Текст книги "Городской голова. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Глава 14

Десятник Савельич явился в управу двадцать девятого ноября в шесть утра. До официального начала рабочего дня оставалось два часа; до заведения вежливых купеческих часов, когда городские деловые разговоры начинаются, – три. Но Савельич пришёл в шесть, потому что по его понятию это было разумное время, чтобы обговорить дневные работы до того, как эти работы начнутся, а не во время их.

Я его ждал. Я встал в пять, чтобы не опоздать к Савельичу. Это был, пожалуй, первый случай в моей жизни, когда городской голова Бережанска оказывался в своём кабинете раньше десятника строительной бригады, а не наоборот. Ракитин в Нижнеярске посмеялся бы над собой – я про себя посмеялся.

– Павел Андреевич, – сказал Савельич, входя и снимая шапку. Шапка у него была из овчины, с вытертым мехом на макушке (там, где ложится рука, когда её снимают). Рукой он провёл по волосам – коротким, седым, сероватым. – Добрый час.

– Добрый, Тимофей Савельич. Чаю?

– Лучше погодя. Сейчас скажу и поеду.

Савельича нанял Морозкин – через приказчика Назара, через знакомых приказчика Назара, через рекомендации на стройке прошлогоднего балкона новой больницы в Нижнем Новгороде, на которой Савельич поработал десятником. Возраст – шестьдесят один. Из мещан. Ровесник Морозкина. Борода – длинная, седая, аккуратно разделена посередине. В бригаде у него двенадцать человек, каждый подобран лично. Сам он редко брал инструмент в руки, но каждый удар ломом в своей бригаде умел оценить на слух – по его собственному выражению – «как музыкант ноту».

Разговор был короткий и практичный. Лесопилка кочубеевских мещан в селе Тихая Пристань, двадцать вёрст от Бережанска (запасной поставщик, с которым Морозкин договорился ещё в сентябре – он любил запасные варианты по всем позициям). Столбы – дубовые, две с половиной сажени высотой, восемь вершков в сечении. Двенадцать штук уже привезены и лежат у стены управы, накрытые брезентом. Вторая и третья партии – по двенадцать – должны быть из Казани, от Долгополова, поставщика, с которым управа заключила контракт в октябре. Долгополов обещал первую казанскую партию к пятому декабря.

– С Соборной начинаем, – сказал Савельич. – От полицейской части до собора. Десять столбов на Соборной, шесть на Торговой, шесть на Набережной, остальные восемь – по привокзальным перекрёсткам. Порядок такой: яму роем, столб подаём, выравниваем, обсыпаем, трамбуем, устанавливаем кронштейн, вешаем фонарь, проверяем. Три часа на столб, если мороз не крепче десяти. Нас двенадцать, так что бригадой – два столба в день. Плюс пеший обход с регулировкой фитилей.

– Пятнадцать рабочих дней на все тридцать.

– Пятнадцать. Плюс отступление на случай плохой погоды и плохого поставщика. Смету, Павел Андреевич, не подведу, если Долгополов не подведёт.

– Он подведёт, Тимофей Савельич. Мы с вами это оба знаем. Вопрос в том, когда.

Савельич поднял брови.

– Павел Андреевич. Вы уверены?

– Уверен. Морозкин держит запас у кочубеевских мещан. Двенадцать лишних столбов. Если казанская поставка сорвётся – берём у Тихой Пристани, на рубль за сажень дороже. Смета потерпит примерно сто пятьдесят рублей перерасхода. Не катастрофа.

– Записал. – Савельич достал из кармана потёртую тетрадочку, сделал пометку карандашом. Почерк у него был неожиданно красивый – старомещанский, с длинными хвостами у согласных. – Значит, я готов к тому, что поставка сорвётся в любой момент.

– Вы – готов. Я – тоже.

Он надел шапку. Поклонился вежливо, без подобострастия. Вышел.

Я пошёл с ним до крыльца. На улице было восемь градусов мороза по моему внутреннему ощущению, которое за шесть волжских зим Ракитина плюс первую стрешневскую научилось отличать восемь от десяти и от двенадцати градусов без термометра. Над городом висело серое утро, только-только начинавшее светлеть на востоке. Из устьев дымоходов шёл тонкий прямой дым – признак устойчивой холодной антициклонной погоды.

Бригада Савельича уже стояла у первого столба, который лежал параллельно Соборной, на двух деревянных подкладках. Двенадцать человек в тулупах, с ломами и лопатами, с серьёзными лицами людей, для которых это обычная работа и ничего из ряда вон выходящего.

Я остался посмотреть, как они начнут. Это была не церемония – это было наблюдение городского головы за работой, которую он заказал. В России и в двадцать первом веке, и в девятнадцатом такое наблюдение было частью профессиональной гигиены. Оно называлось «показать присутствие».

Яму рыли вдвоём, сменяясь через каждые десять минут. Земля была промёрзшая только на поверхности – сантиметров на двадцать, – под ней шёл ещё непромёрзший суглинок, который брали ломом и лопатой. Четыре часа – и яма готова, глубиной в пять четвертей, диаметром в аршин.

Столб подали на плечах – шестеро мужиков, по трое с каждой стороны, с тонкими верёвочными петлями через плечи. Нижний конец столба опустили в яму. Верхний – подняли с помощью рычага, привязанного к трём ваншевым верёвкам (старая технология, которую Савельич объяснял мне пунктом за пунктом, как школьнику, и я слушал с удовольствием, потому что это была конкретная, материальная, работающая инженерия, которой я в Нижнеярске, действительно, не знал).

Когда столб встал, один из мужиков проверил вертикаль отвесом. Поправили. Потом засыпали яму обратно – с камнями, щебнем, промёрзшим грунтом, трамбовали слой за слоем пестом и ногами.

Три часа десять минут. Ровно, как обещал Савельич.

На столб нахлопнули железный кронштейн (приваренный в казанской кузнице, доставлен вместе со столбами), на кронштейн – стеклянный фонарь в медной оправе системы Аргана, с винтом для регулировки фитиля, с маленьким люком для заливки керосина. Проверили крепление. Прикрутили. Отошли на три шага.

Савельич поднял глаза. Я посмотрел вверх.

Столб стоял. Первый из тридцати. На нём висел чёрный силуэт фонаря – пустой, не заправленный керосином, не зажжённый. Над Соборной уже начало светать по-настоящему, и этот одинокий столб, странный и неожиданный на знакомой улице, казался не украшением, а непонятной геометрической вставкой в привычный пейзаж.

Внутри у меня что-то сдвинулось. Это было маленькое, но настоящее удовольствие – того особого профессионального рода, которого я в Нижнеярске испытывал нечасто, потому что в Нижнеярске проекты шли быстро, были большими и давали мало пространства между задачей и её результатом. Здесь, в Бережанске, между распоряжением о пятидесяти четырёх взмахах лопаты и стоящим столбом проходило три часа реальной человеческой работы. Эти три часа я мог наблюдать. Это был проект, который идёт по графику, и я видел каждый час этого графика воочию.

Я вспомнил, что в Нижнеярске в десятые годы двадцать первого века установка похожего по высоте опорного столба освещения занимала, если верить подрядчику, около сорока минут. Кран, два оператора, гидромеханика. Отсутствие необходимости в трёх часах рытья ямы, потому что грунт бурят буром. Савельич со своей бригадой сделал бы такую же работу в восемь раз медленнее, но – давайте себе признаемся – руками, которые бы потом за каждый столб выставляли счёт полтиной за день, а не по десяти тысяч рублей за час машинного времени. Разница между веками была не в скорости, а в экономике.

Я постоял минуту. Потом пошёл обратно в управу.

Первое декабря, среда. Без пяти десять утра ко мне в кабинет вошёл Морозкин. Не позвонил – прямо зашёл, как у нас с ним было принято ещё с лета. В шубе, в тёплых валенках. Лицо у него было ровное, как всегда, но пришёл он без Назара, что означало серьёзный разговор.

– Павел Андреевич.

– Савва Парфёнович. Садитесь.

Он сел. Не снял шубу. Это тоже означало: ненадолго.

– Долгополов. Казанский. Поставка отменяется.

– На каком основании?

– Телеграфировал: «технические трудности, контракт расторгаю, неустойку готов выплатить». Вчера вечером. Сегодня утром я связался с его приказчиком – приказчик сказал, что вчера Долгополов принимал у себя человека из Бережанска. Не назвал имени, но описал: длинный, сухой, в чёрном сюртуке.

– Трофимов.

– Трофимов.

Помолчали. Сумма неустойки по контракту была сто шестьдесят рублей. Её Долгополов честно заплатит – он знал, что Гордеев компенсирует его потери кратно. В конторе Гордеева это, по всей видимости, назвали «цена задержки реформы освещения».

– Тихая Пристань?

– Я только что от Кочубеева. Согласен отгрузить двенадцать столбов в ближайшие два дня. Цена: семь рублей за штуку, против казанских шести. Итого перерасход – двенадцать рублей по ценам и двести – по транспорту, итого около двухсот пятнадцати. Задержка – два дня, как вы и предвидели.

– Берём.

– Берём.

Он встал. У двери обернулся.

– Павел Андреевич. Одна деталь. Тарас Лукич сейчас бьёт не туда, куда бил в октябре. Тогда он бил в думу. Сейчас он бьёт в график. Это значит, он перешёл в режим мелкого изматывания. Ожидайте ещё несколько таких же шагов.

– Савва Парфёнович, я ожидаю. Спасибо.

Он вышел.

Я подошёл к окну. На Соборной уже стояли три новых столба: Савельич с бригадой управились за два дня, по графику. К концу декабря нам нужно было стоять все тридцать, к Николину дню шестого декабря – по крайней мере двенадцать, чтобы было, что зажечь на официальной церемонии. Теперь, с двухдневной задержкой, цифра двенадцать сдвигалась на восьмое. Торжество придётся переносить на один из воскресных дней, скорее всего – на одиннадцатое. Или делать первую половину, двенадцать фонарей, на Николин день, а вторую – к Рождеству.

Я записал в тетради: «первое декабря. Удар Гордеева по поставке. Перерасход 215 ₽, задержка 2 дня. Церемонию – на одиннадцатое декабря или делить пополам. Окончательно – после разговора с Серафимом о молебне и с Добросклоновым о порядке».

Савельич, когда Морозкин дал ему эту новость днём, не огорчился. По моим сведениям, он почесал бороду, отвёл бригаду в трактир «Волга» (не «Якорь» – Савельич туда бригаду не водил принципиально, по своим причинам, о которых не говорил), заказал по стакану щей и полкаравая хлеба на каждого и сказал: «Два дня отдыхать. Жалование идёт. Плотникам и земляным мужикам такое счастье раз в три года выпадает. Гуляем – но только в меру».

Вечером Савельич сам зашёл ко мне в кабинет доложить: «Бригада в порядке, Павел Андреевич. Настроение выросло. Долгополова благодарим за отпуск».

Я усмехнулся. Это был маленький уездный купеческий юмор, с которым Савельич работал со своими людьми двадцать лет. Экономика паузы.

Братья Кац приехали четвёртого декабря, в субботу, с двадцатью бочками керосина. Бочки – дубовые, по пять пудов каждая, с выжженным клеймом торгового дома «Братья Кац, Саратов». Сани – четверо, с тройками. Возниц – шестеро. Всё это к воротам склада за управой подъехало в полдесятого утра, и звон бубенцов слышен был с Соборной площади.

Сам Соломон приехал с братом на отдельной лёгкой кибитке, в чёрном полупальто и тёмной шапке. Натан рядом с ним, привычно быстрый, с портфелем. Они поднялись в мой кабинет через пятнадцать минут.

– Павел Андреевич.

– Соломон Исаакович. Натан Исаакович. Очень рад.

– Мы тоже.

Соломон, как всегда, говорил скупо. Натан сразу перешёл к делу:

– Павел Андреевич, слушайте, а вы не думаете, что хорошо было бы принять груз прямо сегодня, не откладывая до понедельника? Мы в Бережанске до вторника, но керосин на морозе стоять не любит. Бочки лучше сразу спрятать в тёплый склад.

– Думаю, Натан Исаакович. Сычёв сейчас распорядится.

Сычёв, который стоял у двери, уже расправлял рукава.

– Распоряжусь, Павел Андреевич.

– И ещё одно, Фёдор Игнатьич. Проверьте накладные: двадцать бочек по пять пудов – сто пудов керосина. По четыре копейки за фунт – восемнадцать тысяч копеек или сто восемьдесят рублей. Документы – в оплату в понедельник, через казначейство.

– Записано.

Сычёв вышел. Я налил братьям чаю сам.

– Ну, Павел Андреевич, – сказал Натан. – Как у нас идёт ваш проект?

– Идёт. С небольшой задержкой. Вчера казанский поставщик столбов расторгнул контракт. Гордеев.

Натан кивнул – быстро, без удивления.

– Слушайте, а вы не думаете, что это совсем не последний его ход?

– Не последний. Будут ещё.

– А на торжественной церемонии – сколько фонарей будет гореть?

– Либо двенадцать, либо половина, либо все тридцать, если успеем. Церемонию, скорее всего, придётся перенести на одиннадцатое декабря, в воскресенье после Николина дня.

Соломон, который до этого молчал, произнёс своё обычное короткое:

– Мы приедем.

– Вы на церемонию?

– Приедем. Это важно – для нас и для вас. Поставщик – всегда при клиенте в первый день. Потом можно не приезжать двадцать лет. В первый день – обязательно.

Я кивнул. Это было именно то отношение к деловым отношениям, которое я в двадцать первом веке называл «строить длинный клиентский путь» и по которому распознавал надёжных контрагентов среди быстро растущих конкурентов. В восемьсот восемьдесят первом году Соломон Кац формулировал ту же мысль короче и без англицизмов.

– Соломон Исаакович, Натан Исаакович. Ещё одно. Вы в прошлый раз упоминали долю в саратовском складе.

Натан поднял бровь. Соломон поставил стакан.

– Упоминали, – сказал Натан. – И?

– Я хочу об этом поговорить в марте. После первой партии кирпича. Не раньше. Если к марту наш кирпичный завод выдаст ожидаемое – у меня будут свободные пять тысяч рублей, которые я с удовольствием помещу в ваш склад. Двенадцать процентов годовых, как вы предлагали.

Соломон слегка улыбнулся – медленной своей улыбкой.

– Договорились.

– Договорились – это моё слово, Соломон Исаакович, – заметил я, – не моё и не ваше. Это ваше.

– Моё. Теперь наше.

Натан тихо хмыкнул.

– Слушайте, а вы не думаете, что это правильная деталь? Когда клиент начинает говорить на языке поставщика – это уже не договор, это союз.

– Думаю, Натан Исаакович.

Это был короткий маленький разговор. В нём не было никаких особых обязательств – только пожеланий и общего понимания. Но этот разговор в длинной перспективе стоил дороже, чем акт с Расторгуевым двухнедельной давности. Акт с Расторгуевым защищал меня от того, что против меня. Этот разговор строил то, что будет за меня.

Мы пожали руки. Братья уехали в гостиницу. Я остался в кабинете, и мне стало заметно теплее, чем час назад.

Пятого декабря, в воскресенье, после обеда, ко мне в кабинет пришёл Добросклонов. Не по расписанию. У него в руках была маленькая тетрадка.

– Павел Андреевич. Вот тут. Неприятно.

– Слушаю, Пётр Алексеич.

– В нижнем городе появились чужие. Приехали из Казани, числом трое. Поселились у Трофимовых (ночлежка на Рыбной, хозяин – не родственник нашего Трофимова, однофамилец). Уже неделю живут. Вчера начали посещать лавки: мясную Громова, сапожную Прокопчука, мелкую галантерею Чуприна. Заходят, покупают на гривенник, намекают на «покровительство» – за пять рублей в месяц.

– Вот оно что.

– Вот оно что, Павел Андреевич. Громов пришёл ко мне утром. Он по старой памяти платит Сапожникову – два рубля в месяц, неофициальный порядок, устоявшийся. Громов не хочет двойных платежей, а главное – не хочет казанских. Спрашивает: «Что делать?»

– Вы что ответили?

– Ответил: «Придёт голова, решит».

Я встал. Прошёлся по кабинету. Посмотрел в окно. На Соборной уже стояли шесть столбов, включая три до задержки и три после возобновления работ. Завтра Николин день, и на Соборной зажгутся первые двенадцать фонарей. А в нижнем городе – казанские, к которым я, городской голова, не могу прикоснуться напрямую, потому что в уезде в восемьсот восемьдесят первом году уголовный порядок держался не столько полицией, сколько негласным договором между старожилами, а старожил у нас был один – Сапожников, с которым у меня с мая был мирный договор.

Если казанские пришли – значит, бережанский преступный порядок, которым Сапожников держал город тридцать лет, дал трещину. И сейчас вопрос не в том, как я их уберу, а в том, разберётся ли Сапожников сам, и если разберётся – на каких условиях.

– Пётр Алексеич. Едем к Сапожникову. Сейчас. Оба.

Сапожников жил в подвальной каморке на Рыбной улице, под своей же мастерской (где он формально сапоги чинил – по два-три заказа в день, для отвода глаз). В каморке было тепло, накурено, полутемно. Одна сальная свеча. Стол с остатками щей, две миски, кружка. На стене – потрёпанная литография иконы Николая Чудотворца и – рядом – литография Императора Александра Второго с траурной лентой (висит со второго марта, с того самого первого дня после убийства, и Сапожников с тех пор её не снимал).

Сапожников сидел за столом. Лет ему было пятьдесят восемь, на вид – как нынешние шестьдесят пять: обветренный, с жёлтыми зубами, с руками, на которых недоставало двух пальцев – один на левой, один на правой (давние истории, о которых он никогда не рассказывал). Увидел меня, встал. Поклонился в пояс – как и полагалось в нижнем городе перед городским головой, даже если голова приехал не на церемонию.

– Павел Андреевич. В мою каморку. Честь.

– Честь у нас с вами взаимная, Никита Петрович. Садитесь. Разговор короткий.

Я сел напротив. Добросклонов остался у двери.

– Чужие в городе.

Сапожников кивнул. Не спросил – откуда узнали. Он, по всей видимости, сам уже знал.

– Трое. Казанские. Живут у Трофимовых. Пока – разведывают. Уже обошли четыре лавки.

– Никита Петрович. Что будете делать?

Он помолчал. Взял кружку, отхлебнул остывшего чаю. Поставил.

– Павел Андреевич. Позвольте уточнение. Я тридцать лет держу в Бережанске порядок. Мой порядок – не государственный, это я понимаю. Но он работает. У меня с вами договор с мая, который я держу. Ни одна вдова не обижена, ни один школьник не тронут, ни один торговец не разорён. Так?

– Так.

– Казанские этого порядка не знают. Им всё равно, чья вдова, чей школьник и чей торговец. Они приехали собирать «крышу» на столько, на сколько успеют собрать. Это другое поколение. Они без правил.

– Это я понимаю.

– Я буду разбираться сам. Это – моя работа, Павел Андреевич. Если я этого не сделаю, я перестаю быть собой. А если буду, то через несколько дней трое казанских поедут обратно, своим ходом, с предупреждением на будущее. Без убитых.

– Никита Петрович. Я вам доверяю. Одна просьба.

– Слушаю.

– Три дня вам. Не больше. Если через три дня они ещё в городе – Добросклонов входит с официальным арестом за подозрение в вымогательстве. Это уже плохо для вас: вмешательство полиции. Я бы этого не хотел. Поэтому – три дня.

– Договорились, Павел Андреевич. Три дня.

– И ещё. Ни одного трупа. Иначе и Добросклонов не поможет – губернская жандармерия сразу пришлёт следователя. У нас и без того скоро нервный период в декабре. Нам трупов не надо.

Сапожников помолчал. Он этот пункт не любил – чувствовалось по паузе. Но принял.

– Три дня. Без трупов.

Я встал. Он тоже встал.

– Счастливого Николина дня завтра, Павел Андреевич.

– И вам. Завтра – в какое время вы будете на Соборной?

– Ближе к шести вечера. Посмотрю, как загорится первый фонарь. Издали. Не хочу смущать гостей нижним городом.

– Разумное решение.

Мы с Добросклоновым вышли. На улице стемнело. В нижнем городе был тот особенный зимний вечерний воздух, в котором пахло дровяным дымом из бедных печек, подморозившейся грязью и иногда – далёкой речной свежестью с Волги, которая уже почти встала, но ещё дышала.

* * *

Никита Петрович Сапожников сидел за столом ещё минут десять после того, как голова и пристав ушли. Не ел. Не пил. Смотрел на литографию Императора с траурной лентой.

Он думал о том, что пятого декабря восемьсот восемьдесят первого года в его жизни сложилась редкая расстановка: городской голова лично приехал к нему в каморку, чтобы попросить навести порядок; а он, старый человек, сидел в этой каморке и взвешивал, как именно навести порядок по правилам, которые он сам для себя установил тридцать лет назад.

Правила были простые. Не убивать, если можно не убивать. Не трогать женщин, кроме тех, кто сам лезет в дело. Не отнимать у бедных последнего. Не брать с тех, кто учит детей или лечит больных. Не связываться с казёнными людьми. Правила эти были не христианские и не законные, они были его собственные, выработанные двадцатилетней работой в уезде, где договор с людьми важнее договора с богом.

Казанские этих правил не знали. Они их не соблюдут. Они будут брать с учителей, с вдов, с бедных. Они будут угрожать, потом бить, потом убивать. Это Сапожников видел в других городах – в Нижнем в семьдесят шестом, в Симбирске в семьдесят девятом. В бережанском деле он этого не допустит.

Он встал. Подошёл к шкафчику, где хранилась одежда. Достал длинное тёмное пальто (старое, но крепкое), шапку, перчатки. Натянул сапоги.

Завтра утром он пойдёт к Трофимовым. Лично. Один. Без людей. С трёх шагов объявит казанским: «Ребята, вы уезжаете сегодня же, своим ходом, со всеми вещами. Если до полудня не уедете – будет разговор. Выбирайте».

Двое из трёх, вероятно, уедут. Один, наверное, – нет. С ним будет разговор. Один удар – не убивающий, но разъясняющий. После этого уедет и он.

Три дня может даже не понадобиться. Одного может хватить.

Сапожников задул свечу. Вышел из каморки в свою сапожную мастерскую, где у стены стоял старый верстак и пахло кожей и варом. На верстаке лежали незаконченные сапоги купеческого ученика – заказ, который Сапожников пообещал закончить к Рождеству.

Закончит. Он всегда заканчивал.

В пять часов вечера пятого декабря я с Савельичем и Добросклоновым обходил Соборную. Темнело. Мороз немного пощипывал щёки. На обеих сторонах улицы стояли двенадцать новых столбов с чёрными фонарями. Остальные восемнадцать ждали доставки столбов из Тихой Пристани (семь уже пришли, двенадцать ещё в дороге) и будут установлены до семнадцатого декабря.

Завтра – Николин день. Официальная церемония была запланирована на половину шестого вечера: молебен, слово головы, зажжение двенадцати фонарей, небольшой приём у Серафима в приходских палатах. Я писал приглашения всю неделю – гласные, купечество, духовенство, братья Кац (которые сами вызвались), члены управы, Хомутов (специально приедет из Глинок), Белкин (как выдающийся молодой адвокат), вдова Рязанцева Варвара Алексеевна.

С Варварой мы не виделись с восемнадцатого сентября, с утра на крыльце управы. Два с половиной месяца. Она пришлёт вежливую записку, или не пришлёт – я не знал. Приглашение я отправил сам, через Сычёва, три дня назад. Ответа не было.

Савельич проверил кронштейны на первых четырёх столбах. Повернул винты регулировки на двух фонарях (винт разболтался на морозе). Добросклонов записал номера столбов в свою тетрадь.

– Пётр Алексеич, – сказал я. – Пробный фонарь. Первый. Сегодня – для нас троих. Завтра – для города.

Савельич усмехнулся:

– Павел Андреевич. Вы сами или нам дать?

– Сам.

Я взял у Савельича специальную лучину – лучше тонкую, длинную, с пропитанной воском верхушкой. Зажёг её от спички (спички у меня были в кармане, казанского производства, «серные», с характерным едким запахом при поджигании). Поднял лучину. Открыл люк у нижнего фонаря первого столба. Уровень керосина был полный – Савельич заправил час назад из первой бочки Кацев. Внутри – фитиль, ровный, обрезанный на нужную длину.

Я поднёс лучину к фитилю. Подержал секунду. Фитиль схватился с лёгким шипением – так, как ловится на керосин хорошего сорта, саратовский, первого отжима, четыре копейки за фунт.

Я закрыл люк. Отошёл на три шага.

Через окошко в медной оправе поднимающийся огонь устоялся до ровного, жёлтого, слегка колеблющегося от слабого вечернего ветра пламени. Оно было не очень ярким – освещало примерно круг радиуса в четыре сажени. Но оно было настоящим. Живым. Оно освещало заснеженный булыжник Соборной, часть чугунной ограды церкви, край моего собственного правого рукава.

Савельич смотрел на фонарь. Добросклонов смотрел. Я смотрел.

– Красиво, Павел Андреич, – произнёс Савельич.

– Красиво, – согласился Добросклонов.

Я ничего не ответил. В эту минуту слов у меня не было.

В Нижнеярске в двадцатом году Ракитин открывал пятый мостовой переход через городской канал. Церемония была на сорок человек, с шампанским, с фотографом, с представителем губернатора. Я тогда сказал четырёхминутную речь о модернизации инфраструктуры и перерезал ленту. Было приятно, но ничего особенного.

Сейчас, на Соборной улице Бережанска в двадцать седьмом году правления покойного Александра Второго (то есть уже в первом году правления Александра Третьего), стоял один горящий фонарь. Трое взрослых мужиков в тулупах и шинели смотрели на него. Гремели далёкие сани на Торговой. Пахло дровяным дымом из окрестных труб. И у меня внутри было отчётливое, тихое, совершенно конкретное ощущение: это работает.

Это был не мост, который через двадцать лет переделают. Это был фонарь, который будет стоять на этом углу ещё, по крайней мере, лет тридцать. Его будут менять на газовый в нулевых годах двадцатого века, потом на электрический в десятых. Но эта опора, этот столб, этот угол – останутся. И каждый вечер кто-то будет видеть на этом углу свет.

– Фонарь горит, Павел Андреич, – сказал Савельич.

– Горит.

Мы постояли ещё минуту. Потом Савельич пошёл к следующему столбу – проверять второй фонарь.

– Завтра – официальная церемония? – спросил Добросклонов.

– Завтра, Пётр Алексеич. В половине шестого. Приглашённых человек пятьдесят. Молебен у Серафима, моё слово, зажжение двенадцати фонарей, приём в приходских палатах.

– Приходите, Варвара Алексеевна?

Я посмотрел на него. Добросклонов, глядя чуть в сторону, вежливо пуговицу на верхней петле своего мундира тронул. Это был его обычный знак – «я понимаю больше, чем говорю, но ничего дурного».

– Она получила приглашение, Пётр Алексеич. Ответа пока нет.

– Ясно, Павел Андреевич.

Он больше ничего не спросил.

Мы обошли оставшиеся десять столбов. На каждом проверили крепление, регулировку фитиля, состояние стекла, количество керосина. Савельич сделал пометки в тетрадке. К семи вечера мы закончили. Я отпустил бригаду – они шли ужинать в «Волгу».

Я пошёл домой пешком, через Соборную, мимо первого горящего фонаря. Он всё ещё горел – ровно, тихо, по-домашнему. За углом у собора начиналась обычная зимняя темнота Бережанска, и эта темнота казалась более тёмной, чем обычно, из-за контраста.

Завтра в половине шестого на этой улице одновременно зажгутся двенадцать фонарей. На Соборной площади, у главного собора, у ограды церкви, у моего дома (один из двенадцати поставлен ровно напротив моих ворот – Савельич специально, с моего молчаливого одобрения). Пятьдесят приглашённых выйдут из приходских палат после молебна. Кто-то, может быть, Варвара Алексеевна Рязанцева, будет в толпе – а может быть, не будет. Сапожников будет смотреть издали, как обещал. Казанские, если Сапожников справится за сутки, уже уедут. Если не справится – завтра ещё будут в городе, под моим приглашением на торжество никто их не позвал, но по улицам они ходить могут.

Две тени висели над завтрашним днём: моя неопределённость по Варваре и неопределённость Сапожникова по казанским. Третья тень, которую я не видел, но о которой догадывался, – Петербург, где в министерстве Мальцев уже, вероятно, получил документы от Петра Гордеева и писал первый запрос.

Я дошёл до дома. Николай в кабинете наверху, как обычно, занимался. Я поднялся, разделся, сел за стол в своём кабинете, открыл рабочую тетрадь. Написал: «6.12.1881 – Николин день. Церемония освещения. Двенадцать фонарей. Программа готова. Приход Варвары – под вопросом. Сапожников – в работе. Завтра поймём, как всё сошлось».

Закрыл тетрадь.

Задул свечу.

Посмотрел в окно.

Напротив ворот моего дома на Соборной стоял четырнадцатый из зажжённых сегодня фонарей. Он горел ровно и спокойно, как будто всегда тут стоял. Я смотрел на него минуты две. Потом лёг.

В эту ночь я спал хорошо. Это было, пожалуй, первое за две недели – после провокации восемнадцатого ноября – спокойное засыпание. Я его себе заслужил.