Текст книги "Городской голова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Глава 2

Краснов пришёл в управу утром девятого июля, в четверг, с папкой под мышкой и с тем особенным выражением лица, которое появляется у педагогов, когда они готовы к первому уроку нового курса. Аккуратный сюртук с подшитыми манжетами, бородка клинышком, толстые очки. В папке лежали бумаги, которые он показывал мне в доме тринадцатого июня: переписанный проект воскресной школы, уже с поправкой об арифметике (два часа вместо одного), уже с одобрением на открытие к октябрю, уже с договорённостью о помещении в приходском доме у Серафима. Всё основное было решено ещё в июне. Теперь нужно было переводить это из проекта в расписание, из расписания в помещение, из помещения в конкретных людей на конкретных скамьях.

Проще говоря, начиналась исполнительная часть. А исполнительная часть, как я знал из нижнеярской жизни, это девяносто процентов любого проекта.

– Пётр Фомич. Садитесь. Что у вас?

Он сел. Положил папку на стол.

– Павел Андреевич, я составил список задач к октябрю. Двадцать шесть пунктов. Если позволите, пройдёмся.

Он разложил передо мной лист, исписанный тем же аккуратным почерком, каким в июне был написан проект. В списке было всё, что я ожидал, и даже немного сверх: помещение, мебель, учебники, чернила, бумага, объявления о наборе, списки учеников, распорядок, отопление на осень, освещение (свечи), закон Божий (договориться с дьячком Никодимом, поскольку Серафим занят), медицинский лектор.

Медицинский лектор стоял пунктом семнадцатым.

– Вебер?

– Вебер, Павел Андреевич. Вы помните, я в проекте писал: раз в месяц, с приглашением земского врача. Но за эти недели я подумал: раз в месяц мало. Для санитарного просвещения нужен отдельный короткий курс, уроков на шесть или восемь, чтобы всё рассказать разом и чтобы люди запомнили связно. Сначала о воде, потом о руках, потом о болезнях. А раз в месяц, уже после курса, напоминание, повторение.

Я поднял на него взгляд с некоторым удивлением. Это была хорошая педагогическая мысль. Краснов, сидя в своей съёмной квартире в нижнем городе, за июнь успел передумать программу с точки зрения не идеологии, а методики. Для народника семидесятых годов это был нетривиальный профессиональный рост.

– Согласен. Я сегодня же поговорю с Карлом Ивановичем. Пусть составит короткий курс на восемь занятий. «Гигиена для простого народа» или что-то в этом роде. Читать начнёт с ноября, когда школа отработает первый месяц и люди привыкнут ходить.

– Почему с ноября?

– Потому что в октябре, Пётр Фомич, у нас будут первые занятия, и нам нужно, чтобы Краснов-учитель стал для учеников привычной фигурой раньше, чем появится Вебер-лектор. Иначе в сознании учеников школа будет ассоциироваться не с вами, а с доктором. А учебный процесс должен держаться на вас. Вебер приглашённый. Вы постоянный.

Краснов задумался. Потом чуть наклонил голову.

– Пожалуй.

В этом его «пожалуй» было то, чего мне не хватало в Нижнеярске: готовность принять чужую правку не из подчинения, а из соображения. Краснов был не мой подчинённый. Он был ссыльный учитель, которому я помог когда-то и который теперь работал со мной, потому что мы договорились работать. Это совершенно другая конфигурация отношений, чем начальник и сотрудник, и в ней любое согласие стоило дороже.

– Следующий пункт. Учебники.

Краснов поморщился.

– Павел Андреевич, вот тут беда. В Бережанске учебников почти нет. У меня в приходской школе двенадцать азбук Ушинского и столько же задачников Евтушевского, и все затрёпаны. На сорок человек нам нужно хотя бы по двадцать.

– Сычёв.

Сычёв появился в дверях. С яблоком.

– Фёдор Игнатьич. Запрос в Казанскую земскую управу. От имени городского головы. Прошу отпустить за счёт уездного бюджета сорок экземпляров «Родного слова» Ушинского и сорок экземпляров задачника Евтушевского для открываемой воскресной школы Бережанска. Отправить с первой почтой. Подпись моя.

– Сорок?

– Сорок. По двадцать действующих, по десять на износ, по десять для следующего потока весной.

– Будет сделано, Павел Андреевич.

Краснов чуть приподнял брови.

– Следующий поток весной?

– Да. Я думал об этом, Пётр Фомич. Одна школа в год, осенью, это разовое мероприятие. Нам нужна система. Октябрьский поток, мартовский поток, по четыре месяца занятий. Если к будущему лету у нас будут два выпуска по сорок человек, это восемьдесят грамотных людей в городе. Через три года триста. Через десять тысяча с лишним. Это называется, Пётр Фомич, инфраструктура.

Краснов внимательно глянул на меня через очки.

– Инфраструктура.

– Латинское слово. От infra, под, и struere, строить. То, что строят под. Под чем-то большим. Под будущим.

Он помолчал. Потом произнёс тихо:

– Павел Андреевич, вы никогда не говорили с акцентом Саратовского университета, а вот эти слова у вас идут так, как будто вы там учились.

Я улыбнулся. Это был уже не первый его намёк. В мае, во время долгого разговора о России и «прерывании цепочки», он тоже один раз сказал что-то подобное. Краснов, в отличие от Серафима, не боялся задавать некомфортные вопросы. Он просто делал это без нажима, как исследователь делает пометку на полях.

– Пётр Фомич. Я читал. Всю жизнь. В купеческом сословии это редко, и поэтому заметно.

– Значит, читали.

– Читал.

Он не стал настаивать. Умный человек. Второй после Сычёва, который научился не спрашивать лишнего.

II

Вебера я поймал в тот же день, в пятницу одиннадцатого, после полудня, когда он возвращался в больницу с очередного осмотра в городе. Остановил на Соборной площади, под тем самым старым масляным фонарём, о котором я, ещё три месяца назад, писал в своём первом отчёте: один из сорока двух уличных фонарей Бережанска, горевших, когда было желание, и не горевших, когда желания не было.

– Карл Иванович. Минутка?

Вебер остановился. В сером сюртуке, с саквояжем в правой руке, с пенсне на цепочке. Левой рукой снял перчатку, палец за пальцем, как он это делал всегда.

– Павел Андреевич. У меня всегда есть минутка для вас. В пределах разумного.

– Воскресная школа открывается в октябре. Краснов просит вас о коротком курсе. Санитарное просвещение, восемь уроков. С ноября. Конкретно, без латыни, для людей, которые только что научились держать карандаш.

– Восемь уроков?

– Восемь. О воде, о руках, о пище, о болезнях, о жилище, о детях, о несчастных случаях. Короткий курс, без теории, только практика. Чтобы после него умели кипятить воду и отличать свежую рыбу от несвежей.

Вебер коротко кивнул. Один раз.

– Я согласен. Давно думал о таком. Через две недели принесу рукопись на ваш просмотр.

– Благодарю, Карл Иванович. Ещё одно. Ваш кузен в Дерпте. Я отправил ему запрос через вас в июне. Есть ответ?

Лицо Вебера чуть изменилось. Он снял пенсне, протёр его платочком, надел обратно. Этот ритуал у него, как и у Сычёва, означал подготовку к произнесению не самой простой новости.

– Ответ есть, Павел Андреевич. Я собирался зайти к вам на днях. Кузен мой, Иоганн, строитель, как я вам говорил. Но он сейчас строит церковь в Мариенбурге, контракт до весны. Не приедет. Он, однако, рекомендует другого человека, своего коллегу по Рижскому политехникуму. Отставной горный инженер. Зовут Андреем Васильевичем Хомутовым. Пятьдесят четыре года. Специалист по промышленным печам. Строил одну кольцевую под Саратовом в семьдесят третьем.

– Условия?

– Сто двадцать рублей в месяц жалования. Дорога за наш счёт. Кузен пишет: «пьёт умеренно, но голова золотая». Начало работы в конце августа, если мы согласны.

Я быстро сложил в уме. Сто двадцать в месяц плюс дорога плюс кошт, около четырёхсот рублей за квартал. Это было сопоставимо с предыдущей оценкой, которую я делал в июне, ещё когда мы с Морозкиным только прикидывали бюджет. Деньги серьёзные, но подъёмные: Морозкин вкладывал двадцать тысяч, я пять, инженерная часть шла из общего капитала.

– Согласен. Пишите кузену. Пусть сообщит Хомутову: мы его ждём в последних числах августа. С жалованием согласны. Подъёмные сто рублей, оплата дороги по предъявлению расписок.

Вебер надел перчатку. Правую руку, как обычно, оставил без перчатки: хирургическая привычка.

– Павел Андреевич. Я к вам ещё зайду сегодня вечером, если позволите. Хотел показать заявку на журналы. Вы помните, мы в мае говорили.

– Помню, Карл Иванович. Жду. Заодно поговорим о помещении при приходском доме. Мне надо, чтобы вы один раз сходили с Красновым посмотреть его и оценили с санитарной точки зрения. Окна, проветривание, сырость. Сорок человек в помещении два часа в неделю, это не пустяк.

– Сходим. Завтра, до обедни.

– Благодарю.

Он пошёл дальше, к больнице. Я глядел ему вслед. Этот сутулый немец, пахнувший карболкой, за четыре месяца стал для меня вторым человеком после Сычёва, с которым я мог говорить на равных не потому, что он мой подчинённый, а потому, что он мой коллега в деле, которое мы оба считали важным. Медицинский прогресс в уездном городе, санитарное просвещение для рабочих, инженер через его кузена. У Вебера в руках, если разобраться, лежала треть всей моей осенней программы.

III

В субботу, двенадцатого, после обедни, мы встретились втроём: я, Краснов и отец Серафим, в приходском доме при Преображенском соборе.

Приходский дом стоял за собором, с северной стороны, в тени. Двухэтажный, каменный, в полтора окна на этаж, с крепкими дубовыми дверями и с деревянной лестницей во двор. Помещение, которое Серафим ещё в мае предложил под воскресную школу, было на первом этаже: длинная комната с тремя окнами на юг, печь в углу, каменный пол, выложенный плитами. Когда-то здесь жил дьячок, теперь комната пустовала и использовалась редко. Сейчас она была чисто выметена и пахла известью и деревом.

Серафим был в ризе и в епитрахили: только что служил обедню, не успел переодеться. Массивная фигура, густая чёрная борода, серебряный крест на цепочке, густой баритон. Он провёл нас через дверь, открыл ставни, впустил в комнату июльский свет.

– Вот, Павел Андреевич. Как обещал в мае.

– Благодарю, отец Серафим. Пётр Фомич, ваша оценка.

Краснов прошёлся по комнате. Пальцами потрогал стену: сухая. Осмотрел окна: открываются. Мерил шагами от стены до стены: вышло четырнадцать на девять аршин. По моим прикидкам, это давало около девяноста квадратных саженей, что для сорока человек с учётом стола учителя и доски было тесновато, но приемлемо.

– Сорок человек поместятся, – произнёс Краснов. – Если плотно. Учеников в одну сторону, учителя к стене у окна, доску на противоположную. Печь работает?

Серафим кивнул.

– Печь работает. Я велел, чтобы к октябрю починили дымоход. Мелкий ремонт, рублей пять.

– За счёт управы, отец Серафим. Не за церковный.

– Как пожелаете. Я не из тщеславия, Павел Андреевич. Я из того, что комната и без школы моя. Если ремонт всё равно нужен был бы, пусть будет сейчас.

Краснов ещё раз обошёл помещение. Остановился у средней стены. Постучал костяшками пальцев. Послушал звук.

– Павел Андреевич, стена тонкая. В соседней комнате кто-то есть?

Серафим задумался.

– Кладовая. Летом пустая, зимой там держат овощи с огорода. Слышимости, в общем, не должно быть. Но если вас беспокоит, можно поставить ковёр на стену. У меня в ризнице есть старый, давно не у дел.

– Не откажусь, отец Серафим. Звук в учебной комнате важен: если из-за стены слышны голоса, ученики отвлекаются. Ковёр поможет.

– Привезём к октябрю.

Мы вышли из комнаты во двор. Июльское солнце ударило в глаза после полутени. Я сощурился. Краснов поправил очки.

– Отец Серафим, – обратился я, когда мы обходили собор, возвращаясь к Соборной площади. – Ещё одна просьба. Я хотел бы, чтобы на открытие, в первое воскресенье октября, вы отслужили короткий молебен. Для учеников и их родителей.

Серафим приостановился.

– Павел Андреевич, это значит, что мы открываем народное учебное заведение под церковным покровительством. Это значит, что любая претензия к школе пойдёт и в мой адрес тоже. Вы это понимаете?

– Понимаю, отец Серафим.

– И тем не менее просите.

– Прошу. Потому что, если школу открывает только городская управа, это одно дело. Если она открывается с благословением собора, это совсем другое. Это уже не светская затея. Это часть жизни прихода.

Серафим помолчал. Солнечный свет скользил по его чёрной бороде, по серебряному кресту. Он глянул в сторону колокольни, потом на меня.

– Хорошо, Павел Андреевич. Отслужу молебен. Вы правильно рассуждаете: кто начинает доброе дело с молитвы, тому Бог помогает. А кто без молитвы, тому Бог не мешает, но и не помогает особенно.

Он произнёс это с той своей интонацией, в которой богословие и практичность были неразличимы. Я оценил. В Нижнеярске у меня был начальник УФНС, который произносил бюджетные тезисы примерно с тем же весом, с каким отец Серафим говорил о молитве. Разные слова, один голос человека, который всю жизнь привык говорить с места власти.

IV

В воскресенье тринадцатого, во второй половине дня, ко мне в управу пришёл Ефим Захарович Сапожников. Один, без сопровождающих, как он приходил всегда.

Сапожников в Бережанске был человеком, с которым городская управа официально не сотрудничала никогда. Мещанин со скобяной лавкой на Нижней Тихой, неофициально хозяин нижнего города, скупщик краденого, ростовщик для бедноты, арбитр в уличных спорах. В мае я договорился с ним об одном конкретном деле: он «пускает слух» в нижнем городе о воскресной школе, а я в обмен закрываю глаза на его артель грузчиков, формально не имеющую разрешения. Это была сделка, которая в Нижнеярске называлась «неформальное партнёрство с теневым сектором», а в Бережанске называлась просто «разговор с Ефимом».

Он вошёл в кабинет, не снимая картуза. Небольшого роста, жилистый, с лицом, напоминающим печёное яблоко: всё в морщинах, но с молодыми живыми глазами. Левое ухо было отрублено наполовину, старая каторжная драка. Одет в поддёвку и смазные сапоги.

– Павел Андреевич. Разрешите.

– Разрешаю. Садитесь, Ефим Захарыч. Картуз снимите, пожалуйста. У меня в кабинете принято.

Он хмыкнул. Снял. Положил на колени.

– Пришёл с докладом по нашему майскому уговору, – произнёс он тихо. – Слух я пустил ещё в июне, как только вы сказали. Люди в нижнем городе знают: в октябре откроется школа при соборе, обучат грамоте и счёту, бесплатно, по воскресеньям. Спрашивали, правда ли бесплатно. Я говорил: правда. Спрашивали, поп пускает ли. Я говорил: сам поп и пускает. Спрашивали, зачем головой это надо. Я говорил: это вам знать не обязательно, лишь бы польза была.

– И?

– И, Павел Андреевич, есть уже человек двадцать, которые точно придут. Из них, правда, половина баб, а не мужиков, но это даже к лучшему: бабы прилежнее к учению. Сапожник Обручев пришлёт дочь. Грузчик Потап запишет сына, двенадцати лет. Рыбак Тростников с Нижней Тихой тоже придёт, и сам, и с сыном, если примете мальчишку.

– Примем. Я об этом ещё с Красновым поговорю, но если в одном семействе и отец, и сын захотят учиться, сажаем рядом. Ребёнок пусть сидит и слушает. Научится быстрее отца, это нормально.

Сапожников хмыкнул снова.

– Отец Тростников вам потом кланяться будет. Гордый он, рыбак этот, но крепкий. Я его знаю пятнадцать лет. Не пьющий, работящий, честный по-своему. Сын у него башковитый, хочет в Самару, отцу хочется грамоту сыну дать, чтобы не затолкали.

– Передайте Тростникову, Ефим Захарыч, что он записан в первый поток. Пусть приходит четырнадцатого октября, к одиннадцати, к Преображенскому собору.

– Передам.

Он помолчал. Потом, глядя в сторону, произнёс:

– Павел Андреевич. Одно замечание, если позволите.

– Позволяю.

– Вы, значит, школу под церковью делаете.

– Под церковью. Помещение даёт отец Серафим.

Сапожников задумчиво поскрёб щеку.

– Это правильно. Потому что без попа в нижнем городе ничему не верят. Если бы школа была только от управы, половина мужиков подозревали бы, что это какая-то подделка. А раз поп благословил, значит, дело чистое. Мужики у нас такие: царя слушают через газету, начальство слушают через кулак, а попа слушают напрямую. Вы правильно сообразили.

Я не стал уточнять, что соображал это не я, а отец Серафим, когда сам предложил помещение и потом сам же согласился на молебен при открытии. Репутация умного хода в присутствии Сапожникова полезная репутация. Если он будет считать, что я умный, он будет со мной сотрудничать. Если он будет считать, что я везучий, он тоже будет со мной сотрудничать, но меньше.

– Благодарю, Ефим Захарыч.

– Ещё одно, Павел Андреевич. Последнее. В нижнем городе говорят: новый голова делает дело. Не обещает, а делает. Дамбу чинили при нём, Зубова убрали при нём, теперь школа открывается. Люди это запоминают. Имейте в виду.

Он надел картуз. Встал. Поклонился не мне, а порогу. И вышел.

Я сидел и глядел на пустой стул. Сапожников только что, между делом, передал мне сводку общественного мнения нижнего города. В XXI веке это делали социологические службы за немалые деньги. В Бережанске 1881 года это делал скупщик краденого с половиной уха, бесплатно, и делал не менее точно.

Бесценный ресурс, подумал я. И совершенно незаконный.

V

В следующий четверг, семнадцатого, в управу пришёл человек, которого я не ждал. И с которым у меня состоялся разговор, обозначивший, что спокойный июль закончился, и что старые игроки замечают новые ходы.

Вошёл Трофимов, поверенный Гордеева. Длинный, сухой, в чёрном сюртуке, с портфелем. Лицо, привыкшее адресоваться не человеку, а инстанции. Голос, привыкший не повышаться.

– Павел Андреевич. С наилучшими пожеланиями от Тараса Лукича.

– Благодарю. Садитесь.

Он сел. Положил портфель на колени. Не раскрыл.

– Тарас Лукич просил передать, что он с интересом узнал об открытии в Бережанске воскресной школы. И что, будучи человеком, радеющим о благе города, он желает внести посильный вклад.

Пауза. Я молчал.

– Тарас Лукич, – продолжил Трофимов, – готов пожертвовать на нужды школы пятьсот рублей серебром. Единовременно. На приобретение учебников, мебели, всего необходимого для начала работы. С условием скромным: имя благотворителя следует упомянуть в отчёте управы и, если возможно, при открытии.

Я глядел на Трофимова. Трофимов глядел на край моего стола.

Гордеев предлагал пятьсот рублей. Сумма, сопоставимая с годовым жалованием Краснова в приходской школе. Сумма, на которую можно было купить все учебники, всю мебель, оплатить печь и ещё оставалось. Для меня, у которого весь бюджет школы на первый год не превышал двухсот рублей, это было существенное вливание.

И это была классическая провокация.

Приняв пожертвование, я становился обязанным Гордееву публично. Его имя звучало бы при открытии школы, в отчётах, в газете. Школа, формально городская, фактически приобретала второго попечителя, с которым у меня только что, в апреле, была открытая конфронтация в думе. Это путало карты не мне, а городу: непонятно, кто покровительствует школе, голова или Гордеев. А через полгода, когда Гордеев захотел бы от меня чего-то, у него появился бы неформальный аргумент: «я школу вашу поддерживал, вы же не откажете мне в мелочи».

Отказавшись напрямую, я объявлял войну: «Стрешнев не принимает пожертвований от Гордеева». Это тоже было плохо. Трофимов разносил бы эту новость по городу в тот же вечер, Гордеев получал бы репутацию отвергнутого благотворителя, а я репутацию мстительного головы.

Нужно было третье решение. Я искал его секунд пять.

– Благодарю Тараса Лукича за щедрое намерение, – произнёс я. – Однако должен заметить, что воскресная школа в Бережанске открывается под попечением отца Серафима и Преображенского собора. Церковно-приходская структура, формально. Пожертвования на церковно-приходские нужды, согласно церковному уставу, принимаются только через настоятеля и вносятся в церковную книгу. Я не могу принять пожертвование напрямую. Это было бы нарушением порядка.

Трофимов молчал. Он понимал, что я говорю. Он не понимал, как с этим спорить.

– Следовательно, – продолжил я, – если Тарас Лукич желает поддержать школу, ему следует обратиться к отцу Серафиму с соответствующим прошением. Отец Серафим, разумеется, в своём праве принять или не принять пожертвование, в зависимости от того, находит ли он это соответствующим церковной практике. Я в это вмешиваться не могу.

Трофимов ещё помолчал. Потом поднял портфель.

– Я передам Тарасу Лукичу.

– Передайте. И, пожалуйста, передайте также моё уважение.

Он вышел. Дверь закрылась. Сычёв, сидевший в углу и делавший вид, что перебирает бумаги, поднял голову.

– Павел Андреевич. Вы только что отправили Гордеева к Серафиму.

– Отправил.

– А Серафим его не примет.

– Не примет.

– Откуда вы знаете?

– Потому что Серафим уже пошёл на уступку, согласившись служить молебен при открытии. Вторую уступку, принять пожертвование от Гордеева, он не сделает. Он священник, а не торговец церковной репутацией. Если Гордеев захочет жертвовать церкви, пусть жертвует на обновление иконостаса или на колокол. Но школа проект общий, и пускать туда деньги конкретного купца, да ещё с оговоркой «упомянуть имя», Серафим не позволит. Это подорвёт ту самую репутацию нейтральности, которую он хочет сохранить.

Сычёв медленно убрал яблоко в карман.

– Значит, Тарас Лукич получит формальный отказ от Серафима, а не от вас.

– Именно.

– Это, Павел Андреевич…

– Называется «развернуть удар на третью сторону». В моей прошлой жизни тоже применялось. Не мной придумано. Старый приём, по-моему, ещё Сунь-цзы об этом писал.

Сычёв не спросил, кто такой Сунь-цзы. Он вообще многое не спрашивал.

VI

Вечером восемнадцатого числа я сидел в кабинете один. На столе лежала тетрадь, в которую я записывал итоги недели. Писал я от руки, на двух листах, в столбик: что сделано и что впереди.

Сделано за неделю 9–18 июля:

Программа воскресной школы финализирована. Арифметика два часа в неделю, грамота и чистописание один час, основы права раз в две недели, закон Божий раз в две недели (дьячок Никодим), санитарное просвещение коротким курсом с ноября (Вебер, восемь занятий). Помещение согласовано: комната при приходском доме Преображенского собора, приведена в порядок. Открытие четырнадцатого октября, молебен служит отец Серафим. Запрос на учебники в Казанскую земскую управу отправлен (сорок Ушинских, сорок Евтушевского). Жалованье Краснову три рубля в месяц из городской казны. Набор учеников через Сапожникова идёт, на данный момент записано около двадцати человек, план до октября тридцать минимум.

Инженер найден через кузена Вебера. Хомутов Андрей Васильевич, из Риги, приедет в последних числах августа. Жалованье сто двадцать в месяц, дорога и подъёмные за наш счёт.

Гордеев пытался внедриться через пожертвование, переадресован к Серафиму. Трофимов вышел недовольный.

Впереди:

Завод. Приезд Хомутова, выезд на Лесной овраг, начало фундаментных работ осенью, кирпич к весне.

Освещение. Переговоры с братьями Кац в Саратове по керосину. Думское заседание об освещении на сентябрь.

Анна. Отъезд в Петербург в конце августа. Комната у Лемешевой на Шестой линии Васильевского острова, двадцать два рубля в месяц с содержанием. Дорога сорок рублей, плата за курсы пятьдесят в год, итого первый взнос около ста рублей плюс проживание.

Долг Цукерману. Следующая выплата в августе, пятьсот рублей, по графику. С октября график меняется на тысячу в месяц.

Школа. Четырнадцатого октября открытие. До этого: учебники, проверка помещения Вебером на санитарность, список учеников, распорядок.

Я перечитал оба листа. Двенадцать пунктов в работе, семь человек в команде (Сычёв, Вебер, Краснов, Морозкин, Добросклонов, Серафим, а теперь ещё и Хомутов на подходе), десять врагов и полу-врагов (от Гордеева до Залесского), полтора года до выборов и одна тёща, которая каждое воскресенье приходит к обеду и молча меня оценивает.

Много. Страшно много. И ничего из этого нельзя было отложить.

Я закрыл тетрадь. Задул лампу. За окном Бережанск переходил на ночной режим: где-то в нижнем городе пели, где-то лаяла собака, на Соборной площади горел всё тот же масляный фонарь, который в апреле казался мне символом отсталости, а теперь стал просто деталью пейзажа, привычной, домашней. Через полгода, если всё пойдёт как я планировал, на этой площади будет уже не один фонарь, а шесть. Через год тридцать. Через пять лет, возможно, водопровод, хотя это был план, о котором я пока боялся говорить вслух даже Сычёву.

Каждый проект в отдельности был решаемый. Все вместе они были невозможны. Но в этом и был фокус: в Бережанске 1881 года всё, что я делал, было по отдельности малое, а вместе складывалось во что-то, у чего в моей прошлой жизни было конкретное слово.

В прошлой жизни это слово было стратегия.

Здесь его, кажется, ещё не изобрели.

Я вышел из кабинета. Сычёв, на удивление, ещё сидел в передней, жуя очередное сушёное яблоко.

– Фёдор Игнатьич, вы опять допоздна.

– Жду, пока вы уйдёте, Павел Андреевич. Привычка.

– Идите домой. Я ухожу.

Он слегка наклонил голову. Собрал бумаги в шкаф. Взял фонарь.

На крыльце мы расстались: Сычёв пошёл направо, к своему домику на Мещанской, я налево, к Соборной, где жил. Ерофей с дрожками уже ждал у ворот. Я сел, оглянулся.

В окне управы, за которым я только что сидел, было темно. Только на подоконнике, если смотреть внимательно, лежал бликующий квадрат света от фонаря снаружи.

– Домой, Ерофей.

– Домой, Павел Андреич.