать, а не только зарабатывать.

Он помолчал. Я ждал. В Морозкине была та стариннокупеческая привычка, при которой решение не объявляется сразу, даже если оно уже принято: сначала пауза, потом фраза. Пауза – это уважение к делу. Короткая фраза – это уважение ко времени собеседника.

– Согласен, – произнёс он наконец. – Пишите, Павел Андреевич. Мы его ждём.

– Тогда второе. Договор о товариществе. Мы договаривались в июне оформить у нотариуса в Казани. У меня с тех пор сложилось другое мнение. Казань – три дня в один конец, два дня на оформление, три обратно. Восемь дней на круг. И потом ещё ждать выписок из реестра. Если же мы будем оформлять здесь, в Бережанске, у Пивоварова, это займёт три дня максимум. Пивоваров не хуже казанских. Бумаги он делает чисто, печать имеет, реестр губернский пришлёт выписку почтой.

Морозкин задумался. Оформление в Казани было его идеей, и отказываться от неё ему пришлось бы с осторожностью. Старообрядческая осторожность не любит менять принятых решений без веской причины.

– Пивоваров – православный, – произнёс он наконец, не как возражение, а как замечание.

– Православный. Но нотариус в России занимается гражданскими делами, не духовными. Печать у него государственная, а не церковная. Бумагу он составит по закону, а не по вере.

Морозкин улыбнулся чуть заметно.

– Это вы складно говорите, Павел Андреевич. Хорошо. Пивоваров так Пивоваров. Но, – он поднял палец, – при оформлении хочу, чтобы присутствовал мой доверенный из Казани. Я его выпишу. Три дня на приезд, день на оформление. К десятому числу всё будет готово.

– Принимается.

– И, – добавил он, – я настаиваю на одном пункте в договоре. При форс-мажоре, включая арест одного из пайщиков по уголовным основаниям, второй пайщик имеет право выкупить долю арестованного по балансовой стоимости за тридцать дней. Это обычная практика в серьёзных купеческих товариществах, но в уездных договорах её часто забывают.

Я посмотрел на него. Морозкин не смотрел на меня в ответ: он глядел в сторону, на икону.

– Арест по уголовным основаниям, – повторил я.

– Арест по уголовным основаниям, Павел Андреевич. Это не означает, что я его жду. Это означает, что мы в России в восемьдесят первом году, и при Гордееве, и при вашем новом положении в городе, – никто из нас не застрахован от того, что в один прекрасный день может прийти полиция и спросить про какие-то бумаги, которые лежат у нас в шкафу.

Он был прав. Я знал, что он прав. И мне это не нравилось, потому что Морозкин, глядя на икону, произносил вслух то, о чём я сам думал по ночам в апреле, май, июнь. Тёмное наследство настоящего Стрешнева – старая земельная афера, подрядные откаты, – было прикрыто в мае, но не закрыто. Если Гордеев решит бить по-крупному, он может поднять эти бумаги.

– Принимается, – произнёс я.

– Хорошо. Тогда завтра я посылаю за доверенным в Казань. К десятому июля будем у Пивоварова.

– К десятому. Благодарю, Савва Парфёнович.

Я встал. У двери обернулся.

– Савва Парфёнович. Ещё одно.

– Слушаю.

– Вы помните, в Глинках вы говорили: «ускоряем». Я тогда не сказал вам одной вещи. Сейчас скажу. Ускоряем мы не на один шаг. Кирпичный завод – это начало. Если завод окупится в два года, как мы рассчитали, на следующем обороте я хочу предложить вам стекольное производство. Это другое сырьё, другие специалисты, но это следующий логический шаг. Через пять лет – механические мастерские. Я это говорю не сейчас, чтобы вы решали. Я это говорю, чтобы вы знали, что первый договор – он не последний.

Морозкин медленно наклонил подбородок.

– Я это и так понял, Павел Андреевич. В Глинках. Хорошо, что вы говорите вслух.

Я вышел. На улице было жарко, воздух дрожал над булыжником. Ерофей сидел на козлах и сплёвывал с регулярностью маятника. Я сел в дрожки и поехал обратно в управу.

По дороге думал: Морозкин видит дальше, чем я позволяю ему видеть. Это не опасно. Это полезно. С человеком, который видит дальше, легче работать, чем с человеком, которому нужно каждый раз объяснять, зачем мы делаем то, что делаем.

III

Пятого числа, в пятницу, я взял с собой Сычёва и съездил на Лесной овраг. Не в Глинки, куда мы ездили с Морозкиным в июне, а на самый Лесной овраг – на окраину Бережанска, у дороги к мосту через речку Каменку. Там, согласно проекту, должен был встать не сам завод (завод шёл за город, ближе к глиняному карьеру в Глинках), а заводской склад и причал для баржевой отгрузки.

Логика была простая: глину копать в Глинках, возить за пятнадцать вёрст в Бережанск к печи – невыгодно. Лучше поставить печь ближе к глине. А вот готовый кирпич проще вывозить к Волге: по Волге его можно было продавать от Нижнего до Астрахани, по железной дороге пока нет, а на подводах далеко. Значит, склад у воды, в городе, и причал.

Лесной овраг и был подходящим местом: вход в овраг с запада, дорога из Глинок выходит прямо к нему, а через овраг по небольшому мосту – дорога к Волге, к пристани. Мост, правда, требовал ремонта: я отметил это ещё в июне, когда ехал с Морозкиным в Глинки. Тогда собирался ремонтировать мост «сразу после дамбы», но дамба съела бюджет, и ремонт отложили на осень.

Сычёв ехал рядом со мной в дрожках и молчал. Он не любил выезды за город: управский человек, для которого всё, что за заставой, – это другая планета. Я заставлял его ездить со мной ради простой цели: Сычёв должен был знать город и уезд не только по бумагам, но и глазами.

– Фёдор Игнатьич, – произнёс я, когда мы подъехали к мосту через Каменку. – Посмотрите на мост.

Сычёв посмотрел. Мост был деревянный, короткий, в четыре пролёта, с бревенчатым настилом. В настиле зияли две дыры, небольшие, но заметные. Сваи, которые держали пролёты, у основания были подгнившие: местами отходила кора, местами трухлявая древесина крошилась от прикосновения.

– Мост плохой, Павел Андреевич.

– Мост не плохой. Мост опасный. Через этот мост осенью повезут первые возы с кирпичом к пристани. По пять пудов на воз, три воза в день. Мост такой нагрузки не выдержит.

– До осени можно поправить.

– Поправить можно. Стоимость?

Сычёв прикинул.

– Перестилка настила – рублей двадцать. Замена двух свай – ещё тридцать. Если подрядиться к мужикам из Заставы, дешевле. Если через губернского подрядчика – дороже. Я бы предложил через Заставу: они мост строили ещё в шестьдесят восьмом, знают его, сделают за месяц.

– Оформляйте подряд. Пятьдесят рублей из городского бюджета, статья «содержание переправ и мостов». Срок работ – до пятнадцатого августа. Чтобы к приезду Хомутова мост уже стоял.

– Будет сделано, Павел Андреевич.

Мы проехали через мост – аккуратно, объезжая дыры в настиле – и остановились у входа в овраг с восточной стороны. Склон был пологий, покрытый травой, с редкими кустами шиповника. Внизу, в самом овраге, тёк ручей, впадавший в Каменку. Место для склада подходило: сухо, овраг защищает от ветра, дорога рядом, до Волги две версты.

Я вышел из дрожек. Прошёлся по верхней кромке оврага, прикидывая размеры. Сто аршин в длину, пятьдесят в ширину – этого хватит на склад под двести тысяч кирпичей и на подсобные постройки. Я вернулся к Сычёву.

– Фёдор Игнатьич. Участок отмечаем. Начинаем хлопотать о выделении городской земли под заводской склад товарищества Стрешнева-Морозкина. Срочность умеренная: хлопоты можно вести с августа, но подготовить документы нужно сейчас, пока тепло и можно провести замеры.

– Земля здесь городская, Павел Андреевич. Это выгон, пасут скот, не ценный.

– Вот именно. Пустой, ненужный, никем не используемый выгон. За него нам не будет торга. За ценную землю был бы торг.

Сычёв усмехнулся. Впервые в моей памяти я увидел его усмешку не в ответ на чужую шутку, а в ответ на мою собственную мысль. Это было что-то вроде повышения по службе.

– Замеры я подготовлю на следующей неделе, – произнёс он. – Геометр у нас в уезде один, Кузьмин. Он сейчас в Новолыково, но к понедельнику вернётся. Прикажете вызвать?

– Прикажу. И параллельно, Фёдор Игнатьич, – вот тут внимание – мне нужно, чтобы бумаги о выделении участка шли строго через городскую управу, а не через земство. Городская земля, городской выгон, городское решение. Никаких губернских согласований. Никаких земских экспертиз. Всё в пределах нашей компетенции.

Сычёв кивнул медленно.

– Вы не хотите, чтобы Гордеев узнал.

– Я не хочу, чтобы Гордеев узнал раньше времени. Он узнает рано или поздно, неизбежно. Но чем позже, тем лучше.

– Я оформлю по минимальному кругу.

– Благодарю.

Мы поехали обратно. Солнце уже клонилось к западу, и Каменка под мостом блестела мелкими бликами. На той стороне, у самого въезда в город, пастух гнал стадо – коров тридцать, в пыли, с медленным металлическим звоном ботал. Я глядел на них и думал: через год на этом месте будет стоять склад, и эти же коровы будут искать себе новый выгон, и пастух будет ругаться, потому что выгон, на котором его деды пасли, вдруг огорожен и принадлежит товариществу. Это называется прогрессом. Прогресс почти всегда выглядит как отъём чьей-то привычной территории.

Я записал в уме: найти пастуху новый выгон. Севернее, ближе к Тихоновской роще. Там земля тоже городская, тоже пустая. Перекинуть туда. Мелочь, но мелочи из таких вещей и складываются: не обидеть пастуха – значит не приобрести шесть его зятьёв в качестве глухих недоброжелателей к заводу.

IV

Седьмого июля, в воскресенье, после обедни, я заехал к Пивоварову. Нотариус жил и принимал клиентов в собственном доме на Дворянской улице, в двух кварталах от управы. Дом был тёплый, обжитой, с кружевными занавесками на окнах первого этажа – видимо, жена Пивоварова любила рукоделие – и с вывеской «Нотаріусъ Пивоваровъ А. И.» над дверью конторы.

Я приехал без записки. У Пивоварова в воскресенье после обедни был приёмный час для постоянных клиентов: я знал это от Сычёва. Застал его в конторе за чаем и «Губернскими ведомостями». Пивоваров поднял глаза, узнал, отложил газету, встал.

– Павел Андреевич. Какая честь.

– Аполлон Иваныч. Простите за нарушение воскресного покоя.

– Что вы, что вы. Присядьте. Чаю?

– Благодарю, не буду. У меня короткое дело. К десятому числу мне с Саввой Парфёновичем Морозкиным понадобится оформить договор о товариществе на паях. Кирпичное производство, при глиняном карьере в Глинках. Пайщики двое, капитал двадцать пять тысяч рублей, доли по взносам. Я хотел бы узнать, возьмётесь ли вы и сможете ли подготовить проект договора заранее, чтобы десятого мы с Морозкиным уже только подписывали.

Пивоваров моргнул один раз. Потом ещё раз. Поправил воротничок.

– Кирпичное производство. Двадцать пять тысяч. Вы и Морозкин.

– Я и Морозкин.

– Павел Андреевич, простите прямоту, я тридцать лет нотариус в Бережанске. Не припомню, чтобы городской голова входил в товарищество с купцом второй гильдии, да ещё со старообрядцем, да ещё на такую сумму. Вы понимаете, что это… непривычно?

– Понимаю, Аполлон Иваныч. Именно поэтому мне нужен хороший нотариус. Непривычное требует точного оформления. Десять пунктов в договоре, всё в соответствии с Положением о товариществах, с нотариальным засвидетельствованием, с копией в губернский реестр.

Пивоваров помолчал. Он был опытный человек, нотариус тридцать лет: через его контору прошли завещания половины бережанских купцов, брачные договоры трёх поколений дворянских семей уезда и тысячи мелких сделок. Он видел многое. Но новых типов сделок, которые бы начинались фразой «я и старообрядец учреждаем кирпичный завод», он в Бережанске ещё не видел.

– Хорошо, Павел Андреевич. Возьмусь. Пункты договора, если вы мне их продиктуете или предоставите черновиком, я подготовлю проект к четвергу.

– Я вам сейчас продиктую.

Я сел напротив него. Пивоваров взял лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Я начал диктовать. Диктовал медленно, формулировки подбирал точные: названия пайщиков, суммы взносов (двадцать тысяч от Морозкина, пять от меня), распределение прибылей (пропорционально взносам), срок действия (пять лет с правом продления), управление (Морозкин главный пайщик, я управляющий делами), порядок выхода из товарищества (преимущественное право второго пайщика), форс-мажор (пожар, наводнение, война), и – последним пунктом – условие Морозкина об аресте по уголовным основаниям и выкупе доли арестованного пайщика.

Пивоваров записывал. Когда я дошёл до форс-мажора, он поднял голову.

– Павел Андреевич, вы хорошо знаете законодательство о товариществах.

– Читал, Аполлон Иваныч.

– Читали? Где вы это читали? У нас в Бережанске такой литературы нет.

– В Казани, когда ездил в семьдесят девятом по делам города. Там в библиотеке губернского правления есть. Я день провёл.

Это было правдой в той части, что настоящий Стрешнев ездил в Казань по городским делам в семьдесят девятом и провёл там день. В библиотеке ли правления, впрочем, он был или в трактире «Волга» – это уже мой личный вклад в биографию. Проверить никто не может.

Пивоваров больше не спрашивал. Он был осторожный человек: видел, что я говорю уверенно, и решил на уверенности остановиться. Дописал последний пункт, перечитал, поднял перо.

– К четвергу проект будет готов. Десятого, в среду после обеда, вы с Морозкиным и его доверенным приходите, подписываем, засвидетельствую. Пошлина государственная – тридцать рублей, моё вознаграждение – двадцать.

– Согласен.

Я встал. У двери обернулся.

– Аполлон Иваныч. Дело это… не то чтобы секретное, но огласки до оформления мы не хотим. В разговорах, пожалуйста, не упоминайте.

– Павел Андреевич, вы меня обижаете. Я нотариус. Я – как священник при исповеди. Что у меня в конторе – то у меня в конторе.

– Не сомневался, Аполлон Иваныч. Просто на всякий случай.

Я вышел. На Дворянской было тихо, воскресный полдень, улица пустая. Где-то вдали, со стороны Соборной площади, звонили к молебну. У соседнего дома, на лавочке, дремал старый купец в картузе. Июльская жара обволакивала, густая, медленная.

Я сел в дрожки. Ерофей спал на козлах. Я его тронул. Он встрепенулся.

– Домой, Павел Андреич?

– В управу, Ерофей. Ещё не домой.

V

Восьмого июля, в понедельник, вечером, я сидел в кабинете и составлял письмо Иоганну Веберу в Дерпт. Вебер на следующий день должен был забрать письмо и отправить его со своим ответом кузену, но я настоял на том, чтобы мой ответ шёл отдельно: от городского головы Бережанска, на бланке управы, с печатью. Это была формальность, но формальность полезная: Хомутов, получив письмо на гербовой бумаге, будет понимать, что едет не к частному купцу, а к должностному лицу, и что работа будет вестись серьёзно.

Письмо я писал на чистовом листе, чёрными чернилами, медленно.

'Высокородному господину Иоганну Веберу, магистру строительного искусства, Дерптъ.

Милостивый государь Иван Карлович,

чрезъ любезное посредство вашего двоюроднаго брата, Карла Ивановича Вебера, получилъ я ваше предложение о найме г. Хомутова Андрея Васильевича для сооружения кольцевой обжиговой печи системы Гофмана при нашемъ строящемся кирпичномъ заводе у деревни Глинки Бережанского уезда Казанской губернии.

Условия, вами предложенныя – жалование сто двадцать рублей в месяцъ при обязательном трёхмесячномъ контракте съ правомъ продления, оплата дорожныхъ расходовъ по предъявлении оправдательныхъ документовъ и единовременныя подъёмныя въ размере ста рублей, – товариществом нашимъ принимаются целикомъ.

Просимъ г. Хомутова о следующемъ: прибыть въ Бережанскъ не позднее 25 августа сего года пароходомъ изъ Казани, о дате отбытия из Риги известить письмом или телеграммой заблаговременно. Встретитъ его на пристани лично я, Павелъ Андреевичъ Стрешневъ, голова города Бережанскa; проживание до окончания постройки временно устраивается на постояломъ дворе купца Климова, по желанию г. Хомутова это можетъ быть заменено ином помещением.

По прибытии г. Хомутова первоочередной задачей будетъ осмотръ глиняного карьера и площадки подъ строительство, дабы онъ могъ составить точный техническій проектъ и смету. Строительныя работы предположены мы начать въ конце августа – начале сентября.

Прошу васъ, милостивый государь, передать г. Хомутову выраженіе моей признательности за согласіе и мою готовность оказать всяческое содействіе въ его работе.

Съ почтением,Павелъ Андреевичъ Стрешневъ,голова города Бережанскa.

8 іюля 1881 г.'

Я перечитал. Архаичные обороты вышли натянуто, но приемлемо: в четыре месяца в этом теле я освоил канцелярский стиль эпохи лучше, чем за тринадцать лет в Нижнеярске освоил стиль регионального бюрократа начала двадцать первого века. Разные эпохи, одна профессия.

Запечатал конверт. Сургуч, печать управы. Положил в папку для завтрашней передачи Веберу.

За окном уже сгущались сумерки. Июльский день длинный, но к девяти часам начинает темнеть. Я открыл второй ящик стола, достал оттуда лист, на котором у меня шёл сводный план по заводу, и добавил одну строку карандашом:

'Хомутов – прибытие к 25 августа. Встреча на пристани лично. Постоялый двор Климова, три рубля в сутки с питанием, за наш счёт первые две недели, потом из его жалования.

Поездка в Глинки в первый же день по прибытии. Морозкина известить заранее, чтобы был.

Договор Стрешнев – Морозкин у Пивоварова подписывается 10 июля.

Выдел городской земли на Лесном овраге под склад – запрос в управе заводим 15 июля, утверждаем к концу месяца.

Мост через Каменку – ремонт до 15 августа.

Геометр Кузьмин – вызвать с замерами.'

Положил лист обратно в ящик. Закрыл. Запер. Ключ спрятал во внутренний карман сюртука.

Встал. Подошёл к окну.

За окном – Соборная площадь. Пустая в этот час. Масляный фонарь на углу, один из сорока двух. Через три месяца их, если пойдёт по плану, будет шесть керосиновых, на центральных улицах. Через год – тридцать.

На площади стоял прохожий – мещанин с котомкой, видимо, возвращался с базара, припозднился. Постоял, снял картуз, перекрестился на собор, надел картуз, пошёл дальше. Обычная вечерняя мизансцена уездного города, которая повторялась так же при Стрешневе настоящем, так же при его отце, так же будет и после меня.

И это меня почему-то трогало сильнее, чем я мог бы ожидать.

Я задул лампу. Вышел из кабинета. Сычёв меня уже не ждал: я отпустил его в восемь. Сторож Никифор встал, когда я спускался по лестнице.

– Доброй ночи, Павел Андреевич.

– Доброй ночи, Никифор.

– На том стоим, батюшка.

Ерофей с дрожками ждал у ворот. Я сел.

– Домой.

Дрожки тронулись. Копыта застучали по булыжнику. Я откинулся, закрыл глаза.

Недельная сводка в голове: письмо из Дерпта пришло, инженер найден, Морозкин согласен, нотариус подряжен, земля под склад намечена, мост ремонтируется, доверенный из Казани вызван. За шесть дней – шесть шагов. Это был темп, который в моей прошлой жизни я называл «рабочим»: не героическим, не рекордным, просто рабочим, ровным, как биение часов.

В Нижнеярске за шесть дней я обычно делал три шага. В Бережанске – шесть. Причина была простая: в Нижнеярске между мной и результатом стояло восемь инстанций, семь согласований и три электронных системы, каждая из которых падала по пятницам. В Бережанске между мной и результатом стояли: Сычёв, Морозкин, Пивоваров, Вебер. Четыре человека. Все живые. Все работают.

Век был убогий, но структура была простая. И простая структура, как выяснилось, давала такую скорость, которой у меня в двадцать первом веке не было никогда.

Дрожки свернули с Торговой на Соборную. В окнах моего дома уже горели свечи: Прохор, как всегда, оставлял мне лампу в прихожей и чай в столовой, даже не зная точно, когда я приеду.

Я вошёл. Снял сюртук. Прохор появился бесшумно, взял сюртук, повесил.

– Барин, Анна Павловна ещё не ложилась. Спрашивала, будете ли вечером.

– Буду, Прохор. Скажи, сейчас приду.

Прохор ушёл. Я постоял в прихожей. Под ногами скрипнула та же половица, которая скрипела у Стрешнева настоящего, будет скрипеть у того, кто станет жить в этом доме через сорок лет, и скрипит сейчас у меня, Ракитина, который временно одолжил этот дом у истории.

Завтра – среда. Завтра – девятое июля. И завтра, если я правильно рассчитываю, Краснов придёт в управу с окончательным списком задач по воскресной школе, и начнётся следующая неделя, и следующий виток этого странного механизма, в который я попал четыре месяца назад и из которого, кажется, уже никогда не выберусь.

Я пошёл в столовую. Анна ждала меня за остывшим чаем.