Текст книги "Городской голова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Сычёв перестал жевать.

– Например, Павел Андреевич?

– Например, старые подряды Стрешнева. Те самые, которые шли через Мельникова. Они тоже не выдержат проверки.

Сычёв медленно убрал яблоко в карман. Он понимал. Он всегда понимал больше, чем говорил, и сейчас его молчание означало согласие: да, мы оба знаем, что прошлое Стрешнева, если его разворошить, воняет не хуже гордеевского леса.

– Значит, не применяем, – подытожил он.

– Не применяем. Пока. Но иметь в запасе обязаны. Если Гордеев полезет слишком далеко, если он попробует не просто помешать мне, а уничтожить, если он дойдёт до губернатора или до столицы, тогда эти документы становятся нашей защитой. Не нападением. Защитой. Разница принципиальная.

Я открыл ящик, достал папку, написал на обложке карандашом: «Хранить. Не показывать. Не копировать.» Убрал обратно. Запер.

– Ключ от этого ящика, Фёдор Игнатьич, будет у меня. Второй экземпляр я оставлю в шкатулке дома. Если со мной что-то случится, вы знаете, где.

Сычёв посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел: не просто уважение, не просто лояльность, а что-то похожее на беспокойство. Как будто он только сейчас осознал, что поставил на человека, который играет по-крупному, и что ставка эта невозвратная.

– Будьте осторожны, Павел Андреевич.

– Буду, Фёдор Игнатьич.

IV

Через два дня Добросклонов пришёл в управу с новостью.

Он пришёл, как всегда приходил: прямой, аккуратный, в форме, с лёгким наклоном головы при обращении.

– Докладываю, Павел Андреевич.

– Слушаю.

– Трактирщик Елисеев Степан Тимофеевич, с Хлебной улицы. Сегодня утром самолично явился в управу. Уплатил задолженность по сборам. Три рубля сорок копеек.

Три рубля сорок копеек. Сумма, на которую в Бережанске можно было купить полтора пуда муки или одни новые сапоги. Сумма, которая в масштабе городского бюджета не стоила даже чернил, потраченных на расписку.

Но Добросклонов стоял с таким видом, как будто доложил о капитуляции вражеской армии. И, по-своему, он был прав.

– Елисеев, – повторил я. – Тот самый, который при проверке говорил, что у него «ошибка в подсчёте»?

– Он самый. Пришёл утром. Сам. Без вызова. Поставил деньги на стойку Сычёву и попросил расписку.

– Попросил расписку.

– Так точно.

Я помолчал. Потом позвал:

– Фёдор Игнатьич.

Сычёв появился в дверях. Без яблока (у него закончился запас: летом яблоки были свежие, он сушил их сам, и к августу прошлогодние кончились, а новые ещё не высохли).

– Фёдор Игнатьич. Елисееву выдайте расписку. И, помимо расписки, составьте благодарственное письмо от городской управы. Четыре строчки. Печать. Моя подпись. Текст примерно такой: «Городская управа благодарит трактирное заведение господина Елисеева за своевременную оплату городских сборов и выражает надежду на дальнейшее сотрудничество в деле благоустройства города Бережанска».

Сычёв посмотрел на меня с тем выражением, которое у него означало крайнюю степень недоумения.

– Благодарственное письмо? За три рубля?

– За три рубля сорок копеек, Фёдор Игнатьич. И не за деньги. За то, что пришёл сам. Первый. Без принуждения. Если остальные узнают, что за добровольную оплату городская управа не карает, а благодарит, ещё двое-трое придут до конца месяца. А если из четырнадцати трактирщиков пять заплатят добровольно, Гордеев останется в меньшинстве. И тогда его жалоба будет выглядеть не как защита справедливости, а как защита привилегии. Это важно, Фёдор Игнатьич. Это создаёт прецедент.

Сычёв помолчал.

– Прецедент, – повторил он. – Хорошее слово. Латинское, если не ошибаюсь?

– Юридическое. Означает: первый случай, на который будут ссылаться все последующие.

– Понял, Павел Андреевич. Составлю.

Он вышел. Я остался один. Добросклонов всё ещё стоял в кабинете, вытянувшись.

– Пётр Алексеич. Вольно.

Он расслабил плечи. Но не ушёл. Тронул пуговицу мундира.

– Павел Андреевич. Там вот такое дело. – Он перешёл с рапортного тона на живую речь, как иногда у него бывало. – Елисеев, когда уходил, сказал: «Спасибо новому голове. Хоть кто-то по-людски». Я подумал, вам надо знать.

– Спасибо, Пётр Алексеич.

– Докладывал. Разрешите идти?

– Идите.

Он ушёл. Я сел за стол и подумал, что три рубля сорок копеек, заплаченные маленьким трактирщиком с Хлебной улицы, были, возможно, самой значительной суммой, которую я получил за пять месяцев в должности городского головы. Не по номиналу. По значению. Елисеев пришёл сам. Без вызова. Без пристава за спиной. Пришёл, заплатил и попросил расписку. Это означало, что где-то в Бережанске, среди четырнадцати трактирщиков, началось то, что в XXI веке называлось бы «добровольным комплаенсом», а в XIX веке не называлось никак, но существовало точно так же: человек заплатил не от страха, а от понимания. От того, что новый городской голова, при всех его странностях, работает всерьёз.

Три рубля сорок копеек. Фундамент, который стоит дороже кирпичного.

V

Вечером двадцать второго августа я сидел в кабинете и читал газеты.

Газеты в Бережанск приходили с опозданием в четыре-пять дней: «Губернские ведомости» из Казани, иногда «Московские ведомости», ещё реже «Русские ведомости». Я выписывал все три, и Сычёв каждый раз, выкладывая их на стол, смотрел с выражением, которое у него означало: «Зачем вам столько газет, Павел Андреевич?» Он не спрашивал вслух. Он вообще многое не спрашивал вслух.

В «Губернских ведомостях» от семнадцатого числа я нашёл статью, которую искал. Заголовок: «О городском самоуправлении: противоречия и перспективы». Автор: некий Н. К. Чижов, литератор из Нижнего Новгорода. Статья была длинная, многословная, написанная тем канцелярско-публицистическим стилем, который в XIX веке считался серьёзным, а в XXI казался бы пародией. Но суть была дельная.

Чижов писал о том, что Городовое положение 1870 года дало городам самоуправление, но не дало ресурсов. Бюджеты крошечные. Полномочия размытые. Земство, с одной стороны, и губернская администрация, с другой, тянут городские думы в противоположных направлениях. Результат: городские головы либо воруют, либо ничего не делают, либо, в редчайших случаях, пытаются что-то построить и упираются в стену.

Я читал и мысленно подчёркивал. Не карандашом (газету ещё нужно вернуть Сычёву), а в голове. Чижов описывал именно ту ситуацию, в которой я находился. Он не знал про меня, но он знал про Бережанск, если не по имени, то по типу: маленький волжский город с маленьким бюджетом и большими амбициями нового головы.

Потом я открыл «Московские ведомости». Там было другое: передовица о незыблемости самодержавия, отчёт о заседании Государственного совета, очерк о положении крестьян после отмены крепостного права (двадцать лет назад, а проблемы те же). В разделе «По России» я нашёл заметку из Саратова о том, что местная городская дума приняла решение об освещении центральных улиц керосиновыми фонарями. Двадцать штук. Стоимость проекта: 800 рублей. Смешные деньги. Но Саратов начал.

Я вырезал заметку из газеты (Сычёв простит), убрал в папку, на которой написал: «Освещение. Материалы.» Папка была уже не пустая: в ней лежали расчёты стоимости керосина (от братьев Кац из Саратова, запрос я отправил ещё в июле), схема расстановки фонарей на Соборной площади и Торговой улице (нарисовал сам, по памяти и по карте), и записка Сычёва с расчётом: «тридцать фонарей × стоимость установки 18 ₽ × содержание 6 ₽/мес. = единовременно 540 ₽ + ежемесячно 180 ₽».

540 рублей единовременно. 180 ежемесячно. При годовом бюджете города в 42 тысячи рублей, из которых свободных было три тысячи, это были серьёзные деньги. Но если трактирные сборы выйдут на нормативный уровень, свободных станет не три, а пять тысяч. Пять тысяч. Из них 540 на фонари, 180 в месяц на содержание (2160 в год). Останется: 2300. Негусто, но хватит на начало.

Я закрыл папку. Достал тетрадь. Написал:

«Стратегия на осень 1881:1. Завершить сбор трактирных платежей (до конца сентября).2. Подготовить доклад для думского заседания об освещении (октябрь).3. Заключить договор с братьями Кац на поставку керосина.4. Встретить Хомутова (конец августа). Начать строительство.5. Открыть воскресную школу (октябрь).6. Не трогать лесопилку Гордеева. Документы хранить.»

Шесть пунктов. Шесть параллельных процессов. В Нижнеярске у меня для управления такими процессами были Excel, Outlook, три заместителя, два помощника и корпоративная система документооборота «Дело». Здесь у меня были Сычёв, тетрадь и память.

В другой жизни я бы, вероятно, посчитал это бедностью. Здесь я начинал понимать, что это не бедность. Это компактность. Когда всё в одной голове, ничего не теряется между отделами. Когда решения принимает один человек, не нужно согласовывать. Когда вся команда состоит из секретаря, пристава и доктора, не бывает совещаний на полтора часа, после которых непонятно, что решили.

В XIX веке управление было ручным. Как ручная мельница: медленнее, тяжелее, но каждое зерно проходит через твои руки. Ты чувствуешь его вес.

Я закрыл тетрадь. За окном темнело. Бережанск переходил на ночной режим: улицы пустели, ставни закрывались, откуда-то с нижнего города доносился лай собак. Волга, невидимая за домами, пахла водорослями и рыбой.

Через неделю приедет Хомутов. Через месяц Анна уедет в Петербург. Через два я выйду к думе с проектом освещения и скажу: деньги есть. Они были здесь всегда. Их просто никто не собирал.

А в ящике моего стола, под замком, лежала тонкая картонная папка с четырьмя листами, которая стоила дороже всех трактирных сборов Бережанска, вместе взятых.

Оружие, которое нельзя применять первым.

Но иметь которое обязательно.

Глава 6

Пароход из Казани пришёл двадцать третьего августа, в три часа пополудни, с опозданием на полтора часа: где-то за Чебоксарами встали на мели, пока стаскивались, потеряли время. Я ждал на пристани с половины второго, стоя у навеса, где грузчики Гордеева таскали мешки с мукой, и наблюдая за тем, как бережанская пристань живёт своей обычной августовской жизнью: крики, ругань, скрип лебёдок, запах дёгтя и рыбы, бабы с корзинами, мальчишки, торгующие варёными раками.

Пароход причалил. Трап опустили. Пассажиры третьего класса пошли первыми: мужики с мешками, бабы с детьми, какой-то чиновник в помятом сюртуке, два семинариста с чемоданами. Я искал среди них человека, которого ни разу не видел и о котором знал только три вещи: горный инженер, пятьдесят четыре года, «пьёт умеренно, но голова золотая».

Я его заметил сразу.

Не потому, что он выделялся из толпы ростом или одеждой. Не потому, что на нём было написано «инженер». А потому, что он единственный из всех пассажиров, сойдя на берег, первым делом уставился не на город и не на людей, а на землю. Буквально: остановился, глянул себе под ноги, ковырнул подошвой сапога грунт у края причала и что-то себе отметил.

Крепкий мужчина с квадратной головой. Большие руки, как лопаты, с ногтями, под которыми навсегда въелась глина. Сюртук рабочий, поношенный, застёгнут неровно. Сапоги тяжёлые, не городские. Лицо широкое, обветренное, с глубокими морщинами вокруг рта и с глазами, которые были одновременно острыми и усталыми, как у человека, который тридцать лет смотрел на плохо построенные печи и не мог к этому привыкнуть.

Он пах дымом. Это было первое, что я почувствовал, подойдя ближе. Не табачным дымом, а печным: дымом кирпичных обжигов, известковых топок, глиняных горнов. Этот запах въелся в него, как глина под ногтями, и, видимо, не выветривался никогда.

– Андрей Васильевич?

Он повернулся. Оглядел меня. Не с интересом, а с профессиональной оценкой, как оглядывают конструкцию: годится или нет.

– Значит, вы тот голова, что хочет кольцевую печь в уездном городе.

Это был не вопрос.

– Именно.

– Это сложно.

– Я знаю.

Хомутов смотрел на меня ещё секунду. Потом повернулся к пристани, подхватил с земли холщовый мешок (весь его багаж) и произнёс:

– Лошадь давайте.

II

К Лесному оврагу мы выехали на следующий день, рано, в шесть утра.

Хомутов спал на постоялом дворе на Хлебной улице, куда я его определил накануне (три рубля в сутки, со столом). Утром он появился точно в шесть, трезвый, в тех же сапогах, с тетрадкой и карандашом в нагрудном кармане. Разговаривать по дороге он не стал. Сидел на дрожках рядом со мной, смотрел по сторонам и молчал. Молчание его было не угрюмым и не враждебным. Оно было рабочим: как молчит хирург перед операцией, собирая в голове последовательность действий.

Я молчал тоже. Это было правильное решение. Я знал по опыту (нижнеярскому, из прошлой жизни), что специалиста высокого уровня нельзя торопить вопросами до того, как он сам осмотрит объект. Каждый вопрос, заданный раньше времени, формирует у специалиста ожидание, а ожидание искажает наблюдение. Хомутов должен был увидеть глину, площадку, рельеф, воду, подъезд своими глазами, без моих комментариев.

Пятнадцать вёрст проехали за два часа. Утро было тёплое, позднеавгустовское, с лёгкой дымкой над полями. Ковыль из серебристого стал рыжеватым: осень подбиралась. Где-то в балке перекликались перепела. Ерофей (которого я взял вместо наёмного извозчика) молча правил лошадью и периодически сплёвывал в сторону, что у него означало полное спокойствие.

У Лесного оврага Хомутов сошёл с дрожек, не дожидаясь остановки. Перехватил мешок, вынул из него молоток с деревянной ручкой (геологический, маленький, как игрушечный), тетрадку и карандаш. И пошёл.

Я следовал за ним в четырёх шагах. Не рядом, не впритык. В четырёх шагах. Профессиональная дистанция: достаточно близко, чтобы слышать, достаточно далеко, чтобы не мешать.

Хомутов подошёл к обрыву. Присел. Ковырнул стенку молотком. Отколол кусок глины. Повертел в пальцах. Размял. Понюхал. Потом, к моему изумлению, положил комок на язык, подержал и выплюнул. (Старый метод: по вкусу можно определить содержание карбонатов, солей и песка. Я знал об этом теоретически. Хомутов делал это, как чистил зубы.)

Потом он встал и пошёл вдоль обрыва. Медленно. Останавливаясь каждые двадцать шагов, откалывая образцы, записывая что-то в тетрадку. Я видел его записи краем глаза: не буквы, а значки, понятные только ему.

Потом он поднялся наверх. Вышел на ровное место. И начал мерить площадку шагами. Туда, обратно. Поперёк, по диагонали. Записывал. Делал зарисовки: контур площадки, рельеф, расстояния. Один раз остановился, глянул на юг (откуда дует ветер) и сделал пометку.

Это продолжалось полтора часа. Я сидел на камне и ждал. Ерофей курил у дрожек. Лошадь щипала траву. Перепела в балке замолчали: видимо, им надоело.

Наконец Хомутов закончил. Подошёл к большому валуну у края обрыва. Сел. Раскрыл тетрадку на чистой странице. Достал карандаш и начал считать: столбиком, мелко, быстро. Считал минуты три. Потом закрыл тетрадку, убрал карандаш и впервые за два часа посмотрел на меня.

– Глина первого сорта. Жирная, пластичная, без крупных включений. Карбонатов немного, при обжиге даст ровный цвет. Запасов на этом обрыве, по моей оценке, лет на двадцать пять при средней выработке.

Пауза. Я ждал.

– Печь Гофмана поставить можно. Двенадцать камер, три топки, труба не меньше восемнадцати аршин. Площадка позволяет. Ветер с юга, тяга будет. Вода в Каменке, полверсты, для замеса годится. Подъезд с дороги удобный, грунт плотный, возы пройдут.

Ещё пауза.

– Три месяца до первого обжига. Если рабочие толковые и если не будет дождей в сентябре.

Он замолчал. Я понял, что это всё. Больше слов не будет. Хомутов выдал диагноз. Теперь ждал решения.

– Начинаем, Андрей Васильевич.

Хомутов хмыкнул. Это был, как я позже узнал, его высший знак одобрения.

III

Разговор по существу состоялся на обратном пути, в дрожках. Ерофей правил молча. Хомутов, впервые за всё утро, заговорил длинно.

– Значит так. Кольцевая печь работает по следующему принципу. Двенадцать камер расположены по овалу. Огонь идёт по кругу: в одной камере обжиг, в соседней дозревание, в следующей остывание, в следующей выгрузка готового кирпича, потом загрузка сырца, потом сушка. Шесть стадий одновременно. Непрерывный цикл. Печь не гаснет, пока есть топливо и сырец.

Он говорил иначе, чем в первой части разговора. Там были факты. Здесь была страсть. Его голос стал ровнее, увереннее, и руки, которые до этого лежали на коленях, начали двигаться: он жестикулировал, рисуя в воздухе камеры, дымоходы, топки.

– Экономия топлива по сравнению с напольной печью: в два раза. Выработка: в три раза больше. Качество кирпича: выше на марку, если температурный режим соблюдён. Одна кольцевая печь из двенадцати камер при работе восемь месяцев в году даёт до полумиллиона штук.

Полмиллиона штук. Я мысленно перевёл в деньги: при цене двенадцать рублей за тысячу, это шесть тысяч рублей валовой выручки в сезон. Минус расходы на топливо (дрова, рублей пятьсот), жалованье рабочим (двадцать человек по пятнадцать рублей в месяц, восемь месяцев, две тысячи четыреста), содержание инженера (сто двадцать в месяц, тысяча), транспорт (рублей триста), непредвиденное (пятьсот). Итого расходов: около четырёх тысяч семисот. Прибыль: тысяча триста рублей в первый год. Скромно, но к третьему году, когда объём вырастет и рынок расширится на соседние уезды, прибыль удвоится.

Я не произнёс это вслух. Хомутова не интересовали деньги. Его интересовали печи.

– Андрей Васильевич. Вопрос. Вы строили кольцевую печь раньше?

– Строил. Под Саратовом, в семьдесят третьем. Десять камер, не двенадцать. Работает до сих пор.

– Что пошло не так?

Он удивлённо повернулся ко мне. Впервые за день на его лице мелькнуло что-то, отличное от профессиональной невозмутимости.

– С чего вы взяли, что что-то пошло не так?

– Если бы всё было идеально, вы бы не уехали из Саратова.

Хомутов помолчал. Потом хмыкнул (второй раз за день; я начинал вести счёт).

– Хозяин запил. Не я, хозяин. Пропил деньги на топливо. Печь остановили. Я ушёл. Потом хозяин протрезвел, нашёл нового инженера. Тот кое-как запустил. Работает, но криво: температурный режим не тот, кирпич идёт второго сорта вместо первого.

– Андрей Васильевич. У меня хозяин не пьёт.

– Это я заметил.

– А вы?

– Я пью по выходным. Иногда по пятницам. Когда работаю, трезв. Это принципиальная позиция. Пьяный инженер – мёртвый клиент.

Он произнёс это ровно, без бравады, как произносят техническое условие. Температура обжига: 900 градусов. Пьяный инженер: мёртвый клиент. Факт.

– Устраивает, – ответил я.

– Тогда вот что. Кирпич вам нужен к весне следующего года?

– К весне.

– Значит, стройка начинается сейчас. Фундамент печи заливаем до морозов. Это сентябрь-октябрь. Стены камер выкладываем из привозного кирпича или из нашего сырца, который я начну обжигать в маленькой опытной печи параллельно. Крышу ставим из кровельного железа.

– Я договорюсь о железе.

Хомутов остановился на полуслове. Повернулся ко мне.

– Вы разбираетесь в технике, Павел Андреевич?

– Немного. Читал.

Он хмыкнул. Не поверил. Но принял. Инженер, который тридцать лет работает с заказчиками, привыкает к тому, что заказчики иногда знают больше, чем показывают. Лучший заказчик, в его представлении, это тот, кто знает достаточно, чтобы задать правильный вопрос, и достаточно умён, чтобы не задавать лишних.

– Вы не обычный чиновник, – произнёс он после паузы.

– Да нет, обычный.

Ерофей сплюнул. Лошадь прибавила ходу: чувствовала конюшню.

IV

Разговор о сроках и деньгах состоялся вечером того же дня, в управе. Я расстелил на столе лист с расчётами, которые составил ещё в июле, после поездки с Морозкиным. Хомутов склонился над столом, упершись кулаками в край, и читал молча, водя пальцем по строчкам.

Строительство печи: двенадцать тысяч рублей (основная статья). Подсобные помещения: навес для сушки, сарай для рабочих, склад для готовой продукции. Три тысячи. Закупка топлива и сырья на первый сезон: четыре тысячи. Жалованье: инженер плюс десятник плюс рабочие: две тысячи в год. Резерв: четыре тысячи.

Итого: двадцать пять тысяч. Из них двадцать вносит Морозкин, пять – я.

Хомутов дочитал. Выпрямился.

– Кирпич нужен к весне восемьдесят второго. Для городских нужд, вы сказали.

– Для городских нужд, для продажи, для строительства. Бережанск стоит деревянный. Ему нужен камень. Камня здесь нет. Кирпич заменит камень.

– Значит, стройка осенью и зимой.

– Да.

Хомутов поморщился. Не капризно, а профессионально: как морщится хирург, когда ему говорят, что операция должна быть сегодня, а не через неделю.

– В мороз не строят.

– Фундамент до морозов. Стены печи из нашего же сырца, обожжённого в опытной малой печи. Крышу из кровельного железа, я договорюсь с поставщиком из Нижнего.

Он смотрел на меня. Долго. Профессиональная оценка: не человека, а задачи, стоящей за человеком. Потом произнёс:

– Мне нужен десятник. Толковый, не пьющий. Знакомых здесь у меня нет.

– Найдём.

– Мне нужно двадцать рабочих. Копать, таскать, замешивать, класть. Не мастеровых, мастеровых я выучу сам. Просто крепких мужиков, которые умеют работать руками и не запьют на третий день.

– Найдём.

– Мне нужно, чтобы вы не лезли в технику.

Я улыбнулся.

– Андрей Васильевич. Я менеджер, не инженер.

Он не понял слова «менеджер». Но понял интонацию.

– Хорошо, – произнёс он. Это было его первое «хорошо» за весь день. Оно стоило дороже любого контракта.

V

Морозкин приехал на площадку первого сентября, через неделю после приезда Хомутова.

Я не стал их знакомить заранее. Это был сознательный ход: пусть Хомутов освоится, проведёт дополнительные замеры, составит свой план, прежде чем встретиться с человеком, который вкладывает двадцать тысяч рублей. Инженер, которого представляют инвестору в первый день, чувствует себя наёмником. Инженер, который неделю работал на площадке и уже считает её своей, чувствует себя партнёром.

Морозкин приехал верхом (он не любил дрожки: старообрядческая привычка к простоте). Спешился. Оглядел площадку. Хомутов к этому моменту уже вбил четырнадцать колышков по контуру будущей печи, натянул бечёвку, расчистил участок от кустарника и разметил место для фундамента мелом на камнях.

Они увидели друг друга и замерли на секунду. Два абсолютно разных человека: Морозкин – невысокий, тихий, аккуратный, в добротном, но скромном сюртуке; Хомутов – крупный, небрежно одетый, с глиной на руках и с выражением лица, которое скорее отпугивало, чем привлекало. Но что-то между ними щёлкнуло. Я видел это: мгновенное узнавание, которое происходит между людьми, привыкшими работать руками и оценивать друг друга не по словам, а по сделанному.

Морозкин подошёл к ближайшему колышку. Потрогал его. Посмотрел на бечёвку. Оглядел разметку.

– Это контур печи?

– Контур, – ответил Хомутов. – Двенадцать камер. Овальная. Длина тридцать два аршина, ширина двадцать. Труба здесь. – Он показал рукой на место, отмеченное крестом из камней.

– Высота трубы?

– Восемнадцать аршин. Минимум. Лучше двадцать. Тяга зависит от ветра, а ветер здесь с юга.

Морозкин обошёл контур. Молча. Потрогал землю, как трогал глину в обрыве в июле, когда мы приезжали вдвоём. Встал, отряхнул руки. Повернулся к Хомутову.

– Когда начинаете?

– Уже начал.

Морозкин чуть приподнял подбородок. Это было его выражение удовлетворения: не улыбка, не слово, а движение подбородка на полдюйма вверх. Старообрядцы не тратят лицевые мышцы на эмоции, которые можно выразить позвоночником.

– Хорошо, – произнёс он.

Хомутов хмыкнул.

Два слова. «Хорошо» и хмыканье. Это было всё, чем они обменялись при первом знакомстве. Но за этими двумя словами стояло полное взаимное понимание: один знает, как строить, другой знает, зачем платить, и оба предпочитают делать, а не обсуждать.

Я стоял в стороне и наблюдал. И думал то, что не мог произнести вслух, потому что ни один из них не понял бы: «Хорошая команда получается. Хомутов – технический директор. Морозкин – финансовый директор. Я – генеральный. Структура управления стандартная. Функции разделены. KPI определены. Вот только объяснять им эти термины – занятие, которое, пожалуй, подождёт до следующего века.»

VI

Рабочих набирали четвёртого сентября.

Краснов помог: передал через своих в нижнем городе, что «голова набирает людей на стройку за рекой, плата пятнадцать рублей в месяц, жильё и стол». Пятнадцать рублей были серьёзными деньгами для нижнего города, где грузчик на пристани получал десять, а подёнщик на огородах – семь. Пришли тридцать пять человек.

Хомутов проводил отбор сам. Я стоял рядом, но не вмешивался. Место было у оврага, под навесом, который рабочие самого Хомутова (два подручных, приехавших с ним из Саратова) собрали за два дня из привезённых досок.

Очередь стояла тихо. Мужики в рабочих рубахах, подпоясанные верёвками, в лаптях или в сапогах, стояли и ждали. Некоторые курили. Некоторые переглядывались. Все смотрели на Хомутова с осторожным уважением, с каким в уездных городах смотрят на любого человека, от которого зависит заработок.

Хомутов сидел на чурбаке, расставив ноги, положив руки на колени. Перед ним стоял табурет, на табурете лежала тетрадка с карандашом.

– Следующий.

Подходил первый.

– Как звать?

– Семён Прохоров, Андрей Васильевич.

– Лет сколько?

– Тридцать восемь.

– Руки покажи.

Мужик протянул ладони. Хомутов посмотрел: мозоли, шрамы, форма пальцев. Я понял, что он читает руки, как Вебер читал пульс, как Сычёв читал ведомости: профессионально, на автомате, извлекая информацию быстрее, чем собеседник успевал её скрыть.

– Копал когда?

– Копал, Андрей Васильевич. Канавы, колодцы.

– Печи клал?

– Не доводилось.

– Не пьёшь?

– Выпиваю. По праздникам.

– Праздников у меня нет. У меня рабочие дни и выходные. В рабочие дни пить нельзя. В выходные – можешь, но чтобы в понедельник стоял ровно. Понял?

– Понял, Андрей Васильевич.

– Записываю.

Следующий. Следующий. Следующий. Тридцать пять человек за два часа. Хомутов задавал каждому одни и те же пять вопросов. Руки, опыт, выпивка. Троих отсеял сразу: у одного руки дрожали (пьёт не по праздникам), у другого больное плечо (поднимать не сможет), третий начал торговаться о плате прямо в очереди (характер).

В итоге записал двадцать два. На два больше, чем требовалось: запас на случай, если кто-то не выйдет в первый день.

Когда последний из записанных ушёл, Хомутов закрыл тетрадку, сунул карандаш за ухо и впервые за весь день повернулся ко мне.

– Народ крепкий. Руки рабочие. Пьют, конечно, но не больше обычного. Двоих обучу класть кирпич. Одного – на топку. Остальные – копать, таскать, замешивать.

– Десятник?

– Семён Прохоров. Первый в очереди. Руки хорошие, взгляд прямой, не врал про выпивку. Назначаю его. Двадцать рублей ему, вместо пятнадцати.

– Согласен.

Хомутов хмыкнул.

Я подумал, что кадровый менеджмент в XIX веке отличается от кадрового менеджмента XXI века примерно так же, как керосиновая лампа отличается от электрической: принцип тот же (найти хорошего работника и удержать его), технология другая (вместо собеседования и резюме – «руки покажи»), а результат зависит от того же самого: от умения того, кто нанимает, видеть в человеке не то, что тот говорит, а то, что он может.

Хомутов видел. Это было его главное профессиональное качество, и стоило оно гораздо больше ста двадцати рублей в месяц.

Мы поехали обратно. Солнце садилось за Волгу, и небо над рекой стало тем особенным волжским оранжевым, который я видел каждый вечер и к которому до сих пор не привык: густым, тёплым, как будто в нём растворили полфунта мёда.

– Андрей Васильевич, – обратился я, когда дрожки выехали на бережанскую дорогу. – Один вопрос.

– Ну.

– Вы остаётесь на три месяца. А потом?

Хомутов помолчал. Потом посмотрел на оранжевое небо, как будто искал ответ среди облаков.

– Посмотрим, – произнёс он. – Если печь получится. И если вы будете платить в срок. Тогда – посмотрим.

– Я буду платить в срок.

– Это все говорят.

– Я не все.

Он снова хмыкнул. Третий раз за два дня. Это, по его шкале, было уже чем-то вроде восторга.

Ерофей сплюнул. Лошадь перешла на рысь. Бережанск показался впереди: колокольня, крыши, дым из труб. Маленький город на большой реке, которому я, судя по всему, только что нанял будущее.

Сто двадцать рублей в месяц. Квадратная голова. Глина под ногтями.