Текст книги "Оттепель (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

– Александр Михайлович, – сказал Сталин. Он сидел у окна с газетой «Правда» за шестнадцатое число, которую читал не потому, что там было что-то новое, а потому что раз в неделю полезно посмотреть на войну глазами собственной газеты, чтобы понять, что видит человек на улице, и не слишком ли то, что он видит, отличается от того, что есть.

– Товарищ Сталин, я хотел поговорить до завтрашнего совещания. Не при командующих.

Сталин кивнул. Снял очки, протёр, надел. Отложил газету.

– Садитесь.

Василевский сел. Папку положил на колени, но не раскрыл. Это была не та папка, в которой лежал приказ, – тот, подписанный двенадцатого мая, давно лежал в сейфе и ждал даты. Эта папка была другая: сводка готовности фронтов, собранная за последнюю неделю из шифровок, из телефонных разговоров с начальниками штабов, из докладов тыловых служб. Цифры, от которых зависело, когда подписанный приказ станет действующим.

– Завтра приезжают Конев и Рокоссовский, – сказал Василевский. – Кирпонос доложит по ВЧ. Перед тем как они сядут за стол, мне нужно знать, что вы хотите от них услышать.

Сталин посмотрел на него внимательнее. Месяц назад Василевский не стал бы задавать такой вопрос – пришёл бы с повесткой, согласовал бы, ушёл. Сейчас он пришёл не с повесткой, а с вопросом, и в этом была разница, которую Сталин отметил и которой был, пожалуй, доволен.

– Я хочу услышать одно слово, – сказал Сталин. – Дату. Всё остальное мы решили в мае.

– Вот о дате я и пришёл.

Василевский раскрыл папку. Три листа, три столбца: Конев, Рокоссовский, Кирпонос. Напротив каждой фамилии – строчки: артиллерия, боеприпасы, переправочные средства, инженерная подготовка, разведка, маскировка. И в правом столбце, красным карандашом, – даты готовности.

– Конев, – начал он, и голос его при этом изменился, стал суше, штабнее, потому что Василевский, переходя от разговора к докладу, менял регистр так же естественно, как пианист меняет педаль. – Конев будет готов к двадцатому июня. Артиллерия на позициях, боеприпасы завезены, переправочный парк собран. У него один нерешённый вопрос: нестандартный вариант, который вы у него потребовали в марте. Он нашёл человека и место. Подробности, я думаю, он завтра доложит сам, ему важно это рассказать лично.

– Хорошо. Рокоссовский.

– Рокоссовский привезёт обновлённую карту. – Василевский чуть помедлил. – Карта хорошая. Он работал над ней два месяца, и я видел промежуточные варианты, и каждый следующий был точнее предыдущего. Но у него осталась одна неопределённость, и она его тревожит.

– Какая.

– Девятнадцатая танковая дивизия. В апреле она стояла в Барановичах, двести километров от фронта. По последним данным, она, возможно, ближе. Если это подтвердится, время подхода немецких резервов к выступу сокращается вдвое. Рокоссовский не начнёт, пока не будет уверен, где она стоит. Он прав. Весь его план держится на том, чтобы замкнуть кольцо раньше, чем подойдут резервы. Если танковая дивизия в восьмидесяти километрах, а не в двухстах, арифметика другая.

Сталин встал. Подошёл к карте на стене, той самой, на которой в марте Василевский чертил карандашные линии от Кременчуга к Запорожью. С тех пор карта обросла новыми пометками: синие прямоугольники немецких дивизий, красные стрелки, пунктиры. Живая карта, которая менялась каждую неделю.

– Когда Рокоссовский будет готов?

– Готов он к двадцать пятому. Может быть, к двадцать восьмому – если захочет ещё неделю на доразведку. Знаю его: захочет.

– Кирпонос.

Василевский закрыл папку. Не потому что данные кончились, а потому что дальше начиналось то, о чём цифры говорили хуже, чем слова.

– Кирпонос – самый тяжёлый. Переброска к Запорожью идёт, маскировка пока работает, немцы смотрят на Кременчуг. Но у него две проблемы. Первая – надувные лодки. Из тысячи двухсот, которые заказаны, поступило семьсот. Остальные обещают к двадцатому июня. Без лодок через Днепр у Запорожья не переправиться – там пороги, течение, понтон не поставишь, пока не зацепишься за тот берег. А зацепиться можно только на лодках.

– А вторая?

– Вторая – сапёрное имущество. Понтоны, тросы, якоря для работы на островах. Поступает с задержкой, потому что тот же завод снабжает Рокоссовского, и приоритет до сих пор стоял на нём. Я перераспределил на прошлой неделе, но эффект будет через две-три недели, не раньше.

– Когда Кирпонос будет готов.

Василевский посмотрел ему в глаза. Не для эффекта – просто потому, что следующая фраза была той, ради которой он пришёл вечером без вызова, и ради которой не хотел говорить это при командующих.

– Начало июля. Если лодки придут в срок – первые числа. Если задержка – пятое, шестое.

Пауза. Сталин стоял у карты, Василевский сидел у стола. Между ними – три метра паркета и два с половиной месяца работы, от карандашной надписи на полях до этой минуты.

– То есть, – сказал Сталин медленно, – приказ подписан в мае, а воевать мы начнём в июле.

Это был не упрёк. Это был вопрос, и Василевский его услышал как вопрос, и ответил не оправданием, а объяснением, потому что между одним и другим – пропасть, и Шапошников когда-то сказал ему, что человек, который оправдывается перед Сталиным, уже проиграл, а человек, который объясняет, – ещё нет.

– Приказ определил, куда бить. Не когда. «Когда» зависит от вещей, которые в мае ещё не существовали. Лодки ещё не были на заводе. Карта Рокоссовского ещё не была дочерчена. Берёзов у Конева ещё не нашёл свой участок на Двине. Всё это появилось за последние две недели, и всё это приближает нас к дню, который мы пока не можем назвать, потому что последний элемент – Кирпонос – ещё не на месте.

Он замолчал. Потом добавил тише, и в голосе его было что-то, чего месяц назад не было, – не уверенность, а спокойствие, которое бывает у человека, знающего, что он сделал всё, что мог:

– Борис Михайлович мне однажды сказал: план без срока – мечта, срок без плана – преступление. У нас есть план. Срок придёт, когда Кирпонос скажет «готов».

Сталин молчал. Смотрел на карту, на три направления, на стрелки, которые через месяц станут колоннами, переправами, людьми в лодках на ночной воде. Потом отошёл от карты, сел за стол, взял карандаш, повертел в пальцах. Не свой – тот, Василевского, с зелёной полоской, который стоял в стакане с марта.

– Александр Михайлович. Завтра на совещании я спрошу у каждого одно и то же: дата. Конев назовёт июнь. Рокоссовский скажет – когда подтвердит разведку. Кирпонос попросит ещё две недели. И я буду молчать и слушать, и они будут думать, что я недоволен, потому что в марте мы говорили про весну, а сейчас уже лето. Пусть думают. Пусть каждый из них придёт завтра с ощущением, что он должен объяснить мне, почему ещё не готов. Это ощущение сделает их честнее, чем любой мой вопрос.

Василевский слушал. Сталин положил карандаш обратно в стакан.

– А вам я скажу сейчас, чтобы завтра вы это знали и они не знали: я не тороплю. Три фронта пойдут одновременно – по последнему. Если последний – Кирпонос, значит, ждём Кирпоноса. Конев и Рокоссовский используют оставшиеся недели на то, на что жаловались в марте: доразведка, маскировка, подготовка нестандартных вариантов. Каждый лишний день до начала – это день, в который мы знаем больше, а они копают меньше, потому что Гальдер думает, что лето пройдёт тихо.

– Гальдер копает, – заметил Василевский.

– Гальдер копает оборону. Оборону копают, когда не ждут удара скоро. Когда ждут скоро – не копают, а стягивают резервы. Пока Гальдер копает – он нас не ждёт. Пусть копает. Чем глубже вкопается – тем больше людей привяжет к траншеям, и тем меньше останется для контрудара, когда Рокоссовский замкнёт кольцо.

Василевский кивнул. Это было то, чего он ожидал, и одновременно то, чего он боялся не услышать, потому что альтернативой было «торопите Кирпоноса», а торопить Кирпоноса означало ломать маскировку, и маскировка на южном направлении была тем единственным, что отделяло замысел от провала.

– Понял, товарищ Сталин. Завтра к десяти?

– К десяти. Рокоссовский пусть привезёт карту. Хочу видеть каждый пулемёт, как обещал.

Василевский встал. У двери остановился – привычка, оставшаяся с марта, – но на этот раз не потому, что хотел что-то добавить, а потому что добавить было нечего, и остановка была уже не нерешительностью, а ритуалом, как остановка дирижёра перед тем, как опустить палочку.

– Спокойной ночи, товарищ Сталин.

– Спокойной ночи, Александр Михайлович.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре – быстрые, лёгкие, другие, чем два месяца назад. Василевский уходил человеком, который знает, что завтра будет трудный день, и который к трудному дню готов, и которому от этой готовности не легче, но спокойнее.

Сталин остался за столом. За окном – майский вечер, поздний, почти белый; в конце мая в Москве темнеет медленно, нехотя, как будто день не хочет отдавать город ночи. Фонари в кремлёвском дворе ещё не горели. Часовой у башни стоял на месте, в косом свете, который шёл непонятно откуда – то ли от заката, то ли от фонарей за стеной. Тополиный пух плыл в воздухе, медленный, невесомый, белый на сером.

До начала – пять недель. Может быть, шесть. Пять недель, в которые Конев будет ждать, и Рокоссовский будет считать, и Кирпонос будет принимать лодки на берегу Днепра, по ночам, без фонарей. Пять недель тишины, которая на фронте выглядит как бездействие, а в штабе – как работа, и разницу между одним и другим знают только те, кто читает сводки.

Сталин взял папку Василевского. Раскрыл. Три столбца, три фамилии, три набора цифр. И в правом углу, красным карандашом, три даты, из которых самая поздняя – начало июля.

Начало июля. Год и десять дней после двадцать второго июня. В той истории, которую он помнил, в начале июля сорок второго немцы шли на Сталинград и на Кавказ, и Красная армия отступала, и отступление это продолжалось до ноября. Здесь в начале июля сорок второго Красная армия пойдёт вперёд. Если пойдёт. Если Кирпонос скажет «готов». Если лодки приедут. Если Рокоссовский найдёт свою танковую дивизию. Если Берёзов уложит гать. Если, если, если.

Глава 16
Крит

Пятнадцатого июня сорок второго, в восемь утра, адмирал Анджело Иачино стоял на ходовом мостике линейного корабля «Витторио Венето» и пил чёрный кофе из фарфоровой чашки, которую вестовой Тавьяни подал ему так же, как подавал последние двадцать лет в любых широтах: чашка была нагрета до сорока двух градусов, серебряная ложка лежала на блюдце, кубик сахара – отдельно. Это правило держалось в итальянском флотском быту независимо от наличия топлива, исхода кампании, присутствия противника на горизонте и политической погоды в Риме. Кофе пили все, кроме Дуче, который кофе не любил и пил молочный «капучино» – что Иачино про себя считал недостатком характера, хотя вслух никогда не произносил.

Мостик был полон людей. Капитан корабля капитан ди вашелло Сицини стоял слева, у переговорных труб, в новом тропическом кителе, с парой золотых эполет, за два года войны не пожелтевших от солнца, потому что Сицини в море на солнце не выходил, командуя линкором с мостика. Начальник штаба соединения капитан ди фрегата Малькиа – справа, у штурманского стола, в той же форме, но с папкой под мышкой, в которой лежали оперативная карта, шифровальные таблицы и тетрадь для записи приказов. Офицер связи лейтенант ди вашелло Балларди занимал место у радиостанции, в наушниках, с карандашом в правой руке. Главный артиллерист корабля капитан ди корветта Мансина – у репитера дальномера, в очках с трещиной в левой линзе, оставшейся от вчерашнего шторма, которую он не заметил или решил не замечать. Старший рулевой Перрейра стоял у компаса, босой по адмиральскому распоряжению (Иачино считал, что в жаркий день обувь притупляет реакцию рулевого, и за это правило в Супермарине над ним посмеивались, пока не привыкли). И ещё семь человек – наблюдатели, дублёры, флаговый офицер, посыльный.

Все смотрели не на Иачино, а вперёд, на ост. Там, в пятидесяти восьми милях, шёл британский конвой «Виго» и его боевой эскорт.

Координаты получены за полчаса до рассвета: тридцать четыре градуса двенадцать минут северной широты, двадцать пять градусов сорок минут восточной долготы, в пятидесяти милях к юго-востоку от Крита. Сводный британский ордер: восемь крейсеров под общим командованием контр-адмирала Виана, двадцать шесть эсминцев, одиннадцать торговых судов с грузами для Мальты, и старый линкор «Сенчурион», переоборудованный под обманку – без главного калибра, с деревянными бутафорскими стволами в башнях, рассчитанный на то, чтобы итальянская авиация в полёте приняла его за «Кинг Джордж V» и сбросила торпеды на ложный линкор, оставив настоящие крейсеры в покое. Итальянская морская разведка про «Сенчурион» знала с апреля. Чертёж переделки прислал агент в Александрии, оплаченный в египетских фунтах через банк в Бейруте. И это знание было одной из тех мелких выигрышных позиций, в которых Иачино сегодня находился, и которых у него за два года средиземноморской войны ни одной не было.

Сегодня их было четыре.

Первая. На «Витторио Венето» работал немецкий радар FuMO-27 «Веспе», установленный в апреле бригадой инженеров миссии Вайхольда и обкатанный на двух учебных стрельбах в Ионическом море в мае. Дальность сорок миль по линкору, тридцать по крейсеру, восемнадцать по эсминцу. Точность по углу – полградуса. До этого радара итальянский флот в дальнем бою на стрельбу садился вслепую: поправки на дальность снимал визуально с дальномера системы Голландезе, и в ночном бою, в дымке, или при умелом маневрировании противника весь огонь шёл в облако, на удачу. С «Веспе» поправки шли с прибора, и на расстоянии в восемнадцать миль итальянские орудия укладывали залп в эллипс рассеивания диаметром двести пятьдесят метров. Это меняло суть дальнего боя.

Вторая. Бункеры заправлены до клапана. Тридцать тысяч тонн дизельного топлива и десять тысяч мазута, доставленные в Таранто в апреле и мае немецкими танкерами из черноморского резерва, по соглашению, подписанному в Риме в феврале. До этого у итальянского флота был тарифный паёк: двое операционных суток в месяц, не больше, и каждый час выхода в море требовал санкции Супермарины с указанием расхода в кубометрах. Сейчас Иачино мог идти двое суток на восемнадцати узлах, иметь обратный путь без расчёта на катер от берегового резерва, и при необходимости задержаться в море ещё на двенадцать часов для преследования. Это меняло суть оперативной свободы.

Третья. Над головой работала Luftflotte 2. Кессельринг с критских аэродромов, с Малеме и Гераклиона, поднимал волны в координированном расписании, согласованном на штабном уровне в новом совместном центре «Сюдзее» в Риме, куда садились вместе представители Кригсмарине, Regia Marina, Luftwaffe и Regia Aeronautica и писали единый план, а не разрозненные приказы «по возможности», как было до сих пор. Сегодня в восемь утра уже прошла первая волна – двадцать восемь Ju 88 KG 54 атаковали крейсера эскорта; в десять подойдёт вторая, StG 3 со Stukas с Крита; в двенадцать – третья, итальянские торпедоносцы 132° Aerosiluranti на SM.79 с Сицилии. Каждая волна знала, где она в общем расписании, чего ждать от соседних родов сил, куда отворачивать после удара. Это меняло суть авиационной поддержки.

Четвёртая. Полномочия. В верхнем кармане кителя у Иачино лежал приказ от десятого июня, подписанный Дуче и согласованный – что было особенно важно – лично с рейхсканцлером в Берлине через военно-морскую миссию Вайхольда. Приказ был короткий, в три фразы: «Уничтожить британское оперативное соединение в районе восточнее Крита. Ограничения по риску капитальных кораблей сняты. Ответственность принимается на политическом уровне». Это был тот приказ, который Иачино за всю войну не получал ни разу. Каждая его предыдущая операция шла под скрытым ограничением: нельзя терять «Литторио»-класс, нельзя ввязываться в бой при численном перевесе противника, нельзя подходить ближе двадцати миль к зонам, где может появиться авианосная авиация, нельзя задерживаться в Восточном Средиземноморье долее тридцати часов из-за топлива, нельзя нельзя нельзя. После «Бисмарка» Гитлер этот ряд запретов распространил на все крупные надводные операции стран Оси. Муссолини, нуждавшийся в немецкой поддержке, его принял. Сейчас этот ряд снят – все четыре «нельзя» вычеркнуты одним приказом. Иачино мог принимать решения как военный, а не как заложник чужого политического расчёта.

Эти четыре изменения он перечислял про себя не для куража, а для контроля: чтобы убедиться, что ни на одно из них он не положился сверх меры, и чтобы спланировать ход операции с поправкой на каждое.

В десять минут девятого Балларди доложил с радиостанции:

– Сигнал от Кессельринга, господин адмирал. Вторая волна – поднята с Малеме. Цель – головные крейсеры эскорта Виана. Подход через сорок минут.

– Принято.

В девять часов поступила радиограмма из Таранто. Соединение вице-адмирала Бергамини – линкоры «Андреа Дориа» и «Кайо Дуилио», крейсеры «Гарибальди» и «Дюка ди Аоста», восемь эсминцев – заняло свою позицию на юге, в сорока милях ниже британского ордера. Бергамини шёл медленнее, на двенадцати узлах, экономя топливо для боя, и должен был выйти на огневую дистанцию к четырнадцати ноль-ноль, через час после расчётного начала боя. Это была вторая челюсть клещей. Виан про неё пока не знал.

В девять тридцать пять Балларди принял ещё одну радиограмму. На этот раз от Дёница. Подводная позиционная группа «Норд» – U-77, U-205, U-453, плюс четыре итальянские лодки класса «Маркони» – заняла позиции в шестидесяти милях восточнее британского ордера, на путях возможного отхода Виана к Александрии, и готова атаковать к двенадцати часам. Третий зуб гребёнки. Виан про это тоже не знал.

Иачино подошёл к штурманскому столу. Малькиа карандашом отмечал на карте предполагаемый курс британцев, исходя из последних радиоперехватов открытых передач – британские флотские офицеры в эфире держали себя свободно, потому что считали, что итальянская радиоразведка отстаёт; в реальности она не отставала, и Виан этого не понимал.

– Малькиа. Какой у Виана горизонт.

– Горизонт пятнадцать миль, господин адмирал. Туман к восьми сошёл, видимость ограничена дымкой.

– Расстояние до его флагмана.

– Пятьдесят шесть миль, и сокращается со скоростью в семнадцать узлов суммарного хода. К полудню сойдёмся на двадцать пять.

– На двадцать пять – встаём в боевой порядок: «Витторио Венето» головным, «Литторио» в кильватер, тяжёлые крейсеры «Триест» и «Больцано» – в правом дозоре, лёгкие – в левом, эсминцы по охранению. На двадцати одной миле – открываем огонь главным калибром по флагману Виана. На восемнадцати – переходим на сосредоточенный огонь по крейсеру и параллельно лёгкие крейсеры берут конвой. Виану из этой позиции не уйти, потому что Бергамини на юге, а лодки на востоке. Если он пытается рвать дистанцию и идти на ост – попадает в Дёница. Если разворачивается на запад – упирается в Бергамини. Если на север – в нас. Передайте план командирам.

– Понял.

Иачино помолчал. Потом добавил:

– И ещё. Если Виан попытается уйти любой ценой и бросит конвой – я конвой не упускаю. Лёгкие крейсеры и эсминцы на конвой, тяжёлые остаются с Виановыми крейсерами. Идём за ним до Александрии, если потребуется.

Малькиа поднял глаза от карты. На его лице на секунду появилось то выражение, которого Иачино у штабного офицера не помнил.

– Я понял, господин адмирал.

В девять сорок две Балларди начал переводить открытый эфир. Британские крейсеры в ордере Виана работали на боевой частоте без шифрования, потому что в скорости передачи это было быстрее, а до итальянской радиоразведки им дела было мало. Но итальянский лейтенант, окончивший мореходное училище в Сан-Бенедетто и год преподававший там же английскую морскую терминологию, английский знал лучше, чем средний британский лейтенант – итальянский. Он переводил почти синхронно.

– «Гермиона» вызывает «Клеопатру». Получили бомбу в кормовое отделение, пожар в погребе номер три, локализуем. Скорость двадцать узлов. Запрашивают разрешение оставить ордер.

– «Бирмингем» имеет крен три градуса, водотечность в носовом отсеке, насосы справляются.

– «Клеопатра» – флагман. Виан удерживает ордер. Запрашивает аэроразведку из Малеме на западные подходы. Ему ответят, что Малеме в наших руках с мая прошлого года.

Балларди улыбнулся, не отрываясь от наушников.

– Малеме в наших руках, – повторил Иачино. – Хорошо.

В десять часов прибыла вторая авиационная волна Кессельринга. Иачино её не видел: она шла на двух тысячах метров, в облачности, заходя со стороны Крита. Через семь минут на радиостанции пошёл шум – открытые передачи британских боевых частот стали отрывистыми, голоса командиров крейсеров слились в общую перепалку.

– «Гермиона» получила вторую бомбу, в машинное отделение. Пожар в кочегарке. Скорость падает.

– «Бирмингем» – попадание в надстройку, мостик повреждён.

– «Эвриалус» атакуется торпедоносцами.

– Виан передаёт всему ордеру: курс ост, скорость предельная.

Иачино смотрел на горизонт через бинокль. Британский ордер ещё не был виден – пятьдесят миль с зыбью три балла дают далёкий горизонт только для радара. Но дым после авианалёта уже виделся: тонкая чёрная нить на ост-зюйд-ост, поднимающаяся к перистым облакам.

В десять сорок Малькиа доложил, что радар «Веспе» взял первую цель.

– Дальность сорок две мили, пеленг сто двенадцать.

– Сопровождать. Снимать поправки каждые две минуты.

В одиннадцать тридцать на горизонте появились первые мачты. Сначала одна, потом две, потом строй. Силуэт «Сенчуриона» в центре – рослый, высокий, обманчивый, в профиле «Кинг Джордж V», который при ближайшем рассмотрении ничего, кроме обмана, не нёс. Слева от него – «Клеопатра», флагман Виана, с поднятым адмиральским флагом, который Иачино видел даже отсюда. Справа – «Дидо» и «Аретьюза». Эсминцы по охранению, дым их труб смешивался в общий шлейф.

В одиннадцать сорок «Витторио Венето» открыл огонь главным калибром.

Первый залп был пристрелочный – три ствола из носовой башни А, с понижением в один сектор. Орудия 381 мм, длина ствола пятьдесят калибров. Расход пороха на ствол – четыреста двадцать килограмм. Звук был такой, какого Иачино за двадцать пять лет службы не разучился слышать: глухой, низкий, с дрожанием палубы под ногами – и одновременно с тем коротким, едва уловимым сосущим звуком в горле, который бывает у каждого, кто на боевом корабле в бою и кому в этот момент думается о том, что снаряд тоже пошёл.

Пристрелочный – недолёт тысячу метров от «Клеопатры». Водяные столбы поднялись на тридцать метров, не выше мостика крейсера. Малькиа снял поправку, передал Мансине. Второй залп – шесть стволов, с поправкой плюс пять тысяч и левее три деления – лёг с перелётом триста метров. Третий лёг рядом, в сорока метрах: водяные столбы поднялись выше мостика, на пятьдесят метров, и обрушились на крейсер дождём раскалённых осколков. Четвёртый – попал.

Один снаряд из шести. Калибр 381 миллиметр, вес восемьсот восемьдесят пять килограммов, бронепробиваемость на двадцати тысячах метров – четыреста тридцать миллиметров горизонтальной брони. У «Клеопатры» горизонтальной брони было пятьдесят. Снаряд прошил её сверху, через надстройку, через вторую палубу, через первую, и взорвался в погребе боезапаса носовой башни. Взрыв был такой, который на расстоянии восемнадцати миль виделся ясно, без бинокля: яркая вспышка под мостиком крейсера, столб огня выше мачт, второй взрыв – детонация остального боезапаса, – и через шесть секунд вместо «Клеопатры» на горизонте было облако чёрного дыма с красным основанием, медленно расплывающееся над морем.

– Прямое попадание, – доложил Мансина с дальномера. – «Клеопатра» взорвалась.

Иачино опустил бинокль. Посмотрел на Малькиа. Не сказал ничего. Малькиа кивнул и передал в башни:

– Поражение. Цель – «Дидо».

В одиннадцать сорок шесть Балларди доложил с радиостанции. Голос Виана из эфира исчез одновременно с гибелью «Клеопатры». Командование принял командир «Дидо» капитан Маккол, и его первая команда в открытом эфире была: «Курс ост, скорость предельная, всем кораблям отрыв».

– Малькиа. Не отпускаем.

– Понял.

«Витторио Венето» прибавил два узла. «Литторио» в двух кабельтовых сзади последовал. Два линкора, в строю кильватера, на двадцати трёх узлах, шли на ост-зюйд-ост, наперерез отступающему британскому соединению. Тяжёлые крейсеры «Триест» и «Больцано» обошли их справа, разрывая дистанцию для собственного огня по британским эсминцам.

В двенадцать ноль пять прибыла третья авиаволна – итальянские торпедоносцы 132° Aerosiluranti, двадцать четыре SM.79 со Сицилии, под прикрытием «Реджиане» Re.2001. Они зашли с северо-востока, низко над водой, на пятидесяти метрах. Британские зенитки открыли огонь, но строй уже был ослаблен предыдущими волнами, и плотности заградительного огня, какая была у не повреждённого ордера утром, теперь не было.

Иачино с мостика видел, как зашли торпедоносцы – двенадцать справа, двенадцать слева, в две группы, – как они сбросили торпеды на дистанции восьмисот метров от целей, как развернулись и ушли на ост. Через минуту начали попадать. Восемь торпед попали из двадцати четырёх, что было хорошим результатом для дневной атаки на двигающуюся цель.

«Гермиона», уже горящая после второй немецкой бомбы, получила третью торпеду в машинное отделение. Через четыре минуты опрокинулась и затонула.

«Бирмингем» получил одну торпеду в нос. Потерял ход, остановился, начал крениться.

«Эвриалус» получил две – в нос и в корму, – и переломился пополам. Нос затонул быстро, корма продержалась семь минут.

«Ковентри» получил одну, в машинное. Скорость упала до восьми узлов.

Из восьми крейсеров, вышедших с Вианом, к двенадцати двадцати на плаву и ходу осталось три: «Дидо», «Ньюкасл», «Аретьюза». Из этих трёх «Аретьюза» через десять минут получила торпеду от U-453, шедшего в перископной позиции в сорока милях к востоку.

В двенадцать тридцать «Витторио Венето» с дистанции девятнадцать миль накрыл «Сенчурион» залпом из всех девяти стволов главного калибра. Старый линкор, без главного калибра, без брони, сравнимой с линкорами его поколения, выдержал три попадания из девяти, после чего перевернулся. Это была ещё одна мелкая радость – Британия теряла даже свою обманку.

В тринадцать ноль пять с юга вышел Бергамини. Его линкоры открыли огонь по «Ньюкаслу» и «Дидо» с дистанции двадцать одна миля. На «Ньюкасле» через четыре залпа начался пожар на верхней палубе; на «Дидо» – повреждение машинного отделения и потеря хода.

Это были клещи, окончательно сомкнувшиеся.

К тринадцати тридцати Иачино получил сводку собственных потерь. «Тренто», шедший в правом дозоре с тяжёлыми крейсерами, был торпедирован британской подлодкой HMS Umbra – две торпеды в борт, машинное отделение затоплено, скорость пять узлов; эсминцы оттаскивали его на буксире на запад, к Криту, где можно было ждать спасения, но шансы были небольшие. На «Триесте» – пожар в кормовой зенитной батарее, локализован. На «Литторио» – одно попадание шестидюймовкой с британского эсминца в надстройку, без потерь личного состава. Один итальянский эсминец потоплен залпом «Дидо» в момент сближения, ещё два повреждены. Это была цена сегодняшнего дня. По итальянским меркам – приемлемая.

В четырнадцать ноль-ноль Иачино приказал прекратить огонь. На горизонте оставались только горящие, тонущие или потерявшие ход корабли противника, плюс несколько эсминцев, отходивших на ост на полной скорости в попытке прикрыть собой повреждённые крейсеры. Преследовать их не имело смысла – они дойдут до Александрии, потеряв ещё две-три единицы от лодок Дёница, но не больше. Главное было сделано: восточно-средиземноморское оперативное соединение Royal Navy в течение четырёх часов перестало существовать как боевая единица.

– Курс на Таранто, – сказал Иачино. – Через Восточный пролив. Идём не торопясь, шестнадцать узлов. Сегодня ночью пусть отдыхают, мы заслужили.

– Будет сделано, господин адмирал.

Иачино остался на мостике ещё час. Смотрел на горизонт, на тонкие чёрные дымы тонущих и горящих британских кораблей, и про себя пересчитывал не свои цифры, а британские. Из восьми крейсеров, вышедших с Вианом утром, на дне три: «Клеопатра», «Гермиона», «Эвриалус». Тяжело повреждены и потеряли ход «Бирмингем», «Дидо», «Ковентри», «Аретьюза». В составе боеспособной эскадры остался один – «Ньюкасл», и тот горит. Линкор-обманка «Сенчурион» – там же, на дне. Из двадцати шести эсминцев потеряно одиннадцать, повреждено четырнадцать, на плаву и в ходу – один. Из одиннадцати торговых судов конвоя потоплено или захвачено восемь, два горят без хода, одно успело развернуться обратно к Александрии в начале дня. Конвой не дойдёт; Мальта не получит ничего; через две недели гарнизон Мальты израсходует последние резервы и сдастся.

Это были его цифры, цифры Восточно-Средиземноморского флота Каннингэма, который сейчас в Лондоне, в Адмиралтействе, читал первые сигналы об этом дне и понимал то, что никто другой в Британии в эту минуту понять не мог: что произошло, и почему.

Каннингэм был его противником в Матапане, в марте сорок первого, когда за одну ночь, в ночном бою с радаром, которого у итальянцев не было, английский линкор «Уорспайт» с двух сторон закрыл строй итальянских крейсеров и за три минуты уничтожил «Зару», «Полу» и «Фьюме», без потерь со своей стороны. Каннингэм тогда написал в дневнике (Иачино прочитал в шестьдесят третьем, после посмертной публикации): «Это было то, ради чего британский флот существует двести лет». Сегодня, через пятнадцать месяцев, симметрия завершилась.

Только на матапанскую сторону весов в марте сорок первого лёг радар; на июньскую сторону весов сейчас лёг Бек.

Иачино вернулся в адмиральскую каюту. Тавьяни уже накрыл обед: салат из тунца с каперсами, паста с креветками, бутылка «Соаве» урожая тридцать шестого года, доставленная в Таранто специально для этого выхода. Иачино ел молча, вкус не различая, потому что в нём шла другая работа – не радости, а трезвого осмысления того, что значит для Италии этот день.

После обеда он вернулся на мостик. Малькиа его ждал с двумя радиограммами.

Первая – из Супермарины, от Риккарди, начальника штаба итальянского флота. Текст: «Поздравляю с историческим днём. Италия не забудет. Дуче передаёт личную благодарность. Возвращайтесь. Сухой док в Таранто готов к приёму повреждённых единиц». Иачино сложил листок, положил в верхний карман кителя, рядом с приказом от десятого июня.

Вторая – короткая и неподписанная, через военно-морскую миссию Вайхольда. Текст: «Поздравляю. Это меняет арифметику. Б.». Иачино прочитал её дважды, потом сложил и положил во внутренний карман, отдельно от первой.