Текст книги "Городской голова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Глава 22

Тридцатого декабря, в четверг, я встал в шесть утра.

За окном было ещё тёмно – декабрьский рассвет в Поволжье наступает не раньше восьми. Глафира уже возилась на кухне, гремела заслонкой печи; я слышал её через дверь кабинета, и это был успокаивающий звук – означающий, что обычный день в доме начался. Необычным было то, что я в этот день уезжал в Казань.

Я оделся – вчера с вечера приготовил дорожный комплект: толстая шуба из овчины, под ней – шерстяной жилет, поверх белой рубахи; вязаный шарф; валенки (не парадные, а серые дорожные, с тройными войлочными подошвами); шапка-ушанка; перчатки. Опечатанный пакет для советника Долгушина – из нескольких слоёв толстой бумаги, перевязан бечёвкой, заверен сургучной печатью Пивоварова. Я положил его в плотный кожаный портфель, портфель – под шубу за пазуху, к сердцу. Так меня учил ещё настоящий Стрешнев (я находил его записи по разным привычкам дорожных дел): важные бумаги всегда под шубой у сердца, не в санях и не в багажном ящике, потому что сани могут перевернуться, ящик может потеряться, а у сердца бумага сидит, пока сидит сам.

Глафира встретила меня в кухне с готовым завтраком.

– Павел Андреевич-с, яичница, четыре яйца, как любите. Чай, свежий. Хлеб с маслом. И ещё – вот вам в дорогу: мешочек с сушками и картошкой варёной, в тряпочке, в рогоже. Поешьте на постоялом дворе. Без этого ни – дорога длинная.

– Спасибо, Глафира Степановна.

– И ещё, Павел Андреевич-с, на обратную дорогу – картошка с селёдкой у меня будет готова. После такого пути лучше сытное, не холодное. Возвращайтесь к девяти вечера, как сказали, я всё подам горячим.

– Обязательно, Глафира Степановна.

Я ел быстро. Ерофей во дворе запрягал. Его ямщицкий тулуп, сохранённый ещё с его молодых лет (двадцать два года у Стрешневых), был уже на нём. Он выбрал для дороги пару: основную лошадь Серко – он ровный, выносливый, не устаёт на дальних расстояниях – и пристяжную Гнедого, более молодого, резвого, для подмоги в трудных местах. Сбруя проверена вечером, полозья саней промазаны жиром, под сиденье положены шкуры овечьи для тепла.

В половине седьмого утра мы выехали.

Сорок вёрст по тракту Бережанск – Казань. Через Боровое, Ильинское, поворот на Щучье озеро, мимо Заборища и далее в казанские предместья.

Ерофей правил молча. В дальних поездках он с купцами и головами вообще не разговаривал – у него было такое убеждение, что ямщику на тракте полагается быть молчаливым, если пассажир не просит. Просить я не просил.

Смотрел на проходящий пейзаж. Зимние поля, открытые всеми сторонами, белые до горизонта, пересечённые редкими оврагами и перелесками. Дорога – узкая, утоптанная полозьями за три зимних месяца; на обочинах – снежные валы по пояс, набитые снегопадами. Местами – столбы вёрст, чугунные, с цифрами по румяной ржавчине. Воронья по берёзам, чёрные на белом. Тонкие дымы из труб редких деревень по правую руку и по левую.

На пятнадцатой версте, у Щучьего озера, через дорогу пересекал волчий след. Одиночный – от леса к лесу. Ерофей слегка натянул вожжи, замедлил лошадей, пока мы проезжали то место, где след пересекал наш путь.

– Одинокий, – произнёс он не оборачиваясь. – Это хорошо, Павел Андреевич. Не волчица с выводком. Одинокий сытый, гуляет.

– Хорошо.

– Зимой здесь раз в неделю след. Пастухи из Заборища их к нам не подпускают. Собак держат, сигналят.

Это было самое длинное изречение Ерофея за первые два часа пути.

В девять утра мы подъехали к постоялому двору в Ильинском. Двадцать пятая верста. Отсюда – самое узкое место пути, перевал через холмистое место «Лысая горка», где ещё до февраля семьдесят восьмого года стоял разбитый шлагбаум старой заставы. Сейчас – свободно, но лошадей нужно попоить, проверить сбрую.

Постоялый двор – бревенчатая изба в два сруба, с большим двором, конюшней на двенадцать голов, с вывеской «Двор купчихи Уткиной, ночлег, корма, чай». Въехали во двор. Из конюшни уже выбежал мальчик лет двенадцати, принял лошадей у Ерофея, повёл к водопойной колоде.

Я вошёл в трактирную комнату.

В комнате было тепло, пахло печным дымом, сушёным сеном, чуть – самоваром. За прилавком стояла хозяйка – невысокая, плотная женщина лет пятидесяти, в тёплом шерстяном платье, в тёмном платке. Посмотрела на меня внимательно:

– Вы – бережанский голова?

Я снял ушанку. Внутри у меня немного ёкнуло – ни в какой предыдущий день этого года меня никто не узнавал в лицо за двадцатью пятью верстами от Бережанска.

– Павел Андреевич Стрешнев. Да.

– Марфа Никитична Уткина. Очень рада. Прошу – чаю, с дороги.

Она сама налила из самовара – большой жестяной стакан с ручкой, по-возничьи, – поставила передо мной на дубовый стол. Пододвинула тарелочку с сахаром и с тонко нарезанным лимоном.

– Марфа Никитична, вы меня как узнали? Вы в Бережанске бывали?

– В Бережанске не была десять лет, Павел Андреевич. Но мой племянник Егор – приказчик у братьев Кацев в Саратове. Он у нас в августе гостил, рассказывал. И про освещение, и про то, что голова там умный, разумный, дело ставит правильно. Потом в ноябре ваши саратовские, когда ехали к вам на церемонию с керосином, у меня тут ночевали. Тоже рассказывали хорошо. Вот я вас по рассказам и узнаю.

Я молчал секунду. Потом кивнул:

– Значит, на Волге обо мне уже говорят.

– Говорят, Павел Андреевич. Говорят по-доброму. Нам это, знаете, на тракте важно: кто едет – к нам. От вас в Бережанск и из Бережанска – спокойно. А то бывали годы, когда, бывало, через Лысую горку купцы переезжать не хотели, объезжали стороной на двадцать вёрст.

– От кого зависело?

Она ушла за прилавок, вернулась с пирогом – с капустой, горячим, прямо из печи.

– От вас – не зависело, Павел Андреевич. От губернских. От того, кто тракт охранял. У нас в восемьсот семьдесят восьмом году четыре купца на тракте пропали бесследно – за один месяц. Тогда и пошли в объезд. А сейчас – спокойно. Губернатор Облонский порядок наладил. Берите пирог, Павел Андреевич, на дорогу.

– Марфа Никитична, а сколько я должен?

– Десять копеек за чай, двадцать за пирог, кому – без платы, вам – без платы. Вы у меня гость. В обратную дорогу заглянете – тогда считать будем.

Я положил на стол полтину – пятьдесят копеек, за всё с запасом. Она посмотрела, покачала головой:

– Павел Андреевич. Я не беру, что не положено.

– Марфа Никитична, берите. Это – за уважение.

Она забрала полтину, спрятала в ящик под прилавком. Не рассыпалась в благодарностях – это у неё было от уважения к деловому порядку.

Через пятнадцать минут мы с Ерофеем снова сидели в санях. Лошади напоены, овсу получили полведра каждая, сбруя выверена. Я доедал горячий пирог с капустой, Ерофей тронул. Впереди было ещё пятнадцать вёрст до Казани.

В половине первого мы въехали в Казань.

Ракитин тридцать восьмого года бывал в Казани три раза, последний – в две тысячи двадцать первом, на конференции по городскому транспорту. Казань тогда была современный миллионник с метрополитеном, стеклянными офисными башнями, реконструированной набережной и новым стадионом у Казанки. Основные ориентиры – Кремль с белыми стенами, минарет Кул-Шариф, силуэт Сююмбике – узнаваемые через полтора столетия.

Сегодняшняя Казань была другая. Двухсот с небольшим тысяч жителей. Без стеклянных башен, без метро, без реконструированной набережной. Но – с теми же белыми стенами Кремля наверху, с тем же шатровым силуэтом Сююмбике, с видом Петропавловского собора в старой нижней части города, узнаваемым по двойному барочному верху, который я помнил по фотографиям конца двадцатого века. Кул-Шарифа в восемьсот восемьдесят первом году не существовало – он был разрушен при взятии города в одна тысяча пятьсот пятьдесят втором, а восстановлен только в начале двухтысячных.

Город жил густо. На Большой Проломной, по которой мы ехали к губернаторской площади, было оживление: извозчики, крестьянские сани с дровами и сеном из окрестных сёл, купеческие сани с товаром с пристани, редкие экипажи чиновников. Лавки с открытыми ставнями; у каждой – приказчик зазывал прохожих.

Ерофей уверенно правил. Он в Казани бывал раз десять – тракт этот знал хорошо, и, кроме того, на Большой Проломной четырнадцать лет назад работал возницей у одного купца, до того как перешёл к Стрешневым.

Губернаторская площадь – широкая, прямоугольная, с памятником Александру Николаевичу в центре (поставлен в семьдесят восьмом по случаю двадцатипятилетия царствования, ещё не знавшего, что следом будет убийство и Троицкий манифест). По одной стороне – здание губернского правления, двухэтажное, классического типа, с портиком на шести колоннах, с двуглавым орлом на фронтоне. По другой – собор. По третьей – здание окружного суда. По четвёртой – губернаторский дом.

Ерофей остановил сани у правого угла губернского правления, чтобы не занимать парадный подъезд. Я вылез, поправил шубу, взял портфель с пакетом из-за пазухи (кожа согрелась о тело, и пакет внутри был тёплым). Пошёл к главному входу.

В приёмной советника Долгушина дежурил секретарь – молодой чиновник в форменном виц-мундире, с бумагами на столе и стопкой визитных карточек рядом.

– К Михаилу Петровичу?

– Стрешнев, городской голова Бережанска. По письму от двадцать седьмого декабря.

Секретарь провёл рукой по списку.

– Да, есть запись: «объяснения по статье 62 направить не позднее 12 января». Но вы – на день ранее?

– Я лично привёз. Посчитал правильным не пересылать.

Секретарь поднял брови – коротко, неофициально. Это у него было профессиональное удивление: приёмы у советника Долгушина происходили при нотариате, при поверенных, при чиновниках нижнего звена; городской голова уезда лично, из Бережанска, сорок вёрст, зимой – редкость.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Михаил Петрович сейчас у губернатора, вернётся через двадцать – двадцать пять минут. Чаю вам подать?

– Подайте, пожалуйста.

Я сел на деревянный диван у окна. В приёмной уже сидели два других посетителя: худой седой чиновник с папкой (из Новокрещенска, по поземельному сбору, как он сам коротко представился) и молодой человек в тёмном сюртуке, с длинными волосами, с лицом сосредоточенным. Второй, видимо, ждал кого-то по частному делу.

Чиновник из Новокрещенска, оказавшись рядом со мной на диване, заговорил первый – видимо, его разрывало от скуки ожидания.

– Антон Филиппович Перфильев, из Новокрещенска. Второй день жду приёма. Вчера Михаил Петрович весь день был в разъездах, сегодня – у губернатора.

– Павел Андреевич Стрешнев, Бережанск.

– Вы – тот самый Стрешнев? У меня племянник из Николаевки рассказывал – вы там в ноябре открыли воскресную школу?

– Открыли.

– Молодцы. У нас в Новокрещенске тоже пора бы, да некому. Учитель один на весь уезд, и тот пьёт.

Это было меня даже повеселило: у Перфильева была та особая манера уездного чиновника средней руки, когда говорят не формальными словами, а повседневно, с иронией к собственной среде. ГГ в Нижнеярске такая манера у чиновников почти отвыкла слышать – в двадцать первом веке публичные формулировки все обтягивали стандартом.

Секретарь принёс два стакана чая и сахарницу с мелким сахаром. Я отпил. Чай крепкий, горячий, хороший. После морозной дороги – как раз то, что надо.

Через двадцать три минуты из кабинета вышел советник Долгушин. Плотный, среднего роста, в форменном виц-мундире советника губернского правления с серебряными пуговицами, с орденом Святого Станислава третьей степени на правой стороне груди. Лет под шестьдесят – я понимал, что он ровесник Серафима. Седые бакенбарды аккуратно подстрижены, лицо выбритое. Глаза – усталые, но внимательные, с тем особым обзором опытного служащего, который за двадцать секунд умеет оценить посетителя по шубе, осанке, выражению, взгляду.

Посмотрел список в руке секретаря. На меня.

– Стрешнев? Павел Андреевич?

– Да, Михаил Петрович.

– Собственной персоной? Заходите.

Кабинет был просторный, с высокими окнами на Губернаторскую площадь, с письменным столом тёмного ореха, с двумя шкафами документов, с картой Казанской губернии на стене. Долгушин сел за стол, указал мне на стул напротив.

– Садитесь, Павел Андреевич. Как доехали?

– Без происшествий, Михаил Петрович. Выехали из Бережанска в половине седьмого утра, сюда – в половине первого.

– Хорошая погода. Ваш Ерофей тракт знает?

– Хорошо знает.

– Его я помню – возил Стрешневых уже в семьдесят первом, когда я в палате работал младшим делопроизводителем и приезжал с ревизией. Он тогда уже был у вашего покойного отца.

– Двадцать два года у нас.

– Уважаемый возница. Передавайте привет.

Долгушин имел привычку начинать деловые разговоры с мелких бытовых деталей – видно было, что это у него профессиональный приём: посетитель расслабляется, переходит на нормальный тон, избавляется от парадной жёсткости. Я тоже расслабил плечи.

– Михаил Петрович. Пакет при мне.

Я достал из портфеля опечатанный свёрток, подал через стол. Долгушин принял. Осмотрел печати. Вскрыл сам, не через секретаря. Достал все документы, разложил перед собой на столе.

Читал минут двенадцать.

Сначала моё сопроводительное письмо – две страницы, сухие, вежливые, с точными ссылками. Прочёл быстро. Кивнул.

Потом новую редакцию договора товарищества. Задержался. Прочёл весь. Задержался на статье о возврате вклада.

Потом договор оказания услуг. Прочёл.

Потом юридическую справку Белкина. Задержался. Перечитал два места – про прецеденты восемьсот семьдесят шестого и восемьсот семьдесят восьмого года. Поднял глаза.

– Ваш юрист – в Бережанске?

– Артемий Николаевич Белкин, присяжный поверенный. Казанский университет, выпуск восемьсот семьдесят восьмого. Практика в Бережанске два года.

– Белкин. Да, знаю. Он у нас в палате стажировался в семьдесят седьмом. Хороший студент был. Теперь, значит, работает. – Долгушин снова посмотрел на справку. – Прецедент Тимофеева из Чистополя он взял правильно. Я в палате при этом деле был – в качестве младшего делопроизводителя, как раз. Решение было в пользу Тимофеева. Формулировка пошла в обобщение. С тех пор Казанская палата подобные переоформления пропускает без затруднений.

– Значит, моё переоформление – в правовом поле.

– В правовом поле. – Долгушин сложил документы в стопку. – Павел Андреевич. Говорю вам по-хорошему, в порядке исключения и лично: дело у вас плотное. Переоформление – юридически чистое. Расписка о возврате вклада – в форме. Договор услуг – с ретроактивной оплатой – формально тоже допустим, при наличии обоснования (а обоснование у вас есть: инвестиционный вклад фактически не был пущен в коммерческую деятельность). В моём отчёте губернатору я буду рекомендовать прекращение расследования.

– Благодарю, Михаил Петрович.

Он откинулся на спинку стула. Помолчал. Потом наклонился чуть ближе.

– Однако, Павел Андреевич. Вы мне этого не слышали, я вам этого не говорил, но будем откровенны. Запрос, который пришёл к нам из министерства, – не местного происхождения. Казанская палата такими запросами не занимается. Запрос пришёл сверху, из Петербурга, по линии Департамента общих дел МВД. У меня в Петербурге знакомые есть, я кое-что проверил, когда ваш пакет вчера получил в производство.

Я молчал, слушал.

– Инициатором запроса – коллежский советник Мальцев, Евгений Никитич, Департамент общих дел. Зять Гордеева. Это обстоятельство мне рассказал – в частном разговоре – один приятель из министерства, с которым мы служили вместе ещё в шестидесятых. Он этот круг в Петербурге знает.

– Я тоже это обстоятельство предположил, Михаил Петрович.

– Предположили. Тогда вы знаете и то, что через две-три недели после настоящего запроса, по которому у меня дело пойдёт на прекращение, может прийти второй – с другого направления. Мальцев так работает: он параллельные ходы любит. Я не знаю по какому основанию он будет пробовать, но попробует. Может быть, через Департамент полиции. Может быть, через Сенат. Может быть, ещё через третий путь, которого я не предвижу. У вас есть поводы, за которые его люди могут зацепиться?

Я подумал.

– По смыслу – нет. Ничего, что выходило бы за рамки обычной управы. Но по форме – в любом уезде России при старательном служебном расследовании найдётся четыре-пять мелких нарушений за полгода. Я не идеально веду делопроизводство.

– Идеально никто не ведёт. Важно, чтобы нарушения были мелкие и объяснимые. Если крупные и с вашей корыстью – это другое дело. Крупных с корыстью у вас нет?

– Нет.

– Тогда готовьтесь к повторному удару. Я вам повторный удар встречать не буду – меня могут перевести по возрасту на почётный покой в марте, это уже на рассмотрении. После марта с вами в губернии будет работать мой преемник. С ним у вас отношений пока нет. Налаживайте зимой, до марта – посылайте к нам в Казань людей, присутствуйте лично, если есть основания. Не отказывайтесь от знакомств. В губернской администрации сейчас, после убийства Государя, нервно. Все боятся, все осторожны. Лица знакомые – ценятся.

– Понял, Михаил Петрович. Благодарю.

– Не благодарите. Формально я вам ничего не говорил. Это – частное.

Он поставил печать на расписку о получении пакета – большую, казённую, с двуглавым орлом – и передал мне через стол.

– Ответ письменный пришлю. В течение двух-трёх недель, если получится – до двадцатого января.

– Спасибо.

Я встал. Он тоже. Подошёл к двери, подал руку.

– И ещё, Павел Андреевич. Вы правильно приехали лично. Мне было бы достаточно пакета почтой, но ваше личное присутствие – работает в вашу пользу больше, чем вся справка вашего юриста. Я в губернском отчёте отмечу: «голова города Бережанска лично доставил документы». Это никакое не юридическое обстоятельство, но для внутреннего восприятия губернатором – существенное.

– Благодарю.

– Приезжайте ещё в первом квартале. Мне приятно работать с головой, который не боится пяти часов в санях.

– Приеду.

Мы пожали руки. Я вышел.

В приёмной Перфильев из Новокрещенска поднял глаза:

– Ну как, Павел Андреевич?

– Хорошо, Антон Филиппович. Желаю вам того же.

– Дай Бог. Мне уже третий день.

Я вышел на площадь. Ерофей с лошадьми ждал у того же угла. Мороз на улице к трём часам дня сделался немного слабее – градусов, может, десять, не пятнадцать. Небо посерело – к вечеру могло быть снегу.

– Ерофей, едем.

– Едем, Павел Андреевич.

Я сел в сани. Ерофей тронул. Выехали с площади, повернули на Большую Проломную – обратный путь.

Внутри у меня было не торжество, а что-то другое – широкое, ровное, тихое ощущение: дело идёт своим ходом. Не в мой сценарий, но и не против меня. Долгушин, пожилой чиновник, на завершении карьеры, в нарушение служебного протокола сказал мне пять предложений правды, которых я не мог узнать никак иначе. Эти пять предложений стоят всех пяти часов зимней дороги. У меня появился – на два-три месяца – временной зазор на подготовку к следующей волне. За этот зазор я постараюсь сделать максимум: подчистить делопроизводство, закрепить все бумаги, которые могут привлечь внимание, выстроить отношения с будущим преемником Долгушина.

И – главное – я сегодня впервые за том убедился в собственной оценке: Мальцев действительно работает параллельными ходами, и мне это не померещилось.

На обратной дороге к Ильинскому уже темнело. В пять вечера зимой в Поволжье ночь приходит полная. Ерофей включил – не в буквальном смысле, а по-ямщицки – две лампы в сани: одну у передка, чтобы видеть дорогу, другую у подножки, для ориентира. Лампы керосиновые, стеклянные, удобные, в защите от ветра.

Мы ехали медленнее, чем утром. На перевале у Лысой горки пришлось пойти шагом – снег прихватил свежей примесью, полозья тянули тяжелее. Серко и Гнедой работали оба, равномерно. Ерофей вёл ровно, без рывков.

К девятому часу вечера подъехали к Ильинскому. Тот же постоялый двор, та же вывеска, та же Марфа Никитична.

Внутри было тепло, тускло горели две лампы и свеча. Я оттаивал руки у печи. Марфа Никитична молча поставила передо мной чай, потом тарелку горячей капустной щи, потом пирог с луком и говядиной – видимо, дневное оставалось.

Ерофей сел напротив, тоже с тарелкой. Мы ели молча минут десять. Потом Ерофей произнёс:

– Павел Андреевич.

– Да, Ерофей.

– Правильно съездили?

Это был вопрос, которого я не ждал. Ерофей за двадцать два года у Стрешневых задавал вопросы по сути, наверное, раз в год. Это был такой вопрос – он сегодня целый день пять часов правил, пять часов ждал, ещё пять часов возвращался, и в эти пятнадцать часов он, видимо, себе тоже что-то обдумывал про Казань, про пакет, про мою поездку.

– Правильно, Ерофей. По-моему, правильно.

– Это – главное.

Он доел щи молча. Я доел пирог. Марфа Никитична принесла ещё по стакану чая.

Через двадцать минут мы снова сидели в санях. Ещё пятнадцать вёрст до Бережанска.

Ерофей правил ровно. Лампы в санях мерцали при тряске. Небо над головой прояснилось – вторая половина ночи предполагалась ясной, морозной. Над Ильинским уже светило Сириус, яркий, голубой, зимний.

Я сидел в тулупе, закрытый до самого подбородка. Пакет за пазухой уже не был – в портфеле осталась только расписка Долгушина. Казённая печать, двуглавый орёл, подпись. Этого – хватит на две-три недели спокойствия. После – снова работа.

Я думал о Николае. О том, что он сегодня дома, возможно, не ложится спать, ждёт меня. О Глафире с её картошкой и селёдкой. О том, что завтра – тридцать первое, последний день года. О том, что через год будет – должно быть – первая партия кирпича. И что ещё через пять лет Бережанск будет – я в этом был уверен, как профессионал, знающий свою работу – не тот Бережанск, который я принял в марте.

Но главное сегодня – что я сегодня сделал то, что нужно было сделать. И – доехал.

В Бережанск мы въехали в половине десятого вечера. Фонари Соборной горели, как и положено, все тридцать – тёплые жёлтые круги по обеим сторонам улицы. У моего дома четырнадцатый фонарь горел ровно, как горел уже двадцать дней подряд.

Ерофей завёл сани во двор. Лошади распряжены. Прохор открыл дверь. В доме было тепло. Николай в столовой не спал – сидел с учебником, но учебник, я заметил, не раскрыт.

– Папа, как съездили?

– Хорошо, Коля. Ложись спать, уже поздно.

– Подожду, пока поешь.

Глафира накрывала стол. Картошка с селёдкой, как обещала, горячая, с зелёным лучком. Хлеб. Чай. Я поел быстро – устал физически от пятнадцати часов холода. Николай сидел напротив и молчал, только смотрел. Он, видимо, тоже чувствовал, что мне не до разговоров.

– Спасибо, Глафира Степановна.

– На здоровье, Павел Андреевич-с. Хорошо съездили?

– Хорошо, Глафира Степановна.

– Слава Богу.

Я поднялся к себе в кабинет. Расписку Долгушина положил в верхний ящик стола (завтра утром в управу, в постоянный запертый ящик с делом номер восемьсот сорок семь). Открыл тетрадь. Записал одну строчку:

«30.12. Казань. Пакет сдан лично. Долгушин обещал прекращение расследования. Предупредил: второй удар через 2–3 месяца. Готовиться».

Ниже, мельче: «Второй удар».

Закрыл тетрадь. Задул свечу.

Лёг в постель. За окном была зимняя ночь. Завтра тридцать первое. Год на исходе.