Текст книги "Городской голова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава 13

Тарас Лукич Гордеев принимал людей в запираемой комнате наверху «Якоря» шестнадцатого ноября, в среду, после шести вечера. Окно было задёрнуто серой занавеской (её купили ещё при покойном Копейникове, городском голове сорокалетней давности, и с тех пор не меняли). На столе – неполная бутылка кваса, три стакана, подсвечник с двумя свечами. Он сам свечи не зажигал – зажигал Кривцов, входя. Одна из мелких привычек Тараса Лукича: не тратить руки на то, что делают другие.

Трофимов сидел слева, в своём неизменном чёрном сюртуке, и смотрел в край стола, а не на собеседника – его обычная манера в совещаниях такого рода. Белоголовов сидел напротив Гордеева, прямо – он единственный из троих старался держаться собранно. Третий – высокий, в хорошем сером пальто, с тонкими усами и тем особенным выговором, который выдаёт петербургских разночинцев с юридическим образованием, – сидел справа, ближе к двери, как будто заранее готовился выйти.

Гордеев молчал минуту. Потом произнёс:

– Стрешнева надо поймать.

Трофимов слегка склонил голову – полу-согласие, полу-уточнение.

– На чём?

– На взятке. Классика.

Белоголовов чуть двинулся. Он не любил такие разговоры – не по принципам, а по осторожности. Белоголовов был человек тихий. Поддерживал Гордеева в думе, но в открытые заговоры лез неохотно.

– Тарас Лукич. Стрешнев – голова. Есть двое свидетелей – не уголовное, но неприятное.

– Будут двое свидетелей, Фома Кузьмич. Это хорошо. Мы это и устраиваем.

Петербургский человек улыбнулся в тонкие усы. Он не спешил вступать – он был тут не для обсуждения, а для одобрения. Но одно слово добавил:

– Важно, чтобы пришедший был лицом, на которое стрешневский контроль ещё не распространился. Из купечества третьей гильдии, неприметный. И – зависимый от вас финансово, Тарас Лукич. Лучше – по долгу. Отказать не сможет, а согласится без энтузиазма – это правильное сочетание для роли.

Гордеев перевёл взгляд на Трофимова.

– Фома Расторгуев.

Трофимов кивнул один раз. Он знал Расторгуева. Купец третьей гильдии, галантерея на Хлебной, должник Гордеева – девятьсот рублей, три года, два раза просил отсрочки. Взять Расторгуева за шиворот в одиннадцатой главе его жизни и заставить сыграть эту роль – дело вечера, не больше.

– Во вторник. После обеда, – произнёс Гордеев. – Конверт – пустой, деньги внутри не обязательны. Важен сам жест. Не подходит Стрешнев – ответит отказом, ну и ладно. Подходит – тогда посмотрим.

– Хорошо, Тарас Лукич.

Петербургский встал. Надел пальто. У двери обернулся:

– Тарас Лукич. Если сорвётся – не тяните. Пётр Тарасович на прошлой неделе написал, что зять его готов принять документы любого содержания. Министерство внутренних дел не любит подробностей, но любит формальности. Мы в Петербурге умеем формальности.

– Запомню.

Петербургский вышел. Белоголовов ушёл вслед за ним – у него всегда были дела, которые начинались через десять минут после совещания у Тараса Лукича. Трофимов остался.

Гордеев смотрел в стол.

– Фома Ильич согласится, – произнёс Трофимов, не отвлекая от стола.

– Согласится, – подтвердил Гордеев. – Человек за девятьсот рублей на что угодно соглашается. А нам – триста рублей в руку, и пустой конверт на стол. Вся разница – в ста рублях и в одной подписи.

Семнадцатого ноября, в четверг утром, Сычёв вошёл ко мне в кабинет без стука – редкий случай, означающий, что новость не терпит даже тех пятнадцати секунд, которые обычно уходят у него на приветствие и усаживание.

– Павел Андреевич. Вот тут.

– Говорите, Фёдор Игнатьич.

– Источник только что доложил. В ближайшие два-три дня к вам пришлют человека с конвертом. При свидетелях. Имя источник не знает. Знает: из купечества третьей гильдии, вероятно – должник Тараса Лукича. Провокация, Павел Андреевич.

Я отложил перо.

Тридцать восемь лет жизни Ракитина в двадцать первом веке и восемь с половиной месяцев жизни Стрешнева в девятнадцатом складывались в этот момент в один точный профессиональный образ: дело заводится, свидетелей расставляют, конверт фиксируется, акт составляется, виновник выводится за пределы своего кабинета в Мещанскую или в Казань на десять лет. В Нижнеярске у меня был подрядчик, который в две тысячи семнадцатом принёс мне в кабинет коробку с тремя миллионами рублей за «ускорение согласования». Я тогда вышел из кабинета, вызвал двух коллег, вернулся, попросил подрядчика показать коробку ещё раз при свидетелях. Подрядчика посадили на четыре года. Меня, разумеется, вызывали в следственный комитет как свидетеля – три раза. Это был мой единственный опыт подобного рода, и, как оказалось, он мне ещё пригодится. В Нижнеярске у меня был диктофон в телефоне. Здесь будет Сычёв в углу кабинета. Эффективность сопоставима, надёжность – выше: Сычёв не разрядится, не повиснет и не потребует обновления программного обеспечения.

– Фёдор Игнатьич. Делаем следующее. Зовите сегодня же Тёркина и Рыбина Захара Степановича – обоих из управы. Скажите: просим задержаться в управе на три дня, срочно нужно прокомментировать проект постановления о порядке ведения городских дел. Платим им небольшие командировочные – по два рубля в день, из статьи «деловые нужды». Оба сядут в моём кабинете в задней стороне, за малым столом. На нём будет лежать проект постановления, чернильница, перо, чистый лист. Пусть правят и делают замечания. Для них это действительно полезная работа, они оба голосуют у нас «за», и мы их ждём в декабрьской думе союзниками.

– Запишу.

– Параллельно вы готовите бланк акта «о попытке подкупа должностного лица». Стандартный канцелярский формат: имя, звание, дата, время, обстоятельство, сумма, свидетели. Оставьте пустые места. Подпишется при необходимости. Бланк держите в верхнем ящике стола.

– Запишу.

– И ещё. Когда пришедший появится, вы его встречаете в передней, спрашиваете «по какому делу», отвечает вам – любое. Вы ведёте его ко мне в кабинет. Не предупреждаете нас внутри. Сам разберусь. Тёркин и Рыбин уже сидят. Когда человек войдёт – они окажутся в углу как будто случайно. Это должно выглядеть не как засада, а как обычный рабочий день управы.

– Павел Андреевич. Позвольте заметить.

– Позволяю.

– Если сумма в конверте окажется большой – например, сто или двести рублей – то опасность не только в конверте, а ещё и в том, что после нашего отказа Тарас Лукич может устроить жалобу наоборот: что вы у купца забрали и не вернули.

– Правильно заметили, Фёдор Игнатьич. Конверт не вскрываем вообще. Запечатываем сразу при свидетелях, надписываем, убираем в запертый ящик. Возвращать не пробуем. Это – вещественное доказательство, оно хранится у нас до конца возможных разбирательств. Если Тарас Лукич позже захочет, чтобы конверт вернули – пусть обращается с письменной просьбой, тогда комиссионно вскроем и пересчитаем.

– Записано.

Сычёв снял пенсне. Протёр платочком. Надел. И добавил – в его обычной манере, без выражения:

– Я давно не работал с такой провокацией, Павел Андреевич. Последний раз – в шестьдесят седьмом, при покойном голове Никифоровиче. Тогда мы её прозевали. Никифорович получил выговор, ушёл в отставку. С тех пор у меня к этой теме особое отношение.

– Сегодня не прозеваем.

– Сегодня не прозеваем.

Сычёв вышел. Я остался один. Открыл рабочую тетрадь. Записал: «17.11 – подготовка. 18.11 – действие. 19.11 – анализ. 20.11 – стратегия». Четыре дня вперёд. Расчёт может быть сдвинут на сутки – Гордеев, если я его правильно читаю, не станет откладывать дальше пятницы.

В обед Тёркин и Рыбин пришли. Они были довольны. Командировочные в их положении – маленькая радость, но настоящая. Проект постановления их заинтересовал: они его читали за столом у меня в кабинете, перебирая страницы и делая на полях аккуратные пометки. Тёркин, мещанин, ставил крестики. Рыбин, шестидесяти двух лет, ставил галочки. Оба улыбались, как улыбаются пожилые купцы, которые знают, что их позвали не зря, но вслух этим не хвастают.

Я работал за своим столом. Писал справку по дровяному складу. Всё было как обычно. Через открытую дверь из моего кабинета в переднюю доносился скрип пера Сычёва за его столиком у окна.

Семнадцатое ноября прошло без посетителей по моей теме. Я считал: значит, будет восемнадцатое.

Восемнадцатого ноября, в пятницу, Расторгуев пришёл в половине третьего.

Сычёв успел встретить его в передней, доложить мне обычным тоном: «Павел Андреевич, купец третьей гильдии Расторгуев по аренде мастерской у Гостиного двора» – и завести в кабинет. Расторгуев вошёл в купеческом длиннополом кафтане синего сукна, в сапогах, начищенных свежим ваксаным блеском (уже хороший признак: пришёл в лучшем, значит, понимает важность случая). Снял шапку. Поклонился.

– Здравствуйте, Павел Андреевич.

– Здравствуйте, Фома Ильич. Прошу садиться.

Он сел. Слева в углу кабинета, за малым столом, сидели Тёркин и Рыбин Захар Степанович, склонившись над бумагами. Они не подняли головы. Это было хорошо – выглядело естественно. Сычёв остался стоять у дверей, как бы ожидая распоряжений, но не уходя. Тоже обычно.

– По какому делу, Фома Ильич?

Расторгуев замялся. Ему было пятьдесят два года, он был плотный, с сероватым лицом, как у всех людей, которые мало спят от долгов. Руки он держал на коленях, сложенные. Это тоже было признаком – руки он держал так, как держат тряпку, которая скоро понадобится.

– По мастерской, Павел Андреевич. У меня небольшая мастерская у Гостиного двора, перегородка в ряду. Я её снимал у общества, три рубля в месяц. Договор кончается в декабре. Хотел бы продлить. Но у общества – я слышал – цены подняты до четырёх. Просил бы на тех же условиях.

– Фома Ильич, это не ко мне. Это к Гостиному ряду, старостам. Я городской голова, а не арендатор площадей.

– Я знаю, Павел Андреевич. Но – я подумал: если бы вы, как голова, сказали старостам слово… У меня бы, может, получилось.

– Обычно я в такие дела не вмешиваюсь. Иначе за год набирается очередь из ста человек, и на всех моего слова не хватит.

Расторгуев молчал. Мне стало ясно, что сейчас последует вторая часть разговора, которая и есть настоящая. Он подал себя идеально: предлог – правдоподобный, мелкий, не вызывающий подозрений; ход через «слово головы» – обычный для уезда; теперь – переход. Я ждал.

Расторгуев запустил руку во внутренний карман кафтана. Достал конверт. Конверт был белый, плотный, приличный, как для официального письма. Положил на стол. Подвинул двумя пальцами.

– Павел Андреевич. Это – от купечества. В знак благодарности. За труды ваши. За дамбу весенней. За школу осенней. За освещение, которое у нас теперь будет в декабре. За всё. Небольшая сумма, но от чистого сердца. Возьмите.

Он замолчал. В углу перестали скрипеть перья Тёркина и Рыбина. В дверном проёме Сычёв очень тихо переступил с ноги на ногу. Я почувствовал эту тишину всей спиной.

– Фёдор Игнатьич.

– Да, Павел Андреевич.

– Записываем?

– Записываем, Павел Андреевич.

Сычёв подошёл к моему столу. Достал из внутреннего кармана заранее подготовленный бланк акта и чистое перо. Положил перед собой. Обмакнул. Начал писать.

Расторгуев побледнел. Это было постепенное бледнение – сначала шея, потом щёки, потом лоб, – как будто кровь уходила снизу вверх по какому-то своему расписанию. Руки он всё ещё держал на коленях, сложенные, но теперь они дрожали заметно. Он не говорил ни слова.

Я произнёс медленно и чётко, так, чтобы каждое слово было слышно обоим свидетелям в углу:

– Господа, прошу внимания. Восемнадцатого ноября тысяча восемьсот восемьдесят первого года, в пятнадцать часов двенадцать минут, купец третьей гильдии Фома Ильич Расторгуев, находясь в моём кабинете в городской управе Бережанска, предложил мне денежное вознаграждение в виде конверта с неустановленной суммой, мотивируя «благодарностью от купечества за труды по благоустройству». Я, городской голова Павел Андреевич Стрешнев, вознаграждение отклоняю. Прошу внести в акт о попытке подкупа должностного лица.

Я повернул голову к углу.

– Иван Фомич, Захар Степанович. Вы свидетели. Подойдите, пожалуйста.

Тёркин и Рыбин подошли. Тёркин – быстрее, по молодости (он был лет на пятнадцать моложе Рыбина и ещё не отвык двигаться по-купечески). Рыбин – медленнее. Оба встали рядом с моим столом. Сычёв дописал основное тело акта.

– Фома Ильич. Назовите, пожалуйста, сумму в конверте.

Расторгуев разжал руки. Снова сжал. Посмотрел на конверт на столе.

– Я… – он сглотнул. – Я не знаю, Павел Андреевич. Мне передали его. Сказали – передать вам. Сумму мне не называли.

– Кто передал?

Пауза. Длинная. Мне не нужен был его ответ – я знал его, Сычёв знал его, петербургский связной знал его. Расторгуеву было невыгодно называть, и он, вероятно, не назовёт. Но ему надо было дать возможность выбрать.

– Один… один человек.

– Фома Ильич, имя?

– Павел Андреевич, я не могу сказать. У меня семья.

– Я понимаю. Тогда в акте мы записываем: «сумма не установлена, передающее лицо – не названо». Конверт оставляем запечатанным как вещественное доказательство. Сычёв сейчас надпишет на нём время и обстоятельства, запечатает восковой печатью управы, и мы уберём в ящик стола до выяснения. Согласны?

Он закивал. Быстро. Как будто боялся, что я скажу что-то ещё.

Сычёв взял конверт. На восковой палочке расплавил прежде заготовленный воск (он всегда держал запас у себя в углу – для деловых писем; сегодня воск пригодился иначе). Аккуратно запечатал. На обратной стороне мелким почерком надписал:

«Конверт, предложенный купцом 3-й гильдии Фомой Ильичом Расторгуевым городскому голове П. А. Стрешневу 18 ноября 1881 года, в 15 часов 12 минут. Не вскрыт. Передаётся на хранение в запертом ящике стола городского головы».

Положил конверт в отдельный бумажный пакет. Пакет – в тот самый ящик, в котором у меня лежала папка по делу № 847 о лесной концессии Гордеева. Ящик – закрыл. Ключ – на цепочке в жилетном кармане у меня.

Я передал Сычёву акт. Он дочитал, чистым почерком внёс имена свидетелей.

– Подпишите, господа.

Тёркин расписался крестиками-росчерками, в стиле городовой купеческой канцелярии. Рыбин – по-старинному, с завитком внизу. Сычёв – мелко, ровно. Расторгуев – последним. Перо у него дрожало, линия пошла неровная, но подпись разборчивая: «Ф. Расторгуев».

– Спасибо, Фома Ильич. Вы свободны.

Он встал. Поклонился низко. Уже у двери остановился.

– Павел Андреевич…

– Слушаю, Фома Ильич.

– У меня семья. Жена больная, трое детей. Если возможно – пожалуйста…

– Фома Ильич, ваше имя, помимо акта, никто не узнает. Акт лежит у нас в ящике, не в газете. Я не собираюсь докладывать в губернию, доколе не появится для этого прямая причина. Идите домой. К жене и детям.

Он ушёл. Шапку надел уже на лестнице – я услышал, как он её у перил поправлял дважды.

Тёркин вытер лоб платком. Рыбин медленно сел обратно за малый стол, но уже на другой стул – ближе к свету. Они оба молчали минуту. Потом Тёркин крякнул.

– Павел Андреевич, это что было?

– Это, Иван Фомич, была рабочая пятница в городской управе. Вы – свидетели. Прошу вас об одном: о сегодняшнем не рассказывайте никому, пока я сам не попрошу. Ни в трактире, ни жене, ни вслух на думе. Это в ваших же интересах: чем тише – тем безопаснее.

– Павел Андреевич. Я – могила.

– Спасибо, Иван Фомич. Я на это и рассчитывал.

Рыбин ничего не сказал. Он положил обе ладони на стол и смотрел на них. Потом поднял глаза.

– Павел Андреевич. С Тарасом Лукичом вы ссорите себя всерьёз.

– Серьёзно, Захар Степанович.

– Я вас поддержу. Не по любви к вам. По смыслу.

– Спасибо.

Домой я пришёл около шести. Глафира подавала ужин в семь – я успел переодеться, посидеть в библиотеке с сегодняшней почтой (три счёта, два приглашения, письмо от Вебера о расписании его курса гигиены). Николай был в гимназии на вечерней подготовке к экзаменам – Рождественская сессия через три недели. Аграфена Тихоновна уехала к себе ещё до обеда.

Я сел в столовой один. Глафира подала гречневую кашу с маслом и щи.

Внутри было то, что Ракитин в Нижнеярске называл «отскок». После долгой собранности и работы на предельной концентрации, когда всё кончается благополучно и опасность уходит, тело ещё минут сорок не верит, что опасности больше нет. Пустота с тяжестью. Не паника. И не торжество. Что-то третье, лежащее между двумя, и имени этому состоянию нет ни в русском языке, ни, насколько я могу судить, в языках, которые я знаю.

Я ел кашу медленно.

– Павел Андреевич-с, – подала голос Глафира, остановившись у двери.

– Да, Глафира Степановна.

– Кашу ещё?

– Спасибо, не надо.

Она посмотрела на меня коротко, тем особым женским взглядом, которым двенадцать лет в одном доме приучают отличать, когда хозяин просто устал, и когда хозяин что-то пережил. Не спросила. Ушла на кухню.

Я поел и поднялся к себе в кабинет. Зажёг свечу. Сел за стол. Посидел минут двадцать, не делая ничего. Потом открыл рабочую тетрадь и записал:

«18.11. Провокация отбита. Акт составлен. Свидетели: Тёркин, Рыбин З. С. Конверт запечатан, в ящике с делом № 847. Расторгуеву ничего не грозит с моей стороны; с другой стороны – зависит от Гордеева.»

Ниже, чуть мельче: «Адреналиновый отскок. Сорок минут. Пройдёт.»

Закрыл тетрадь. Задул свечу. Лёг в половине одиннадцатого. Уснул почти сразу – в этом смысле тело Стрешнева работало хорошо.

* * *

Тарас Лукич Гордеев получил доклад в половине десятого утра девятнадцатого ноября.

Трофимов пришёл к нему в комнату наверху «Якоря» с копией акта. Копию сделал тот самый канцелярский служитель управы, через которого у Гордеева с Сычёва времён был третий канал сведений (за два рубля в месяц – недорого, но устойчиво). Акт был переписан от руки, аккуратно. Подписи Тёркина, Рыбина, Сычёва, Стрешнева и Расторгуева значились внизу.

Гордеев прочитал раз. Прочитал второй раз. Положил на стол. Посмотрел в окно. На Соборной площади сейчас размещали первый столб будущего керосинового фонаря – работники братьев Шнурковых, подрядившихся у братьев Кац, вбивали опоры. Стук железа о железо едва доносился до второго этажа.

Трофимов ждал. Кривцов стоял у двери, не входил.

Молчание длилось минуты три. По часам, которые Кривцов потом вспомнит, – ровно три минуты двадцать секунд.

Потом Гордеев произнёс:

– Умнее нас оказался.

Трофимов склонил голову – полусогласие, полузначение.

– В четыре удара, – продолжил Гордеев. – Первый: узнали заранее. Второй: расставили свидетелей в том же кабинете, где собирались нас принять. Третий: составили акт при самом Расторгуеве, не дав тому уйти без подписи. Четвёртый – ключевой: не сами подписались, а заставили Расторгуева подписаться. Теперь это не только наш провал, но и его документированный позор.

– Тарас Лукич, – произнёс Трофимов, глядя в край стола, – Расторгуев завтра у ваших ворот.

– Пусть идёт. Долг ему прощу. Девятьсот рублей – небольшая цена за молчание человека, который уже отдал нам единственное, что мог отдать.

Кривцов тихо переступил с ноги на ногу.

– Что теперь, Тарас Лукич?

Гордеев повернулся от окна. Его лицо не выражало гнева – оно выражало усталость. Это было редкое для него лицо, и Кривцов, служивший ему четырнадцать лет, видел его не чаще одного раза в год. Он знал: после такого лица Тарас Лукич обычно принимает длинные решения, которые стоят дорого и приносят результат не скоро.

– Губерния, – произнёс Гордеев. – Сын пишет Мальцеву. Пусть министерство готовит запрос по жалобе на трактирную ревизию – основание у нас есть, ход у них медленный. Добавим ещё два пункта: незаконное распоряжение городскими средствами по дровяному складу – это сейчас готовится, мы это усилим. И – непрямое покровительство ссыльному Залесскому через воскресную школу, если до декабря Залесский что-нибудь сделает в этом клубе чтения. Министерство внутренних дел любит формальности, и у нас будут формальности. Три пункта – это уже не жалоба, это дело.

– Сколько времени потребуется?

– От шести недель до трёх месяцев. Но это уже не наша шахматная партия. Это другого уровня.

– А здесь, в городе?

– Здесь – мы держим оборону. Ничего активного. Стрешневу дадим почувствовать, что мы затихли. Пусть успокоится. Пусть занят собой и декабрьской думой – у него там своё постановление, он к нему готовится. Пусть готовится. Когда Мальцев пришлёт из министерства запрос – это будет неожиданно. В этом вся разница: удар по разнесённым линиям.

Трофимов коротко кивнул. Кривцов – не кивал, он просто слушал.

Гордеев встал. Взял шляпу – сегодня надел перед зеркалом, правильно. Застегнул сюртук.

– Идёмте. Мне нужно к Петру. У него в двенадцать поезд в Казань. Пусть из Казани телеграфирует в Петербург немедленно.

Двадцатого ноября, в воскресенье вечером, мы с Сычёвым сидели в моём кабинете в управе. За окном шёл мелкий ноябрьский снег. На Соборной площади работники братьев Шнурковых уже установили четыре столба для керосиновых фонарей и ставили пятый. До Николина дня оставалось семнадцать дней.

Самовар на моём столе – я завёл привычку заваривать вечерний чай прямо в кабинете, после того, как рабочий день закончился. Сычёв сидел напротив, со своим стаканом. У каждого в блюдечке лежал кусочек сахара – он колол заранее, дома, и приносил в жестянке. На каждом из нас был рабочий сюртук.

– Мы победили, Павел Андреевич.

– Мы выиграли эпизод, Фёдор Игнатьич. Гордеев сегодня злее, чем был неделю назад. Это не победа, это накопление.

Я открыл рабочую тетрадь. На странице «ноябрь – итоги и планы» я записывал свои соображения в формате, который сам придумал ещё в октябре: состояние ресурсов, враги, козыри, ближайшие задачи. Это была сжатая служебная записка самому себе, из тех, которые в Нижнеярске я составлял каждую пятницу.

Я перечислял про себя, для Сычёва – не вслух, но в общем смысле ему понятно:

– Козыри у нас сейчас четыре. Первый: дело номер восемьсот сорок семь о лесной концессии Гордеева – в ящике, запечатано, «оружие, которое нельзя применять первым». Второй: долг Гордеева Цукерману – четыре тысячи, сигнал его финансового напряжения. Третий: думское большинство – шестнадцать голосов, как на освещении в октябре. Четвёртый: кирпичный завод – первая партия в марте, и это значит, что к лету будущего года Бережанск перестанет зависеть от гордеевских кирпичных складов.

Сычёв записывал. Он делал это не потому, что не запомнил бы, а потому, что ему было приятнее держать в руке перо.

– А что добавить, Фёдор Игнатьич?

– Пятый козырь – ваша репутация в нижнем городе. Она растёт, Павел Андреевич. После дровяного склада – особенно. В воскресенье в нижнем городе, по моим сведениям, в четырёх трактирах об этом говорили в пятницу вечером. Содержание – разное, но общее: «голова делает». Это – политический капитал, который невозможно быстро уничтожить.

– Пять козырей.

– Пять.

Я помолчал, прежде чем продолжить.

– Фёдор Игнатьич. Мне этого мало. Нужен шестой – то, что сделает мир с Гордеевым выгоднее войны. Нельзя загонять крысу в угол – она набрасывается. Нам нужно оставить Гордееву дверь, в которую он может выйти без потери лица. Что-то, на что он согласится, потому что это лучше, чем продолжение драки.

Сычёв подумал и предложил:

– Павел Андреевич. Может быть – совместное предприятие?

– Уточните.

– Через три года, когда кирпичный завод заработает в полную силу, на Волге выше Бережанска будет стройка. Там нужен будет хлеб, дрова и известь в огромных объёмах. Тарас Лукич держит пристань и часть дровяной торговли. Если мы ему предложим закрытый контракт на поставки – он согласится. Он купец, не идеолог. Его война с вами – это не против вас лично. Это за контроль над городом, потому что контроль раньше принадлежал ему, а теперь уходит. Если вы ему дадите канал, по которому его деньги продолжают течь, – он пойдёт на мир.

Я посмотрел на Сычёва. Для чиновника уездной управы тридцатилетней выслуги это была формулировка, к которой в Нижнеярске я бы относился с уважением. Сычёв за шесть месяцев работы со мной научился думать на одну-две клетки вперёд.

– Фёдор Игнатьич. Запишите эту мысль. Мы к ней вернёмся весной. После того, как первый кирпич выйдет из печи.

– Записал.

Я закрыл тетрадь. Допил чай.

– Фёдор Игнатьич.

– Да.

– Мы сегодня выиграли один день. А Гордеев ушёл в Петербург.

Сычёв на секунду приподнял бровь. Это у него было выше максимального проявления реакции.

– Почему вы это знаете, Павел Андреевич?

– Потому что я бы сам сделал так на его месте. После четвёртого удара по щеке человек не бьётся на ноге. Он идёт искать палку подлиннее. Палка Тараса Лукича – это Мальцев в министерстве. Сын сейчас, я думаю, пишет ему из Казани или уже из Петербурга.

Сычёв подумал и спросил:

– Готовимся, Павел Андреевич?

– Готовимся, Фёдор Игнатьич. К декабрьской думе – постановление об учёте. Это откроет нам общую позицию. К концу зимы – договор с Морозкиным о расширении, формально, с планом производства на три года вперёд. Это – экономическая база. К весне – первая партия кирпича. Это – символ.

– А к Петербургу?

– А к Петербургу – мы не готовимся. Мы ждём, что он придёт сам. Когда придёт – увидим, с чем. Тогда и будем отвечать.

Сычёв кивнул. Встал. Собрал свой самоваровский стакан, сахарницу.

– Хороший чай был, Павел Андреевич.

– Хороший, Фёдор Игнатьич.

Он ушёл. Я остался один. Свеча оплыла наполовину. За окном продолжался снег.

Я подумал: у Тараса Лукича сейчас, на двадцатое ноября, пять недель до того момента, как его петербургская карта дойдёт до нас обратной почтой. Пять недель – это много. За пять недель в городе может произойти многое: может сгореть дом, может случиться эпидемия, может уйти Гордеев из жизни по здоровью (ему шестьдесят три, и он, по моим сведениям, подагрик), может – я сам сделать ошибку, которая обесценит все пять моих козырей разом. Пять недель – это не спокойное время.

Я задул свечу. Надел пальто. Пошёл домой.

На Соборной площади Шнурковы закончили пятый столб. Двое рабочих замотали основание соломой – от ночной сырости – и пошли отдыхать. Завтра поставят шестой. К Николину дню должны стоять все тридцать.

Я шёл домой пешком. Снег скрипел под ногами – тонко, по-зимнему. На углу у трактира Фролова мне встретился Добросклонов – он возвращался с обхода.

– Пётр Алексеич.

– Павел Андреевич. Докладываю: в городе спокойно.

– Хорошо. Петр Алексеич, одна просьба. В трактире «Якорь» повысьте внимание. Не шум делать – просто внимательнее смотреть, кто и с кем.

– Есть. С сегодня вечером.

– Спасибо. И – спокойной ночи.

– Спокойной, Павел Андреевич.

Добросклонов пошёл дальше. Я дошёл до дома. Прохор открыл ворота. Николай в кабинете наверху уже занимался – я видел его свечу в окне. Занимался подолгу в последние две недели, с тех самых пор, как съездил на завод. Я поднялся в переднюю, снял пальто.

За окнами второго этажа Бережанск засыпал. А где-то между Казанью и Петербургом сейчас сын Тараса Лукича сидел в вагоне и писал письмо зятю. Или уже приехал и передавал его лично.

Пять недель.